Романтический шантаж и прочие проклятия

***

17.

      По доскам трибуны гуляет гул, в сетке скрипит натянутый трос, солнце лупит в белую разметку так резко, что от неё режет глаза. На языке у Утахиме стоит медный привкус. Губа разбита, и соль от пота жжёт свежую ранку. Левая ладонь распухает на глазах. Рука висит чужеродно, и от каждого шага боль полощет по всему телу.       Годжо сидит на перилах. Длинный, довольный, с растрёпанными волосами и наглой безнаказанностью на лице, которая бесит сильнее чего-либо в мире. Он даже не спрыгивает. Смотрит сверху вниз, качает ногой и улыбается так, будто ему устроили утренний спектакль.       — Слабачка, — бросает он через площадку, запрокинув голову чуть назад, — Тебя такими темпами убьют на раз-два при первой же возможности.       Утахиме оборачивается на него резко. В глазах у неё уже стоит влажный блеск, от злости он делается ещё ярче. Подбородок дрожит. Она ловит это дрожание челюстью, давит, пытается вогнать его обратно в кость.       — Заткнись, — цедит она, и голос скребёт горло, — Хоть раз в жизни ты можешь просто заткнуться?       Сатору расплывается ещё шире. Ему шестнадцать, мир ему не почём, и чужая рана для него то ли повод пошутить, то ли способ ткнуть палкой, проверить, как громко взвоет.       — Не злись, — тянет он, лениво опираясь ладонями о перила, — Я же поддерживаю.       Смех с трибуны режет сильнее, чем удар по боку. Утахиме разворачивается на каблуке так резко, что юбка бьёт по коленям, и уходит с площадки, сжав губы до белой полосы. Она держит спину прямо, и этим сама себя добивает.       Хина стоит у края сетки и смотрит ей вслед. На пальцах у неё скрипит мел с разметки, который она машинально стирает о внутреннюю сторону ладони. Сатору уже солнечно, отвратительно легко смеётся с кем-то ещё. Хине хочется развернуться и врезать ему в лицо. Не за Утахиме. Конечно не из-за неё, а за интонацию и умение разбрасывать колкости там, где это не надо.       Она не делает этого.       Через несколько минут коридор училища тянется перед ней бледной полосой. На полу лежат косые прямоугольники от окон. Из медкабинета ползёт запах спирта и старой мази, от которого сводит ноздри. За углом спешат чьи-то шаги, потом всё стихает, и в этом просвете слышен другой звук. Неровный сбитый вдох, сдавленный так, что он всё равно рвётся наружу.       Хина замедляет шаг. Кабинет слева прикрыт не до конца. В щели виднеются полоска света и тень от стола.       Она уже проходит мимо. Нога ставится дальше по коридору, плечо чуть уходит вперёд. Звук повторяется. На этот раз резче.       Хина толкает дверь, злясь на своё любопытство.       Класс пустой. Парты стоят ровными рядами. Мел в лотке раскрошен. На подоконнике валяется чужой учебник, раскрытый вверх корешком. У окна, на полу, сидит Утахиме. Она упирается лопатками в стену и тянет здоровую руку к лицу, яростно вытирая щёку. Волосы распались, пряди прилипли к виску. Под глазом уже наливается тёмное пятно. Губа распухла. На манжете — кровь, на колене — пыль с площадки. Вид у неё такой, что любой нормальный собеседник отступил бы сразу. Хина, разумеется, подходит ближе.       Утахиме поднимает голову рывком. Глаза у неё мокрые и злые до дрожи.       — Вон, — говорит она и сразу морщится, потому что колет разбитую губу, — Мне не нужна компания.       Хина прикрывает дверь за собой, отводит её до упора, чтобы замок не щёлкнул громко, и останавливается у первой парты.       — Я и не хочу составлять тебе компанию, — отвечает она, скользнув взглядом по её распухшей кисти, — У тебя лицо в ужасном состоянии.       Утахиме втягивает воздух носом. Это выходит неровно. Она снова проводит рукавом под глазом и срывается на резкий ответ.       — Если пришла добить, придумай что-нибудь получше. У меня уже был один клоун сегодня.       Хина медленно переводит взгляд к окну, потом обратно на неё. Да, стоило проехаться кулаком по смазливому личику Сатору.       — Годжо — тот ещё придурок, согласна, но не ставь меня рядом с ним. Я поинтереснее буду, — хмыкает Хина, понимая, что спорить с этим Иори не будет.       На этом Утахиме зло усмехается и сразу же шипит от боли. Она неловко дёргается и хватается за бок. Хина отмечает движение и идёт к учительскому столу.       — Не трогай ничего, — отрезает Утахиме, заметив это, — Я не просила.       Хина выдвигает ящик. Там бинт, банка антисептика, коробка с ватой и тупые ножницы, на которых засох клей. Она достаёт всё это и ставит на край стола.       — Не в твоём стиле просить, — произносит она, не оборачиваясь, — Сиди смирно.       — Ты оглохла? Я сказала, не надо.       