кулаки и поцелуи

— Кис, я тебя, блять, ненавижу, — ладони Хенкина на секунду задерживаются у Ваниного горла, на пробу сжимают чуть сильнее, — очень-очень, — отпускает, позволяет вдохнуть и без того тяжело дышащему Кислову. Ладони уходят ниже, ощупывая податливое тело сквозь одежду. — Пиздишь, блондиночка, — выдыхает рвано прям в ухо это самое податливое тело, — бля буду, пиздишь, — и Боря искренне жалеет, что не придушил его только что насмерть. Киса лыбится, и лыбится абсолютно по-блядски, закусывая свою окровавленную губу, облизываясь в очевидном предвкушении, смотря на Борю своими глазами,  которые, сука, человеческому описанию попросту не поддаются. Огромные, хитрющие и слишком, слишком близкие, настолько, что последние Борины попытки в адекватные мысли обрывались на корню этими глазами. Сука, сука, с у к а. А ведь он даже не понял, как они из состояния драки вышли на это непотребство. Да и как они до драки дошли он, в целом, не понял тоже. Просто Киса, просто приехал заранее не в духе, просто доебался до какой-то мелочи, накрутил до ужаса и сам полез с кулаками. А ведь он обычно так не делает, это же обычно совсем ненормально. Но нет, сам полез, сам отхватил, сам, побитый, залез на Борины колени и сейчас так же сам лезет к Хенкину под одежду. И смотрит на него так. Невыносимо, просто, блять, невыносимо. На самом деле Киса отхватил не в сухую, и у Бори на некоторые Ванины движения тело отдаётся болезненно. Тело в синяках и ушибах, полученных, мать его, только что. И нос болит, и рёбра, к которым Киса именно сейчас сквозь одежду и жмётся, гладит, чуть ли не облизывает, прямо по новым ранам, чтобы не заживали. Но какой же он сука... сука... Понимание щёлкает раньше, чем Боря его осознаёт. Его попросту привлекает этот ебучий побитый Кислов, друг, блять, детства с блядской улыбкой и разбитой губой. С мордой своей хитрющей до жути, амбре наркомана и сбитыми в кровь кулаками. И ему эти шрамы боевые идут, как никому другому в жизни бы не пошли, хотя бы потому что их близость и наличие сейчас милому и спокойному Боре голову сносят совсем не по-детски, и пусть у него самого тело болит, похуй, оно того стоит. Хотя и заварушка объективно сомнительная. — Ну ты чего, Борь? — натурально мурлычет в ухо, щупая тело под его синим трешером своими холодными руками, всё же, блять, прорвался через нелепую преграду, — неужели не нравится? — количество цензурных слов в мыслях стремительно сокращается, поэтому в ответ Боря лишь зло шипит, — чего-чего, говоришь? — брыкается на его коленях, прижимается своим телом к нему близко-близко и замирает в миллиметра от лица, — чувствую, что всё-таки нравится. В сознании не остаётся ничего кроме желания этого балбеса для начала хотя бы заткнуть, да настолько сильного, что сопротивляться бесполезно, да и куда уже. Руками хватает лицо, кажется, довольно грубо, и тянет к себе. Секунда на осознание (её почти болезненно не хватает), и вот он уже абсолютно яростно сосëтся с Ваней Кисловым, который почему-то совсем не хочет под Борю подстраиваться: шипит, кусается и пытается оставить за собой доминантность. Злит. На Ванино горло ладони возвращаются абсолютно естественно, самостоятельно, Боря не думает о них, когда надавливает на нежную кожу. Киса распахивает глаза резко, так же резко становится каким-то уязвимым, почти мягким, стонет что-то в чужие губы, и смотрит, господи, как же он смотрит. Боря немного тянет поцелуй, в котором Киса наконец перестал ему сопротивляться, а потом отпускает и шею, и губы, и просто смотрит за