Романтический шантаж и прочие проклятия

***

31.

      Пыль и запах гари. Обломки вагона, сорванные поручни, блики разбитых ламп. Подземка превратилась в декорации кошмара.       Хина на коленях посреди этого хаоса, дрожащая, сломанная. Она кричит хрипло и отчаянно, но голос тонет в звенящей тишине после обрушения. Где-то сипло искрит порванный кабель, сыплются редкие искры. Вдалеке вспыхивает тревожный сигнал. На губах у неё кровь, руки до локтей в пыли. Перед ней лежит нечто ужасное. Перевёрнутая колесная тележка? Нет... тело. Чьё-то тело в форме, пропитанной тёмно-красной кровью.       Годжо бросается к ней через груды щебня. Спотыкается, падает на колено, острая боль простреливает ногу, он не замечает. Только бы успеть. Только бы она не смотрела туда.       — Хина... — он срывает голос, хватается за её плечи. Она не реагирует.       Раскачивается вперёд-назад, словно сломанная кукла, не отрывая глаз от неподвижного силуэта на рельсах.       Он обнимает её крепко, почти грубо, пытаясь развернуть лицом к себе. Сердце бьётся где-то в горле, тошнота подкатывает к нёбу. Будто отравился. Будто они оба отравились этой болью.       — Не смотри, — хрипит он и ладонью закрывает ей глаза. Её ресницы цепляются за его дрожащую руку, глаза Хины горят солёной влагой. Она плачет, захлёбываясь воздухом, ногтями царапает бетон, сдирая кожу до крови.       Его тоже трясёт.       — Я здесь, слышишь? — шепчет Годжо ей в макушку, целуя спутанные пряди. Пыль скрипит на зубах, — Я здесь... Я никуда тебя не отпущу. Никогда не брошу. Я люблю тебя, слышишь? От всего защищу... Только не плачь...       Хина дёргается, бьётся, пытается вырваться — или просто колотит его в бессильной ярости? Он лишь крепче прижимает её к себе. Осколки стёкол врезаются ей в колени, кровь сочится сквозь порванную ткань брюк. Он хочет поднять её, унести прочь, спрятать от кошмара.       — Всё будет хорошо, — повторяет он, не зная, слышит ли она. Горячие слёзы подступают к глазам, но не проливаются. Только бы поверила, — Я буду рядом. Всегда... Обещаю...       Она кричит что-то ему в грудь, и слова рваные, тонут в рыданиях. Он не понимает, от этого делается страшнее.       Годжо зажмуривается, и две горячие капли всё же падают ей на волосы. Чёрт.       — Хина... Хина, пожалуйста...       Он гладит её по голове, как ребёнка, сжимает ещё крепче. Такое хрупкое тело в его объятиях. Как она вообще выдержала это? Она никогда... никогда не должна была такого видеть.       В ушах звенит. Мир вокруг меркнет, темнеет по краям зрения. Сознание плывёт, сцены рвутся: вот они вдвоём посреди кромешной тьмы, миг и вместо неё в руках холодный воздух.       Он в панике хватает пустоту.       Хины нет.       Резко оглядывается, и вокруг ни души, только разрушенный тоннель. На бетонном полу нет ни тела, ни её. Она исчезла у него из рук, растворилась в пыльных бликах.       — Хина! — он кричит, надрывая горло. Эхо швыряет обратно искажённое «Хина… хина…». Тьма сжимается вокруг.       — Хина!!!

***

      Годжо вскидывается, открывает глаза. Ночная тьма. Он в своей постели один. Сердце колотится о рёбра, отдавая болью в груди. Горло саднит. Лоб влажный, дышать тяжело, словно и правда наглотался пыли.       — До гроба меня доведёшь... — выдыхает он в пустоту.       Хина. Её имя пульсирует в висках.       Пальцы всё ещё сжаты. Там, во сне, он держал её. Теперь лишь смятое одеяло между рук. Он разжимает кулаки, пытается унять дрожь. Остаток кошмара липкой плёнкой тянется к реальности. Силой воли Сатору отталкивает его. Не сейчас.       Он садится, зажмуривается и заставляет себя вспомнить её лицо не искажённое мукой, а живое, улыбающееся. Да, так лучше. Пусть уж снится что-нибудь хорошее.