Хина берёт бинт в одну руку, антисептик в другую и присаживается перед ней на корточки.       — А я говорю, дай кисть.       Утахиме смотрит на протянутую ладонь так, будто перед ней что-то омерзительное. Губы у неё дрожат уже не от слёз, а от ярости, которая упирается в боль и там застревает.       — Иди к чёрту, Амагари.       Хина вздёргивает бровь.       — Хорошо. Тогда через час твоя рука будет вдвое толще, губа треснет сильнее, и твой внешний вид ещё хуже, чем обычно.       Она поднимается, разворачивается к двери и делает два шага.       — Стой, — срывается у Утахиме, и последнее согласие в этом слове умирает с хрипом.       Хина оборачивается через плечо. С улицы тянет сухим ветром. За бумажной стеной кто-то пробегает мимо, пол гудит от чужих шагов и снова затихает.       — Ну? — спрашивает она, вернувшись к ней взглядом.       Утахиме сидит, вжавшись затылком в стену, и ненавидит всё сразу — бок, кисть, слёзы, Годжо, этот класс, Амагари, собственный голос, который сорвался на глазах у соперников.       — Не строй из себя святую, — говорит она, сжав здоровой рукой ткань юбки на колене, — Бесит.       Хина возвращается, садится перед ней снова и ставит антисептик на пол.       — Успокойся. Не в моём духе это всё.       Она тянется к её левой руке. Утахиме дёргает запястье назад, однако силы у неё уже мало. Хина перехватывает кисть быстрее. Пальцы у неё холоднее, чем кожа Утахиме. От прикосновения та резко вдыхает прохладный воздух и шипит сквозь зубы.       — Не дёргайся, — произносит Хина, осторожно проводя большим пальцем у основания ладони, — Если ещё раз так сделаешь, то потом будешь орать уже в медкабинете.       — Я и сейчас могу орать, — огрызается Утахиме, но руку уже не вырывает.       — Тогда ори тише. У тебя голос и так режет слух.       Хина разворачивает её ладонь, смотрит на положение пальцев, нажимает у запястья. Утахиме вздрагивает всем телом и бьётся лопатками о стену.       — Ненавижу тебя.       — Супер, тогда мне не придётся быть нежной.       Антисептик пахнет резко. Когда вата касается разбитой губы, Утахиме дёргает подбородком в сторону и пытается отстраниться.       — Сиди ровно, — цедит Хина и двумя пальцами возвращает её лицо обратно, удерживая за подбородок, — И губу не кусай. Кровь снова пойдёт.       — Не командуй.       — Тогда перестань вести себя как идиотка.       Утахиме смотрит на неё снизу вверх. Глаза красные, ресницы слиплись у краёв. Даже в таком виде она умудряется держать на лице недовольство, из-за которого хочется вцепиться ей в волосы.       — Ты так говоришь, — начинает она и морщится на вдохе, — как будто сама ни разу не попадала в такую ситуацию.       Хина прикладывает чистую вату к уголку её рта и отвечает сухо:       — Я хотя бы не реву в кабинете после.       Утахиме замолкает всего на секунду. Потом злость в ней снова вспыхивает. Шея у неё идёт пятнами.       — Вон отсюда.       Хина убирает руку от её лица. Взгляд у неё острый и спокойный, что раздражает ещё сильнее.       — Нет.       Она разворачивает бинт. Упаковка шуршит в пальцах. В классе становится жарче, свет из окна бьёт по полу жёлтой полосой, и в этом свете видна пыль, поднятая юбкой одной из них.       — Будет больно, — предупреждает Хина.       Утахиме криво усмехается, и движение губ отдаётся резкой болью в трещинке.       — Какая забота. Я растрогана.       Хина фиксирует запястье, один раз намеренно надавив на вывих посильнее. Утахиме вскрикивает, сразу же сжимает зубы и отворачивает голову к окну. По шее у неё пробегает дрожь. Свободная рука с силой вцепляется в подол юбки.       — Всё, — бросает Хина через секунду, уже удерживая кисть в новом положении, — Можешь дышать, а то задохнёшься такими темпами.       Утахиме рвано дышит. На третьем вдохе у неё дрожат плечи. Хина молча обматывает бинт вокруг запястья несколько раз.       — Ты специально давишь сильнее, — хрипло говорит Иори, всё ещё глядя в окно.       — Тебе кажется, — врёт она, скрывая усмешку.       Хина затягивает последний виток, проверяет запястье, проводит по нему большим пальцем, убеждаясь, что кровь больше не идёт, и лишь после этого отпускает руку.       Бок у Утахиме уже начинает темнеть под тканью. Хина замечает, как та прижимает локоть к рёбрам и каждый вдох режет себя напополам.       — Подними рубашку, — говорит она.       Иори переводит взгляд обратно и смотрит исподлобья, шипя:       — Поумерь наглость.       Хина молча тянет край ткани вверх. Утахиме шипит и перехватывает её запястье здоровой рукой. Силы там уже не хватает для приличного сопротивления. Бок красный, у нижнего ребра расплывается пятно с бордовым краем.       — Замечательно, — комментирует Хина, осматривая, — Ещё немного, и на тебя можно будет ставить учебные клейма.       — Придумай колкость получше, — огрызается Утахиме, — А то эта вышла уж слишком плохой.       — Для тебя и такая сойдёт.       Хина встаёт, идёт к окну, приоткрывает створку. Прохладный освежающий воздух врывается внутрь кабинета. Она возвращается, кладёт руку на рану и закрывает глаза. Как там учила Сёко? Отрицательный поток в положительный... Что-то такое. Хина старается так, как не старалась даже во время тренировок с Годжо, потому что удариться лицом в грязь перед Утахиме — непозволительно.       — Ты точно не пытаешься меня убить? — подозрительно задаёт вопрос Иори, когда замечает чересчур сосредоточенное лицо Хины. В её умения она не верит, а вот в умение причинять боль — да.       — Если бы пыталась, — она хмурится, стараясь не отвлекаться, — ты бы уже была мертва.       Это смешит Иори. Она сразу кривится и злостно втягивает свежий воздух, когда Хина надаливает на ранение рукой. В кончиках пальцев начинает зудеть. Тепло скользит по коже, и Утахиме чувствует, как воздух в лёгкие начинает поступать урывками слишком свободно. Она выдыхает с облегчением, упирается затылком в стену и наконец чувствует расслабление.       Сидят они так недолго. За стеной снова проходит шум. Хина внутренне ликует, что рана Утахиме затянулась, хоть и показывать это не торопится.       — Зачем ты вообще зашла? — спрашивает Иори с нотками удовлетворения в голосе.       Хина прислоняется бедром к парте и скрещивает руки на груди.       — Ты, когда плачешь, — отвечает она, — Звучишь ужасно.       В глазах у Утахиме плещется гнев, но она решается :       — Ты ведь никому не скажешь про… это всё?       Взгляд у неё наполнен злостью и признательностью одновременно.       Хина коротко смотрит на её лицо и отвечает без заминки:       — Не скажу.       На это Утахиме уже не отвечает. Она отворачивается к окну, потом вдруг произносит, глядя мимо Хины, в солнечный прямоугольник на полу:       — Спасибо.       Даётся ей это тяжело, но Хина хмыкает, про себя отмечая, что слышать благодарность от Иори не столь ужасно, как она это себе представляла.       — И не воображай себе лишнего, — добавляет Утахиме быстро, пока не передумала, — У меня просто состояние сегодня плохое. В любой другой день я бы вытолкала тебя из класса.       Хина кивает, берёт со стола пустую баночку из-под антисептика и ставит её обратно в ящик. Она идёт к двери, кладёт ладонь на ручку, но перед самым выходом останавливается.       — Посиди тут немного, — бросает она через плечо, — Через несколько минут дойдёшь до медкабинета. Скажешь, что ходить не умеешь и поскользнулась на ступеньке.       Утахиме усмехается, цепляясь за последнюю колкость:       — Ненавижу тебя, Амагари.       Хина оборачивается, и у неё в глазах мелькает удовольствие, какое бывает у неё редко и всегда некстати.       — После взаимной ненависти, Иори, идут уже общие ценности и любовь. Не торопись.       Утахиме поднимает здоровую руку и машет в сторону двери.       — Проваливай, — говорит она с ленивой улыбкой.       Хина открывает дверь. Створка мягко встаёт на место. На пальцах у Хины остаётся неприятный холодок от антисептика, а в груди ворочается раздражение, которое ни в какую не хочет принимать форму теплой заботы.

***

      Хина шла домой. Годжо рядом.       На удивление, не впритык и не со своей липкой манерой, когда он решал, что чужая дистанция — это исключительно прихоть, и уж точно не правило. Сейчас он держался на полшага в стороне, и это раздражало сильнее. У него в руке белела кружевная бумага, из неё торчали космеи. Лёгкий ветер тянул с перекрёстка запах выхлопа и мокрого металла от ограды у дороги. Машины проходили мимо редкими рывками, фары скользили по асфальту.       Молчание растягивалось.       Хина ещё у входа в музей поймала в нём неловкость. Она у него редко держалась долго. Обычно Годжо либо шёл напролом, либо шутил до победного, либо делал оба действия разом и получал за это по шее. Сейчас же он нёс цветы, смотрел вперёд и, похоже, сам не знал, в какой именно момент окончательно влез в ту лужу, где давно стоял по колено.       Она вытерпела шагов двадцать. Может, тридцать. Дальше стало трудно. В груди неприятно стянуло, словно под рёбрами завязали узел и забыли, куда дели второй конец.       — Ну? — спросила она, не поворачивая головы, — Зачем ты пришёл?       Сатору будто ждал, что она начнёт, повёл плечом едва заметно. Он поправил хватку на букете, потом сунул свободную руку в карман, тут же вынул обратно, провёл ладонью по затылку и поморщился, словно от зубной боли.       — У нас сегодня было весело, — выдал он наконец.       Хина одарила его непонимающим взглядом.       — Слово «весело» в твоём исполнении обычно заканчивается отчётом для Яги и похоронами. Давай дальше.       Он покосился на неё. На секунду в глазах мелькнуло что-то, как бы говорящее: вот за это я и таскаюсь за тобой годами. Потом на лице прояснилась нечто, напоминающее улыбку и тут же погасилось.       — На обмен ввалились незваные гости, — сказал он уже ровнее, — Один с ботаникой, корнями и всем набором. По площадке разве что клумбы не расцвели. Ещё там мелькал какой-то больной на всю голову мясник с тягой к расчленёнке. И… — он коротко выдохнул в недовольстве, — начали они таскаться за Итадори.       Хина слушала, глядя перед собой. В витрине закрытой аптеки на секунду мелькнуло их отражение: её тёмный силуэт, его светлая голова, белая бумага букета. Со стороны — пара после странного свидания, где один накосячил, а вторая пока решает, бить сразу или дать шанс на исповедь. Забавно.       — Зачем полезли? — спросила она.       — За пальцами. За всем, до чего сумели дотянуться, пока мы разбирались с проклятиями, — Годжо нахмурился, но позволил себе всё же улыбнуться, — Очень вежливые, к слову. Да так, что очень хочется свернуть шею всем сразу.       Её шаг не сбился.       — С Итадори что?       Сатору посмотрел на неё уже прямо и распылился в мягкой улыбке.       — Жив, — ответил он, — Даже чересчур бодрый. Успел и по морде получить, и геройством заняться. В общем, всё у него супер.       — У тебя «супер» — это сколько переломов?       — Сегодня без переломов, — отозвался он.       Хина кивнула. Горло отпустило на долю. Воздух пошёл глубже, но ненадолго.       Они снова замолчали. На углу у автомата с напитками щёлкнуло железо. Мимо прошёл курьер с ярким коробом за спиной. Хина заметила, как Годжо краем глаза проверяет её лицо, не слишком ли она напряглась, не закусила ли губу, не ушла ли в себя. Надо же. Контрольный пакет услуг. Цветы, сопровождение, нервная слежка за пульсом по одному движению ресниц.       Её это тронуло и тут же разозлило.       — Я всё равно не понимаю, — сказала она сухо, — Ты пришёл пересказать мне новости, которые я увижу в сводке послезавтра? Или тебе стало страшно, и ты решил поплакаться мне в юбку?       Он тут же надулся. Нижняя губа подалась вперёд, подбородок напрягся. Хина едва не усмехнулась. Теперь узнаваемый.       — Я не испугался, — буркнул он.       — Конечно нет, — насмешливо согласилась она.       — Не испугался, — повторил Годжо увереннее.       — Я услышала с первого раза.       — Тогда зачем ты это повторяешь? — неожиданно встрепенулся он.       — Затем, что выражение лица у тебя сейчас очень обнадёживающее. Ещё секунда и начнёшь требовать от меня моральную компенсацию.       Он сверкнул глазами и нахмурился пуще прежнего:       — Ты ужасная.       — Ты пришёл ко мне вечером с букетом и ходишь за мной молча. Не сваливай диагноз на меня.       Сатору что-то процедил себе под нос. Он пожевал это своё недовольство, потом всё же выдохнул и сдался:       — Завтра бейсбол.       — Соболезную тебе.       — Очень смешно, — буркнул он, — Обмен не прекратили. Гакугандзи и вовсе, кажется, не прочь продолжить бои, но удалось выбрать что-то более мирное. Так что утром все тащатся на поле, делают вид, что это нормальная школьная жизнь, и машут битами, пока у меня дёргается глаз.       Хина покосилась на него с прищуром.       — А у тебя дёргается?       — Пока нет, но я настроен продуктивно, — серьёзно ответил он.       — В каком смысле?       Годжо помолчал ещё пару шагов. Секунда. Другая. Пальцы на букете сжались сильнее, бумага тихо хрустнула, потом начал махать букетом взад-вперёд.       — Я с утра говорил с Ягой насчёт тебя, — сказал он, — И насчёт совета. И насчёт того, как сделать так, чтобы к тебе не лезли с лишними вопросами.       Хина повернула к нему голову уже полностью, готовая ругаться.       — Ко мне? — очень тихо поинтересовалась она, и голос звучал настороженно.       — Да, к тебе, — отозвался он, будто тут вообще не было повода для удивления, — Ты всплыла рядом с Итадори. Ты уже мелькнула возле нас. Ты сама понимаешь, что после такого никто не скажет: «О, ладно, забудем». Значит, нужен более вменяемый вариант, чтобы всё было на глазах, а не в пересудах за закрытыми дверьми.       — И какой у тебя вариант?       — Приезжай завтра в училище, — сказал он быстро, пока она не успела перебить, и по взгляду Хины явно было видно, что она вот-вот это сделает, — Побудь там на виду. Рядом со мной, — потом быстро добавил: — Со мной и Ягой… Тогда и совету будет сложнее дёргаться, и лишние рты захлопнутся.       