тем, как Ваня в ответ тяжело дышит, опадая ему на грудь. Сам вдруг чувствует на своих коленях напряжение, оно же прямое докозательство тому, что Кисе тоже всё очень даже нравится. — Успокоился? —выдавливает из себя, хотя сам только-только завёлся, и явно Кису отпускать на такой прозаичной ноте не планирует. — Нет, — на рваном-рваном выдохе. Конечно, дышать оказывается приятно и занимательно, — конечно, нет, — Киса сам тянется ладонью к Бориной шее, проводит почти нежно, а с другой стороны вдруг прижимается щекой. Боря только глаза прикрывает и голову закидывает, когда Ваня начинает ему подбородок выцеловывать. Мокро и ласково, от чего под уже улетевшей крышей рушатся стены, только бы не придавило. В этом мгновении хочется остаться. Губы у Кисы шершавые, покусанные и разбитые, а руки холодные, с поразительно острыми, но короткими коготками — вот и всё, что может осмыслить Борин разум. Нет ничего в мире больше, только Киса на его коленях, откуда-то понабравшийся соответствующей прозвищу ласки, его поцелуи и их уже общее возбуждение, что, конечно же, совсем не нормально, но так душевно похуй. Ваня снова тянется к губам, теперь мягко, не сражаясь, будто Боря этой минутой асфиксации выбил из него всю дурь так же, как Киса землю под его ногами. Конечно, на поцелуй он отвечает, полностью отдаётся, и чувствует всеми клетками души, как тонет в этом человекоподобном явлении с именем Иван Кислов. Сам уже дышит тяжело, лбом в Ванин упирается, чувствует как Киса гладит его шею и сжимает со-о-овсем легко, в напоминание, что их ласки так-то взаимные, и что Боря в его руках настолько же, насколько Киса в Бориных. Ваня снова целует, на этот раз в щëку, всё так же царапая болезненные рëбра, заставляя Борю шипеть и ëрзать. — Тише, тише, — сам шепчет, а потом эту же щëку прикусывает, а потом смотрит на Борю, у которого воздуха в лёгких нихуя не осталось, — коктебельский ты душитель, — усмехается, целует в шею мягко-мягко, что аж страшно становится, и падает с Бориных коленей на диван. На глазах недоумевающего Хэнка роется в карманах своей куртки, а потом счастливо лыбясь протягивает ему презерватив и ещё какой-то пакетик, — держи, подарок. Буквы нехотя собираются в слово. «Смазка». В ебучих дозированных пакетиках. Блять? — Кис, ты серьёзно? — Ваня весело облизывается, наблюдая за потешными попытками Бори осознать ситуацию. — Более чем, — снова лапой тянется под трешер, но из нынешнего своего положения достаëт Борю едва-едва, — или ты засосал меня сейчас как-то несерьёзно? — всё-таки цепляется и больнюче царапает по коже, — а может стояк у тебя игрушечный, м? — и ножкой вызывающе по чужим коленям ведёт. Вместо ответа Боря опадает рядом, задирает вверх дурацкий свитер. Киса под его движениями замирает, глаза открывает шире и дышит заметно чаще. Приятная отдача, хотя Боря и половины пошлючей тактильности Вани не производит, больше смотрит на то, каким он, оказывается, бывает открытым и трепетным да тело красивое рассматривает. Странно, видел же этот торс голым неоднократно, но ни разу не засматривался на него так, да даже блять не думал, что будет его без зазрения совести лапать. Смотрит Кисе в глаза, а тот чуть ли не скулит в ответ, своей лапой Хэнку в волосы забирается, по шее гладит и так выразительно о чём-то молит взглядом. Боря кратко целует Кисины губы, потом спускается ниже, касается нежно чужой шеи, краем уха слышит рядом полувздох-полустон, наконец догоняет, что у Вани это, оказывается, зона особой чувствительности. Кусает неспеша, зубами растягивая