***

16.

      Удар мяча об асфальт. Солнце печёт макушки студентов. Во дворе училища магии идёт вялый баскетбольный матч: двое против двоих. Хотя, если быть точнее, двое против одного. Годжо сияет довольной улыбкой, ведёт мяч, дразнит противников. Сёко Иейри, прикрыв ладонью глаза от солнца, вздыхает, что не хочет больше играть с этим читером. Вся в пыли и поту, Сёко бросает мяч Гето: мол, «Сугуру, подмени меня, у меня от Сатору мигрень».       Но Годжо не слушает. Всё его внимание на девушке, которая отсиживается под деревом у площадки.       — Хина-а, — протягивает он, как кот, завидевший добычу, — Хватит прятаться! Иди сюда.       Она сидит в тени, прислонившись спиной к шершавому стволу, и равнодушно листает мангу вместо учебника. Отвечает, не поднимая глаз:       — Ещё чего. Играй сам, раз уж такой крутой.        Годжо мгновенно оказывается рядом. Лоб блестит от пота, дыхание чуть сбито, но ухмылка ни на миг не гаснет. Он хлопает её мячом по плечу. Потом по макушке.       — Давай, твой выход, барьерщица. Покажи класс!       Хина отлипает от страницы, одаривает его ленивым серым взглядом.       — Отстань, — отрезает она, — Я в эту фигню не умею играть.       — Да тут уметь нечего! Прыгнула — бросила, — хохочет Годжо и, не дав ей опомниться, хватает за запястье, — Пошли уже!       Мир рывком меняет ракурс: манга выпадает у неё из рук, она летит следом за Годжо на площадку, спотыкаясь о собственные ноги.       — Сейчас убью, — цедит сквозь зубы, пытаясь вырваться, но куда там.       Сатору втягивает её в игру как вихрь. Он обхватывает её сзади, накрывая своими руками её кисти на мяче, показывает, как прицелиться в кольцо.       Гето с Сёко лениво наблюдают, переглянувшись: ну всё, началось.       — Отпусти, псих, — фыркает Хина, но Сатору чувствует, что она смеётся. Ещё минуту назад скучала, а теперь носится по площадке, ни разу не попав в корзину, зато визжа от смеха, увёртываясь от хитрых пасов Годжо. Он только и делает, что пуляет ей мяч прямо в объятия.       — Ай! — в какой-то момент она всё же получает мячом по лбу и валится навзничь, хватаясь за голову. Перед глазами вспыхивают искры. Сверху тут же нависает встревоженное лицо Сатору:       — Жива? Голова не раскололась?       Хина морщится от боли, но сквозь неё всё равно смеётся. Пропали и скука, и напускное равнодушие. Она лежит на спине, щурясь на бездонное синее небо. Над ней нависает лицо Годжо. По краям его силуэта слепит солнце. Он протягивает ей руку, помогает подняться.       — Ты псих, — заявляет она, хватаясь за его ладонь.       — И ты меня обожаешь, — беззаботно отвечает он, легко вытягивая её на ноги.

***

5.

      Солнце сменяется бледным утренним светом. Свежий ветер гонит по небу прозрачные облака. Хина щурится, прикрываясь рукой, пока они с Годжо спешат через школьный двор к воротам. Сегодня выездное задание, и выезжать надо прямо сейчас, не позавтракав.       — Держи, — Сатору внезапно останавливается и возится у лица.       Через миг водружает свои тёмные солнцезащитные очки ей на нос. Половина мира сразу тонет в густой тени. Хина удивлённо хлопает глазами за дымчатыми стёклами.       — Зачем?..       — А тебе идёт, — сообщает он, уже без очков, сверкая открытыми лазурными глазами. Она замирает на секунду, встречаясь с его редким прямым взглядом. Его глаза — чистое небо после бури. Смотреть в них слишком…       Хина отводит взор и недовольно бурчит:       — Верни себе. Я не ослепну.       — Да бери, чего тебе, — Годжо хитро прищуривается, — Будем парой крутых напарников в очках. Хотя... ты и без них крутая.       Она закатывает глаза. Он сегодня особенно гиперактивный. Впереди, видимо, что-то опасное — вот он и болтает без умолку, используя привычный способ разогнать тревогу.       Хина поправляет на переносице его очки. Они велики, сползают на кончик носа. Бросает вполголоса:       — Уймись уже, я никуда от тебя не денусь.       Сатору довольно хмыкает и наконец замолкает. Теперь, когда солнечные лучи ей не мешают, она шагает увереннее рядом с ним.       — Вот и славно, — бормочет он, пряча руки в карманы, — Не денешься…

***

18.