Хина уставилась сначала на него. Потом на космеи. Потом снова на него.       — Ты поэтому цветы принёс мне?       Сатору вскинул подбородок и с наигранной расслабленностью выдал:       — Сколько можно повторять? Это не тебе…       — Да-да. Той новой знакомой, с которой ты познакомился сегодня и уже успел выйти на новый уровень отношений очень быстро, — протараторила Хина, закатывая глаза.       Годжо недовольно стиснул зубы. Скулы у него напряглись, и он резко отвернул голову в сторону, насупившись. Хина дождалась ещё шага, ещё одного, после чего спокойно сказала:       — Нет.       Он остановился.       — Почему нет?!       Обида в его голосе вышла настолько детской, что она едва не улыбнулась. Прямо перед ней стоял высокий, сильный, невозможный Сатору Годжо и возмущался так, будто ему не дали любимую игрушку, мороженое и мировое господство за раз.       — Потому что это глупая идея, — ответила Хина.       — Её Яга поддержал, — обида и возмущения так и сквозили.       — Да ну?       — Да!       Она посмотрела на него очень внимательно. Сатору выдержал секунды две. На третьей отвёл взгляд.       — Ладно, — протянула Хина, подтверждая все свои догадки, — Значит, не поддержал.       — Поддержит, — тут же огрызнулся он, — Разница небольшая.       — В твоём мире, вероятно.       — В моём мире ты, между прочим, все мои идеи поддерживаешь, — съехидничал Годжо, сверкая глаза за тёмными диоптриями.       — Обидно, что мы в реальности живём, да?       — Ты не щадишь меня.       Хина громко выдохнула и закрыла глаза на пару секунд. Внутри поднималось знакомое глухое, тяжёлое сопротивление, которое отдавало толчками в рёбра. Само предложение звучало дурно. Особенно после того, как она исчезла, не объяснилась, вычеркнула целый пласт жизни и жила так, будто его и не было.       К горлу подкатило неприятное сухое жжение.       — Я не поеду, Годжо, — повторила она жёстче, — Это тупо. И там будет Утахиме.       Сатору немедленно вскинулся:       — Я её утихомирю.       — Мне уже страшно за неё.       — Не драматизируй…       — Это ты сейчас говоришь? — перебила она и удивлённо глянула на его серьёзное лицо.       Годжо цокнул языком. Она видела, что он уже готов спорить дальше, что уже собирает в голове новый набор аргументов, что уже тащит эту телегу вверх по склону одной силой своей дури.       — Хина, — начал он, и тон его стал ниже, — ну почему ты упёрлась сразу?       Она остановилась, и ему пришлось притормозить следом.       — Потому что, во-первых, мне запрещено появляться рядом с вами. Во-вторых, я семь лет не видела никого оттуда. Вообще никого. И ты предлагаешь мне приехать туда, где на меня будут пялиться, другие — делать вид, что не пялятся, а остальные полезут с вопросами, на которые я даже ответить не смогу. Ты вообще представляешь, как это будет выглядеть? Я не хочу туда ехать вообще.       Он открыл рот, затем закрыл. На секунду в лице проступило понимание, слишком быстро сменяясь прежним упрямством.       — Тебе не надо ни с кем говорить, — настаивал он, — Вообще. Можешь стоять рядом со мной. Можешь отвечать мне, а на остальных даже не смотреть. Я сам закрою тебя ото всех. И если косые взгляды полезут — прекрасно, я спасу тебя от косых взглядов. У меня талант к ненужному героизму, между прочим.       Тут она всё же усмехнулась. Становилось тепло там, где лучше бы держать лёд.       — Какая роскошь, — пробормотала Хина, качая головой, — Личный телохранитель.       Она снова двинулась с места. Тяжёлый длинный выдох вышел сам и не от раздражения даже, а от того, что внутри неприятно размякло, а ей это состояние не нравилось.       Через квартал впереди вспыхнула знакомая вывеска небольшого магазинчика, куда Хина имела привычку заглядывать после работы. Она на автомате свернула к нему, не предупреждая. Сатору тут же пошёл следом, не задавая лишних вопросов, и выглядел со стороны, как либо очень преданный молодой человек, либо послушный щенок.       — Подожди на улице, — сказала она, толкая дверь.       Он возмутился сразу:       — А если тебя там похитят?       — Я переживу, — попыталась она убедить, но Годжо не отступал:       — А если ты сбежишь через чёрный вход?       — Такая мысль мне в голову даже не приходила, — устало пробормотала она в ответ и поправила очки.       — Я всё равно зайду.       Хина вновь взялась за ручку, повернулась к нему и очень спокойно произнесла:       — Подожди меня на улице.       Сатору прищурился. Лицо у него стало таким, с каким он, вероятно, смотрел на особо тупых проклятий перед тем, как отправить их в небытие. Потом шевельнул плечом и скривился:       — Ладно, но я жертва произвола.       — Тебе не привыкать.       Она нырнула внутрь. Дверь звякнула колокольчиком и закрылась. Хина прошла между полок, взяла с витрины пакет конпейто — белых, розовых, бледно-жёлтых — и уже у кассы поймала себя на том, что улыбается без всякой пользы. Раздражённо сжала губы, расплатилась и вышла обратно.       Годжо стоял там же с букетом, со скучающим лицом великомученика, с руками, которые явно уже чесались продолжить осаду.       Она протянула ему шуршащий пакет со словами:       — Держи.       Он посмотрел на неё подозрительно, стянул очки, крутя их в пальцах, и только спустя пару секунд спросил:       — Это что?       — Компенсация за отказ.       Сатору посмотрел сперва на упаковку, потом на неё, потом опять на упаковку. Пальцы разжались сами собой, он машинально взял сладости. Выглядел он до неприличия недовольным и довольным одновременно. Брови хмурые, взгляд недоверчивый, цепкий.       — Ты сейчас меня подкупаешь? — спросил он наконец.       — Пытаюсь откупиться, — поправила его Хина и покачала пальцем перед его лицом.       — Может ты, конечно, не знала, но это одно и то же.       — Тогда считай это жестом доброй воли, — махнула она рукой и двинулась дальше.       Он ещё секунду стоял, глядя на сахарные звёздочки под прозрачной плёнкой, следом перевёл взгляд на букет в другой руке, потом тот перепрыгнул снова на неё.       — Так не пойдёт, — заявил он и, наконец очнувшись, сорвался следом, когда она уже пошла дальше, — Мне, конечно, приятно. Даже очень. Я вообще падок на сладкое и на твоё странное чувство справедливости, но подкупать меня нельзя.       Хина не сбавила шага, ровным тоном интересуясь:       — Тогда скажи, что мне сделать, чтобы ты отстал со своими предложениями?       Он ответил мгновенно, даже не задумываясь.       — Поцелуешь?       Она повернула к нему голову так резко, что он довольно улыбнулся ещё до её ответа. Вот гад. Ждал же именно такой реакции.       — Обойдёшься, — отрезала Хина, — Конпейто тебе хватит. Переживёшь.       — Не уверен.       — Ничего. У тебя высокий болевой порог и, ко всему прочему, отвратительная живучесть, — она отвела взгляд на дорогу, сосредотачиваясь на звуках своих тихих шагов.       Сатору заулыбался уже в открытую, не скрывая довольства. Он потряс пакетом с конпейто, затем всунул его в карман, прижал букет к боку и снова нырнул в атаку:       — Слушай, а если ты приедешь в парике?       — Нет.       — В очках без диоптрий?       — Нет, — повторила Хина с ледяной интонацией.       — В кепке?       — Нет.       — Под видом новой ученицы?       — Нет.       — Под видом моей двоюродной сестры?       Хина уставилась на него, не в силах больше парировать идиотские предложения, которые сыпались из Годжо, как из конвейера.       — Ты совсем больной? — она прищурилась.       — Ладно, — легко согласился Сатору, — Не сестры. Это уже перебор, согласен. Можешь быть моей троюродной тётей.       Она тяжело выдохнула, хотя на деле хотелось выть от отчаяния и смеха. Воздух кольнул горло. Сдержать улыбку стало труднее, и это злило уже всерьёз.       — Годжо.       — Ага? — его лицо возникло у нее перед носом. Хина щелкнула его по лбу пальцем и шагнула в сторону.       — Замолчи.       — Я замолчу, когда ты согласишься, — он тыкнул её пальцем в плечо, — Пока что ты ведёшь себя, как очень упрямый ребёнок.       — Это ты мне сейчас говоришь?       Он развёл руками и едва не задел прохожего букетом. Тот шарахнулся, пробормотал извинение непонятно кому и ушёл дальше. Хина проводила эту сцену коротким взглядом.       Колючий стыд поднимался в ней всё выше и уже сидел где-то под ключицами и начинал медленно сверлить изнутри. В горле пересохло. Нет уж, уговоры Годжо никогда не смогут перебить её внутреннее смятение и обжигающую волну бесчестья перед техникумом. Особенно перед Ягой… Или всё же…       Сатору что-то ещё говорил про парик и про то, что он готов даже найти форму для подростков, потому как, видите ли, Хина ростом не вышла, но она почти не слышала. В ушах гремел собственный пульс, и она чувствовала, как в груди туго ходит воздух.       — Нет, — сказала она снова уже тише, — Я не поеду.       Голос у неё сбился иначе, и Годжо это уловил мгновенно. Улыбка у него сползла наполовину.       — Из-за них? — спросил он.       Хина не ответила, сочла должным промолчать, и он понял всё без слов. Поджал губы, шагнул ближе, потом передумал и вернулся на свою дистанцию. Так будет лучше. Ещё одно вторжение она сейчас бы не вынесла.       — Ладно, — сказал он, и лёгкость в голосе осталась, но уже через силу, — Я понял. Давить сейчас дальше — плохая идея.       — Надо же, — сухо отозвалась Хина, — Прогресс.       — Не обольщайся, — он фыркнул и всё-таки дальше промолчал. Редкое зрелище.       До её дома оставалось минуты три. Подъезд показался за поворотом. На двери висели надорванное объявление и лампа, которая мигала уже второй месяц. Хина невольно сбавила шаг. Сатору, разумеется, тоже.       — Всё, — сказала она, когда они остановились у двери, — Пока-пока, Годжо. Удачи тебе завтра на бейсболе. Не выбей никому мозги битой.       — Не обещаю, — отозвался он.       Она взялась за ручку, потянула дверь на себя и уже шагнула внутрь, когда услышала за спиной:       — Я же джентльмен. Провожу тебя до двери.       Проигнорировав его, она дёрнула дверь сильнее. Годжо поставил ладонь на край и остановил движение без всякого усилия. Хина раздражённо посмотрела на его пальцы, на него самого.       — Ты надоедливый.       — Как жаль, что мне всё равно, — проворчал он тихо себе под нос.       Он протиснулся следом в подъезд раньше, чем она успела оттолкнуть его локтем. Воздух внутри, пропитанный пылью и свежей краской, ударил в нос. Лампочка под потолком жужжала. Лифт, как обычно, гудел. Хина без раздумий свернула к лестнице, понимая, что выдержать Годжо в одном квадратном метре не сможет.       Пока поднимались, он молчал. Ступени гулко отдавались под подошвами. Космеи, завёрнутые в белую бумагу, тихо шуршали у него в руке. Пакет с конпейто иногда звякал карамельным звоном из кармана, и от этого почему-то хотелось то ли смеяться, то ли... Хина вздохнула, не позволяя себе ухватиться за мысль.       На нужном этаже она достала ключи. Холодный металл ткнулся в ладонь. Замок щёлкнул. Дверь открылась. Она шагнула на порог, развернулась и вопросительно посмотрела на него.       Сатору стоял напротив и, по ощущениям, не собирался никуда уходить.       — Всё, — сказала Хина, — Можешь идти уже.       Он кивнул и не ушёл. Она подождала несколько секунд. Его лицо оставалось очень серьёзным, почти образцово показательным. От этого становилось ясно, что сейчас начнётся всё по-новой и не закончится, пока она не швырнёт в него чем-нибудь потяжелее.       — Ладно, Годжо, — сказала она устало, — Чего ты хочешь? На ночь у себя я тебя не оставлю.       Он немедленно сделал оскорблённое лицо. Очень показательно, со всей театральностью, на какую только был когда-либо способен. Брови поползли вверх, рот — вниз, всё как положено.       — Вообще-то я купил тебе цветы, — заявил он с трагедией в голосе, — А ты даже переночевать мне не даёшь. Где благодарность? Где человеческое тепло? Где уважение к чужому подвигу?       — Так цветы всё-таки мне?       Он замолчал.       Тут уже Хина не выдержала и всё же улыбнулась. Сатору это увидел, завис на пару мгновений, глядя в её смеющиеся глаза. Лицо у него стало ещё более обиженным.       — Хватит с меня на сегодня, — буркнул он, — Забирай.       И буквально втиснул торопливо букет ей в руки. Пока он держал эти космеи, мог делать вид, что спор ещё не проигран до конца, а как отдал — всё, поздно, диагноз подтверждён, свидетели есть. Он — полный идиот. Не то чтобы Хина не знала этого раньше и уличила его в чём-то ужасном, отнюдь нет. Просто ломать комедию и драму смысла больше не оставалось.       Хина машинально поймала цветы. Стебли холодили ладонь. Космеи пахли пыльцой и сыростью.       Годжо уже отступал к лестнице.       — Всё, иди давай, — бросил он, не глядя на неё, — Спокойной ночи. Выспись. Поздно не ложись. За цветами ухаживай. Воду поменяй. Никого не обижай больше.       — А кто на меня обиделся?       — Я, — сообщил он через плечо и пошёл вниз быстро и сердито, топая ногами по ступеням.       Хина смотрела ему в спину секунду, две, не сдерживая глупую улыбку, потом всё же крикнула:       — И тебе спокойной ночи!       Он не остановился и даже не обернулся. Зато донёс снизу, очень похоже на её интонацию:       — И тебе спокойной ночи!       Передразнил всё-таки как последний ребёнок.       Хина вошла в квартиру, закрыла дверь и ещё несколько секунд стояла в полумраке прихожей с букетом в руках.       Из подъезда доносились его шаги. С каждым мгновением всё тише и тише, а потом и вовсе стихли.       Хина опустила взгляд на космеи, провела кончиком пальца по прохладному стеблю и повертела их в руках. На коже осталась влага. Сердце ударило неровно, потом ещё раз. И ещё. Дышать временами становилось трудно, и в голове вспыхнула непрошенная мысль о том, что можно, конечно, было бы разрешить ему остаться.       Она сняла обувь, поставила цветы в вазу, прислонилась спиной к стене и прикрыла глаза.