кожу, понимая, что останется красный след. В ответ ладони на Бориных боках сжимаются сильнее, не отпускают, пока тот не перестает расцеловывать чужую шею. — Борь, — выдыхает едва-едва слышно, когда снова ловит зрительный контакт, — пиздец, — и голову закидывает, когда Хэнк начинает его тело целовать. Бывает же в жизни. Сотая, кажется, попытка в осознание ударяет когда Ваня своими ладонями цепляется за его и опускает их прямо на пряжку своего ремня. Взгляд Бори, обращённый к Кисе, скорее испуганный, чем решительный, но тем не менее Хэнк за пряжку тянется, на грани сознания замечая, как дрожат собственные пальцы. Ладонью ненароком касается аргумента общего сумасшествия и тут же слышит как Киса сквозь зубы стонет, от чего и эта попытка в адекватные мысли отлетает далеко к чёрту в очередной раз. — Вань, — Киса со спущенными штанами в одном белье и задранном свитере выглядит не менее по-блядски, чем в начале этих сомнительных игрищ. На имя своё он отзывается мгновенно и трепетно, ещё бы, его последние года три так разве что мама называет, непривычно, — а что делать-то? Кислов смотрит на него невероятно выразительно пару секунд и, тяжело выдыхая, садится. — Вот ты юморист, — и опять руками под трешер царапаться, опять к себе тянет и целует внушительно, а сам под шумок тоже руками к Бориным штанам тянется и, в отличии от тактичного последовательного Хэнка, стаскивает их прямо с трусами, — настоящий стендапер. Боря, кажется, никогда не чувствовал себя настолько уязвимым. А Киса всё ухмыляется, понимая, что ситуация опять в его колючих ручках: вжимается в Хэнка точно так же, совершенно не стесняясь новых вводных, да лапками по голым бëдрам гладит. Целует украдкой, мажет то по губам, то щеке, то на шею опускается, а ладонями уже между ног. Выбивает из Хэнка шумный выдох и взгляд щенячий, и за ухом целует мокро-мокро, пока ладонью на пробу работает. Сам презерватив на него надевает в итоге, пока куда-то в нос целует, а потом на секунду замирает сверху, глаза в глаза глядя, и уже повторно с коленей рушится на диван. — Только давай, — на Борю Киса почему-то не смотрит, когда снова взволнованно шепчет со своей позиции, — давай ты пальцами сначала... Хэнку дважды повторять не обязательно, он с первого достаточно ахуевает. Тем не менее тянет на себя Ванину коленку, целует её сквозь джинсы осторожно, и ладонью бедро гладит. Чужое тело отзывается тяжёлым дыханием и тем, что наконец расслабляется, позволяя к себе подступиться. Под неловкими Бориными движениями Киса ëрзает, дышит глубоко и почти скулит. Хэнк снова целует того в коленку, пытается отвлечь, а Ваня к нему ладонь тянет, чтобы Боря её сжимал нежно и, успокаивая, гладил. В душе на эту тактильность отзывается что-то неизведанное, почти болезненное, и Кису вновь хочется целовать и к нему же ластиться, но вместо этого остаётся только мягко сжимать чужую ладонь и пальцы осторожно разводить. Последнее начинает доходить только сейчас — понимание, насколько Киса полностью в его дрожащих сбитых руках. Кажется, стены решительно доламываются, оставляя в Борином сознании только не очень действенный фундамент. — Хорош, Борь, — а у самого глаза огромные-огромные и дыхание под нулину сбитое, — давай по делу уже, — и к себе прижать пытается. А Хэнк и не очень сопротивляется, опадает на него сверху, спешно целует и щупает (уже на порядок увереннее), заставляя Кису под ним стонать — натурально, прям под ухом, закатывая свои кошачьи цепкие глазки. Невероятное удовлетворение приносит этот стон поймать, губы