      Небо стемнело, будто кто-то набросил серое покрывало на солнце. Через несколько часов ливень обрушивается на землю стеной воды.       Хина, Годжо, Сёко и Гето жмутся под раскидистым старым деревом. Гром гремит прямо над головой, каждую секунду может ударить молния. В воздухе запах озона и мокрой листвы, дыхание у всех паром. Руки дрожат от холода.       — Терпеть не могу дождь! — ругается Иейри, выжимая подол футболки. Её каштановые волосы прилипли ко лбу.       — Ага, особенно когда у кое-кого крыша поехала, и он забыл зонт, — откликается Гето, кивая на Годжо.       Тот беззлобно показывает язык:       — Да ладно вам, разве проблема? Просто вода. Сейчас разойдётся!       Сёко фыркает:       — Разойдётся? Там потоп, Сатору, мы тут до ночи проторчим… Чёрт, у меня сигареты промокли.       Хина стоит чуть в стороне, придерживая ладонью ствол дерева. Вода ручьями стекает с её волос на плечи, но ей, кажется, всё равно. Спокойное лицо, только зубы слегка выбивают дробь. Тишина перед грозой, хотя гроза вот она, вокруг.       Сатору склоняется ближе, стараясь прикрыть её от косых струй дождя. Его белые волосы потемнели, облепили виски. Он говорит громко, перекрикивая шум ливня:       — Прости, что втянул в это, Хина! Как назло, погода решила прикончить нас после миссии.       Она вскидывает на него глаза и вдруг смеётся. Наверное, со стороны они выглядят жалко и смешно: сильнейшие студенты, промокшие как котята.       — Нас этим не прикончишь, — усмехается она, — От дождя ещё никто не умирал.       — Ну, разве что от простуды, — фыркает он.       — Тебе лечить, — Хина кивает на Сёко, которая мечтательно закатывает глаза:       — Конечно. Я только и мечтаю ваши сопли лечить.       Гето всматривается вдаль сквозь пелену:       — Там вроде остановка... Попробую позвать водителя, может, подъедет ближе.       — Я с тобой! — Сёко бросается за ним, прикрывая голову рукой, — А то так и сгниём тут.       Они убегают через лужи, оставляя Годжо и Хину вдвоём под деревом. Шум дождя заполняет паузу.       Сатору скользит взглядом по профилю девушки рядом. Капли блестят на её тёмных ресницах, на кончике носа. Она похожа на фарфоровую статуэтку под водопадом и при этом удивительно спокойна.       У Годжо внутри всё сжимается. Он резко говорит:       — Знаешь… хорошо, что ты с нами. Я…       Запинается, не зная, как продолжить.       Хина смотрит прямо на него, внимательно.       — Что?       — Ничего. — он сглатывает, вдруг растеряв всю уверенность. Затем тихо добавляет: — Если вдруг… если однажды вас не станет рядом…       — Перестань, — серьёзно обрывает она, — Мы же команда.       — Ну мало ли, — пытается улыбнуться он, — Вдруг надоем тебе, и ты нас бросишь.       Хина изумлённо хмыкает, словно он сморозил глупость.       — Я никогда тебя не брошу, Сатору, — негромко говорит она, глядя ему в глаза. В её зрачках отражается блеклая вспышка молнии, — К сожалению, никогда.       Мир замирает. На одно бесконечное мгновение он смотрит на неё, забыв, как дышать. Потом, не раздумывая, делает шаг вперёд и наклоняется к самому её уху:       — Я люблю тебя.       Её глаза расширяются. Как будто слышит это в первый раз. Он видит, как дрогнули её губы, но ответа не слышит. Раскат грома накрывает всё вокруг. Или, может, это в ушах у него гремит собственное сердце.       Хина открывает рот, собираясь что-то сказать, но…       — Эй, вы идёте? — доносится весёлый голос Гето. Он вместе с Сёко уже устроились в подъехавшем микроавтобусе, — Или под дождём решили остаться?       Хина отшатывается, будто проснувшись. Резко выдыхает и тут же прячет возмущение под маской невозмутимости.       — Идём! — отзывается она достаточно громко, чтобы прикрыть неловкость.       Годжо остаётся стоять на секунду дольше. Багровый луч заката пробивается сквозь тучи и играет на его щеках. Он сжимает кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы. Ему кажется, он только что отдал ей своё сердце, а она даже не успела его взять. Ну, как говорится, не впервой.

***

      Тишина. Сатору моргает, перед глазами всё ещё её лицо, юное, смеющееся, живое. Сердце саднит заново.       Хорошие сны… не получились. Стало только хуже.       Он стискивает зубы. Хватит.       На тумбочке поблёскивает экран смартфона. Сатору хватается за него, снимает с блокировки: опять никаких ответов. Последнее прочитанное сообщение четырёхмесячной давности. Дальше только серые галочки, пустота.       В груди вскипает раздражение.       Издевается? Думает, он отстанет? Как бы не так.       Годжо быстро печатает дрожащими пальцами новый текст:       «Помоги мне с одним делом, и я отдам тебе то, что ты ищешь уже 5 лет. Помнишь ту коллекционную мангу? Она у меня».       Он секунду смотрит на экран и зло нажимает «отправить».       Ждать утра нет сил. Да и смысла: она всё равно может не читать сообщения. Поэтому он делает то, что давно хотел, но избегал — нажимает кнопку вызова.

***

      Гостиной овладел полумрак. Настольная лампа ещё горела, отбрасывая мягкий жёлтый круг света на разбросанные журналы и стопки книг. В воздухе пахло остывшим травяным чаем и книжной пылью. Вдоль стен громоздились стеллажи: тома манги соседствовали со старинными фолиантами и свитками, а рабочий стол в углу был завален кистями и склянками с растворителями. Жилище больше напоминало библиотеку и мастерскую одновременно.       На узком диване, подложив под голову подушку, спала девушка. Открытый том манги лежал у неё на лице. Тихо посапывая, Хина дремала, свернувшись калачиком.       Тишину разорвал настойчивый виброзвонок. Телефон, лежавший на кофейном столике, задрожал, запрыгал на месте.       Первый вызов она проспала.       Со второго — поморщилась во сне.       На третье повторение мелодии Хина рывком очнулась.       — Что… — пролепетала она, рефлекторно дёрнувшись.       Книжка соскользнула с её лица. Хина дезориентированно села, и тут же сквозь ватный туман сна её пронзил раскалённый укол боли: рукой она задела кружку.       Чай, горячий и липкий, плеснулся на футболку и штаны.       — А-а!.. — Хина взвизгнула и подскочила, сметая кружку на пол.       Громкий звон разбившейся керамики. По ковру стремительно растекалась тёмная лужа.       Она застыла посреди комнаты с задранной мокрой майкой ошпаренная и злая. Телефон продолжал надрываться.       — Да что ж такое… — выдохнула она.       Перепрыгивая через разлитое пятно, схватила мобильник. Промахнулась, уронила, экран мигнул и сам принял вызов от случайного касания.       На нём горело имя звонящего: ГОДЖО САТОРУ. НИКОГДА НЕ БРАТЬ.       Хина поднесла телефон к уху, даже не осознавая, что связь уже установлена.       Её голос срывается на крик:       — Когда-нибудь я тебя точно убью, Годжо!       В наступившей тишине она слышит в динамике собственное тяжёлое дыхание.       Чёрт. Она что, взяла трубку?       — Хина? — раздаётся знакомый баритон с нервными нотками, — Хина, подожди, не вешай трубку!       Она отдёргивает аппарат от уха, лихорадочно глядя на экран: соединение идёт, секундный счётчик бежит. Проклятье.       — Не сбрасывай, пожалуйста! — продолжает голос, уже тише, — Мне нужно тебе сказать…       Хина закатывает глаза. Прекрасно. Просто прекрасно.       — Спишь уже, да? Извини, что разбудил, но это важно. Очень.       Она молчит, прикусив губу. Боль от ожога постепенно доходит до мозга, требуя заняться кожей. Но сначала…       — У тебя десять секунд, — процедила она холодно, — Иначе я точно найду тебя и прикончу.       Сатору нервно хихикнул:       — Э-э, этого не случится, потому что я принёс тебе подношение, о великая богиня сна и манги.       