выцеловывая, а потом ладонью лицо гладить. Уже и не пошлость будто бы, что-то более глубокое, даже душевное. Первое движение, и Киса стонет снова, но уже где-то в недосягаемости Бориных губ, что обидно чуть ли не до слез. Собственное всё так же побитое тело на такую активность отзывается болезненно, но ощущение это в сравнении с ситуативным возбуждением настолько вторично, что Боря во вред себе нещадно ускоряется, внимательно считывая с Кисиных губ все хрипы и стоны — лучший допинг в этом забеге. От них рушится даже несчастный фундамент. Особенно когда Ваня тянет Борины руки наверх, к собственной шее. — Понравилось, — вызов, и эта дурацкая прямая связь глаза в глаза. Шею он гладит, кожу растягивает, а потом совсем контрастно сжимает — грубо и безапелляционно. Связь рушится, Киса закатывает глаза, трепещется, пытаясь под ним вдохнуть. Боря вдруг отчётливо понимает, что красивее этой картины в жизни не видел, и сильнее проваливается в яму, продолжая давить на Ванино горло и вдалбливаться в него ещё быстрее, ещё грубее. В руках у него — настоящая агония, шипящая и дëргающаяся, инстинктивно ищущая спасения, но при этом настолько открытая и слабая, что Боря с ума сходит. Ваня, Ванечка Кислов, с прикрытыми глазами, разбросанными по лицу волосами и своими дурацкими искусанными (теперь и Борей в том числе) губами. Какой же он, сука, необъяснимо красивый. Боря отпускает чужое горло только тогда, когда сам опадает рядом без каких либо сил. Слышит под ухом по-настоящему тяжёлое хриплое дыхание, стыдливо думает о том, что, наверное, перестарался для удовлетворения собственных потребностей, встревоженно вскидывает голову и по счастливой Кисиной улыбке понимает, что до истинного безумия ему ещё бесконечно далеко. Ваня снова ластиться, своими губами вжимается в Борины, прямо в них же тяжело выдыхает, а потом откидывается на диван и глупо-глупо смеётся. Хенкин успевает отойти от собственного экстаза, прижимаясь к трепетному-трепетному Ване, когда понимает, что этого же самого экстаза у Кисы так, собственно, и не случилось. Всё ещё немного дрожа поднимается, сквозь мутное сознание тянется к Ване, губами ловя и без того тяжёлое дыхание. Кислов, кажется, хочет что-то высказать, но сдаётся, и просто позволяет Боре себя удовлетворить, а себе — сдержанно простонать ему в губы пару раз. Тишина. Звенящая. Ваня, всё такой же трепетный, бессильно утыкается в Борино плечо, заставляя и без того изрядно подахуевшее сердце стучать быстрее. У него вдруг к Кисе нежность. К Кисе, который всего какой-то час назад собственноручно полез на него с кулаками. Ваня жмётся ближе, глазками снизу стреляет как-то совсем откровенно, от чего просыпается ощущение, что Борино сердце сжимает огромный кулак. Хочется от переизбытка эмоций разреветься прям тут, но Хэнк честно держится, только макушку дурную целует, да по плечу осторожно гладит. — Расскажешь, что это была за хуйня? — интересуется наконец. — Да так, — хрипит в ответ, на спину переворачиваясь,  — настроение хуëвое было, — лыбится, на Борю довольно смотрит, — хотелось или попиздиться, или поебаться, — через Ванины глаза на Хэнка смотрит сам Сатана, не меньше, — спасибо, что закрыл обе потребности, ты, Хинкалина, настоящий друг. Наступающее глубинное разочарование отступает вместе с прижавшимся ему в грудину Кисой. Совершенно по-кошачьи. — А теперь я хочу курить и обниматься с тобой часов пять, — сердце оттаивает окончательно, — давай приберëмся и ко мне поедем, — замолкает на секунду, а потом прямо Боре в глаза глядит, — пожалуйста.