Хина молчит, но сердце вдруг пропустило удар. Что он ещё придумал…       — Помнишь «Хроники древних кланов»? Ту самую мангу, которую изъяли из печати и которую ты безуспешно искала с первого курса? — поспешно выпалил он в одно дыхание, — Так вот, она у меня. Полностью. В оригинале. Все тома.       В уголке губ Хины дёрнулся нерв. Лжёт? Или…       — Не верю, — отрезала она, хотя внутри уже всё кипело от любопытства, — Таких совпадений не бывает.       — Никаких совпадений, — быстро сказал Годжо, — Я давно хотел тебе её подарить. Искал через чёрный рынок, достал, и…       — И решил воспользоваться ею, чтобы купить моё внимание? — усмехнулась Хина. Темп речи у неё опасно медленный.       — Нет! — выпалил он, потом честно добавил: — Ну… может, немного. Но ты сама другого способа не оставила.       Хина фыркнула. Тут он прав: она намеренно игнорировала все его попытки достучаться. А он, значит, пошёл на шантаж. Хитрый ублюдок.       — Короче, — поторопился Сатору, — ты помогаешь мне с одним маленьким дельцем, а я отдаю тебе эти сокровища. Честный обмен.       Она нахмурилась. «Маленькое дельце» от Годжо звучит подозрительно.       — Что за дело? — спросила резко.       — Пустяковое, — слишком небрежно ответил он, — Нужно просто… взглянуть на одного парня. Ну, консультация.       — Почему Сёко не справится? — она не позволила ему отвертеться, — Или все барьерщики столичной школы перевелись?       — Случай особый, — уклонился Годжо, — Нужна твоя техника. Минут на десять работы, максимум.       Десять минут. Он точно что-то недоговаривает.       Хина хмуро молчит, и в паузе до неё доносится его тихий вздох.       — Пожалуйста, Хина, — неожиданно мягко говорит он, — Я бы не просил, если б не было необходимо.       У неё внутри всё переворачивается от этого искреннего, почти покорного тона. Будто это и не непобедимый Сатору Годжо, а…       — …Если всё пройдёт гладко, я больше тебя не побеспокою, — добавляет он шёпотом.       Ей почему-то делается горько от этих слов.       — Ладно, — бросает она громче, чем нужно, — Твою мангу я у тебя всё равно заберу, так или иначе.       — То есть… ты согласна?       — Согласна, — процедила она, чувствуя, как гнев и боль вперемешку стучат в висках, — Где и когда?       Он замолкает на мгновение, потом более деловым тоном отвечает:       — Завтра, восемь вечера. Встречаемся у старого храма в Сибуя, помнишь, где мы…       — Помню, — перебивает она.       Память услужливо подкидывает картинку: древние каменные ворота тории среди небоскрёбов, где скрыт вход в токийский колледж магии.       — Отлично. Я буду ждать у ворот, — обрадованно говорит он, — И…       — Ещё что? — она морщится, разглядывая испорченную скатерть и залитую чаем книгу на полу.       На том конце повисает тишина. Затем он негромко произносит:       — Спасибо.       В горле у неё внезапно пересыхает. Хина быстро жмёт «отбой» и швыряет телефон на диван.       Комната опять погрузилась в полумрак, лишь на кухне монотонно тикали часы. Она выдохнула и осторожно стянула с себя мокрую майку. Красное пятно на животе уже саднило. Обожглась всё-таки.       — Проклятье… — прошептала Хина, нащупывая пульт, чтобы выключить лампу. Свет погас, оставив лишь слабое сияние улицы за шторами.       В темноте, кряхтя, она подбирает с пола ту самую мангу, с которой заснула. Теперь её страницы размокли и склеились от сладкого чая. Липкая коричневая лужа безнадёжно испортила раритет. В народе поговаривают, прольёшь чай — к скандалу с близкими. Что ж, примета сбылась незамедлительно.       Хина криво усмехается. Искала этот том два года, выкупила у коллекционера за безумные деньги, и вот, пожалуйста. В который раз Сатору Годжо врывается в её жизнь и рушит с порога что-то ценное.       Наклонившись, она собирает осколки кружки в пригоршню и шипит, уколов палец об острый край. Из царапины тут же выступает кровь. На той же руке чуть выше запястья поблёскивает старый тонкий шрам, похожий на нить, один из многих, оставшихся у неё на теле после прежних перегрузок.       Прекрасно, просто прекрасно.       — Я тебя точно прибью, Сатору, — мрачно сообщает Хина в пустоту, высыпая черепки в мусорное ведро.       Ей нужна аптечка и сон. В таком раздрае не мешало бы выпить чего-нибудь покрепче, но алкоголь она держит только для дезинфекции.       Достав из шкафчика тюбик, она быстро смазывает ожог на животе кремом. Щиплет. Физическая боль хоть чуть-чуть отрезвляет.       А злость всё кипит: как он посмел так с ней? Шантажировать приманкой, как ребёнка конфетой. Да ещё и разбудил среди ночи! Глаза слипаются, голова тяжелая…       Хина почти на автопилоте плетётся в спальню, на ходу стаскивая заляпанные штаны. Бросает их в углу, завтра отмоет. Сейчас главное — добраться до постели.       Телефон она прихватила машинально. Лёжа на прохладных простынях, Хина пару минут тупо смотрит в потолок.       Конечно, уснуть сразу не получится — Годжо постарался.       И зачем только согласилась? Зачем вообще сняла трубку?       В душе скребут кошки. Обидно, что он её так легко подловил. Знал ведь, на что надавить. Знал слишком хорошо… Она ворочается, кутаясь в одеяло до самых ушей, и решает: ладно. Это всего на пару часов. Сделает своё и снова пропадёт.       Она ведь уже выстроила себе другую жизнь. Днём реставрирует старинные картины, по вечерам читает историческую мангу, спит сколько вздумается. Ни тебе монстров, ни крови. И не собирается всё это рушить из-за прихоти Годжо. На этот раз навсегда.       Хотя одна только мысль о том, что завтра придётся увидеть его снова — вблизи, впервые за столько лет — заставляет Хину вздрогнуть. Ничего, справится. Натянет старую маску безразличия, выполнит работу и уйдёт.       Чтобы отвлечься, Хина включает экран телефона. Почти сотня непрочитанных уведомлений. И все от него.       Чёрт.       Палец зависает над кнопкой «удалить всё». Так будет проще, стереть, не читая. Зачем бороздить старое?       Но одна строка всё же цепляет взгляд:       «Прости меня».       Она напрягается. Открывает чат и листает вверх, туда, где четыре месяца назад оборвалась их последняя перепалка. Сердце сдавлено невидимым кулаком.       Вот её сообщение: «Оставь меня в покое. Я серьёзно». Дата — через три дня после…       А дальше десятки сообщений от него, на которые она не ответила.       «Нихрена не ок, прости меня».       «Я узнаю, кто отдал приказ, клянусь».       Как будто она сама не знает, кто виноват. Старейшины сделали своё дело и умыли руки.       «Пожалуйста, поговори со мной».       Хина сглатывает ком в горле. Листает быстрее: длинные, короткие, злые, отчаянные — он писал каждый день.       Где-то в середине этой череды он сменил тактику: пошли глупые стикеры, мемы, фото кота, торчащего из коробки. Он пытался её рассмешить. И ведь почти получилось. Помнится, когда она открыла ту картинку с котом, уголки её губ дёрнулись… На смену той призрачной улыбке тогда сразу пришли слёзы.       Ещё сообщение:       «Нашёл для тебя первые выпуски Астробоя, помнишь, ты искала?».       Она смутно помнит, как жаловалась, что нигде не может достать эту старую мангу. Он запомнил и разыскал…       В глазах начинает щипать. Чёрт бы его побрал.       Последнее, датированное вчера:       «Мне очень нужна твоя помощь. Это правда важно».       Хина гасит экран и отбрасывает телефон прочь.       — Идиот, — шепчет она в темноту, чувствуя, как что-то горячее ползёт по щеке, — Почему ты не мог просто оставить меня в покое…       Ответа, разумеется, нет. Только город шумит за окном, да тикают часы.       Она вытирает слёзы тыльной стороной ладони. Прошлого не вернуть. Нужно хотя бы поспать.       Но сон не идёт. В голову лезут призраки. Запах озона и мокрого асфальта, оранжевый мяч, его смех…       Хина резко садится, сбрасывая одеяло. Хватит. Довольно.       Лечь. Закрыть глаза. Отключиться. Уйти.       …Сон смилостивится лишь под утро, укрыв её беспамятством. Ни снов, ни кошмаров, только спасительная темнота. А за окном первые бледные лучи тронули холодными пальцами ночной город.       Перед рассветом Сатору не сомкнул глаз. После звонка он ещё долго сидел на краю постели, стискивая телефон в руке. Её голос до сих пор звенел у него в ушах. Злой, сонный, бесконечно родной. Он даже ухмыльнулся в пустоту: угрожает убить, значит, дышит, злится. Не всё потеряно.       Но эмоции придётся отложить. Хотелось и орать от облегчения, и провалиться сквозь землю от вины, но сейчас не до чувств.       Он поднялся, плеснул в лицо ледяной воды и накинул первую попавшуюся куртку. Не включая свет, Годжо вышел из комнаты в тёмный коридор.       Чернильная пустота школьного здания встретила его ледяной тишиной. Где-то жужжала лампа, возле спортзала капало в ведро. Крыша течёт, как обычно. На выдохе изо рта Сатору вырывается облачко пара: на рассвете в коридорах промозгло, отопление ночью еле теплит.       Годжо идёт по пустым залам, спускается на цокольный этаж. Здесь, в дальнем крыле, за тяжёлой дверью с навесным замком и десятком бумажных талисманов скрыто то, из-за чего всё затеяно.       Сатору замирает перед дверью. Проводит пальцами по талисманам, сквозь ткань повязки он видит всполохи проклятой энергии, струящейся по печатям. Запирающий барьер надёжен: изнутри не вырваться, снаружи не проникнуть.       За дверью безмолвие. Или… тихий шорох? Ему мерещится или и правда что-то скребётся там, в темноте?       Годжо прикрывает глаза и замирает: чувствует, как внутри шевельнулась чужая злая сила. Древняя, голодная. Воздух словно густеет, наполняется тлетворным теплом. На миг отчётливо проступает зловещая аура. Будто зверь учуял добычу.       — Не торопись, — негромко говорит Сатору, опираясь ладонью о холодный бетон, — Сегодня сможешь поразвлечься.       Он слышит собственное эхо. За дверью снова тихо. Сквозняк шевелит края бумажных печатей, однк чуть не отлепило. Годжо аккуратно приглаживает её обратно.       Старейшины разорвут его в клочья, узнай они, что он решил привести постороннюю к их драгоценному объекту. Но плевать. Он не позволит повториться прежней трагедии. Перед внутренним взором вновь встаёт та станция метро: Хина на коленях, крик, кровь на её ладонях…       Сатору крепче сжимает челюсти. Никогда больше. Если Хина сможет узреть душу этого чудовища, возможно, они найдут способ его укротить. И, конечно же, чего греха таить, он не позволит ей снова уйти так легко.       Годжо отстраняется от двери. В узкое подвальное окошко уже сочится холодный рассветный свет. Силуэт Сатору вырисовывается прямым и упрямым. Он вымотан, но и не думает смыкать глаз. Слишком много поставлено на карту. Да и какой сон, когда сегодня она снова будет рядом, хоть ненадолго?       Он поднимается наверх, навстречу рассвету. Тьма отступает. Скоро наступит новый день.       Он выходит на крыльцо здания. Утреннее небо окрашено в бледно-розовый, дворовые фонари ещё горят, отсвечивая на утренней росе. Морозный ветер щиплет щёки, но Годжо почти не чувствует холода. Он делает глубокий вдох. Впереди много дел, и у него наконец-то есть шанс всё исправить.