***

      В последние дни утро стало отличаться тем, что на пороге являлись непрошенные гости. Точнее, только один непрошенный гость.       Сначала Хина даже не открыла глаза. Ей это и не требовалось. Матрас чуть просел справа. В подушку вдавился чужой, сладковатый, до отвращения знакомый запах.       — Да ты уже вообще берега попутал, — пробормотала она сквозь сон, даже не подняв век, и с силой пнула ногой вбок.       Попала хорошо. Раздался короткий глухой звук, шорох одеяла, потом очень оскорблённое:       — Эй!       С матраса тут же ушёл вес, следом что-то стукнулось об пол. Хина перевернулась на другой бок, натянула на плечо край одеяла и, всё ещё не открывая глаз, сипло добавила:       — Ещё раз заявишься ко мне без стука и без предупреждения, и я тебя в следующий раз не ногой спихну.       Снизу донеслось шевеление, потом мягкий смешок. Годжо был слишком довольным для того, кого только что скинули с кровати.       — И тебе доброе утро, злюка.       Она знала этот голос так хорошо, что от одного его ленивого тепла под веками начинало ломить. Кому же ещё могло прийти в голову вломиться к ней домой утром, усесться на кровать и ждать, пока его заметят?       Матрас снова качнулся. Он, видимо, поднялся обратно. Потом тёплая ладонь вскользь прошлась по её волосам, взъерошив пряди на затылке.       — Не трогай, — буркнула Хина и попыталась спрятаться глубже. Одеяло шуршало, цеплялось за колени, тянулось к лицу. Она затянула его на голову целиком, устроив себе глухую тёплую нору, где не было ни училища, ни Яги, ни старейшин, ни Годжо Сатору, решившего с утра пораньше стать её личным кошмаром.       Нора прожила ровно две секунды. Одеяло ушло вверх одним резким движением.       Хина зашипела и тут же сжалась на кровати, поджав ноги. Сон слетел не полностью, но достаточно, чтобы открыть глаза и увидеть Годжо во весь рост у кровати в чёрной форме, свежим, бодрым и с её одеялом в руках.       Он даже не стыдился. Стоял и смотрел на неё сверху вниз с невыносимой нежностью и самодовольной улыбкой.       — У нас важные дела, красотка, — сказал он, помахав одеялом, словно знаменем победы, — Так что вставай.       Хина уставилась на него мутным от злости взглядом. Волосы лезли в лицо, майка от пижамы перекрутилась, край шорт задрался на бедре, и это всё почему-то только сильнее бесило. У него вид был слишком довольный, как у кота, который нашкодил и теперь требует похвалы за инициативность.       Она медленно подняла руку. Пальцы выпрямились сами, ладонь легла в линию, готовая к привычному движению, выбитому в мышцы за годы очень глубоко. Необходимо зашить ему рот хотя бы на минуту или пришить рукав к дверце шкафа, или, на худой конец, стянуть дистанцию так, чтобы он с размаху впечатался лбом в косяк.       Ничего не произошло, потому что в следующую же секунду память услужливо ударила в голову.       Запрещено. Старые верёвки на горле никто снимать не разрешал.       Рука замерла в воздухе и бессильно опустилась обратно.       Сатору это заметил сразу. Глаза у него вспыхнули совершенно неприличным удовольствием.       — Бедная-несчастная Хина, — протянул он со сладкой, мерзкой жалостью, — Не можешь меня заткнуть, да?       Она села рывком.       — Выйди из моей спальни.       — Не-а, — улыбка у него стала до безобразия ослепительной.       — Это моя квартира, поэтому я решаю. Выйди.       Он сунул её одеяло себе под мышку и улыбнулся ещё шире.       — А то что?       Хина резко встала с кровати и пошла на него без всякой изящности. Упёрлась обеими ладонями ему в грудь и толкнула к двери. Результат был отвратительным настолько, насколько вообще он способен быть таковым, если речь касалась Годжо.       Он почти не сдвинулся.       Нет, он, разумеется, сделал вид, что отступил на полшага, подыграл, даже ахнул наигранно, будто его и правда сейчас вынесут из комнаты. Хина чувствовала всем телом, что двигает его не она, а его собственное хорошее настроение.       — Да ты издеваешься, — прошипела она, снова надавив.       — Немножко, — любезно признал он.       Она толкнула ещё раз. Он легко скользнул назад, но уже в следующую секунду заякорился в полу так, будто прирос к нему. Хина упёрлась сильнее, зубы сами сжались, в спину ушло напряжение, а он стоял и смотрел на неё сверху с таким безобразно ласковым видом, что хотелось ударить его по смазливой мордашке.       — Давай, — подбодрил он, — Я верю в тебя.       — Ненавижу тебя, — сказала она. Чёрные волнистые пряди лезли ей в лицо, почти полностью скрывая искрящиеся бешенством глаза, в которых игрались бесята.       — С утра ты это делаешь особенно трепетно, я заметил.       Она попыталась обойти его сбоку и вытеснить плечом. Бесполезно. Он мягко сместился, перехватил траекторию и снова оказался перед ней. Они дважды едва не запутались друг в друге ногами, один раз она чуть не наступила ему на ногу, второй — он ловко убрал её от комода, чтобы она не ударилась бедром. Всё это выглядело унизительно.       Хина отступила на шаг и зло выдохнула:       — Что тебе вообще надо?       — Я же сказал, — он тут же кивнул, как будто разговаривал с упрямым ребёнком, — У нас важные дела.       — У тебя.       — У нас, — спорил он нескрываемым удовольствием.       Прежде чем она успела ещё раз послать его к чёрту, Сатору развернулся и без всякого разрешения направился к шкафу.       — Только попробуй, — предупреждение вышло низким и опасным.       Он, разумеется, попробовал. Дверца шкафа открылась.       Хина сорвалась с места сразу, но он даже не обернулся. Его кисть лениво ушла в сторону, воздух перед ней стянулся и уплотнился, и Хина налетела на эту невидимую преграду всем телом, ладонью вдавилась в воздух. Она упёрлась плечом, почувствовала, как нажим гаснет в пустоте, не доходя до него ни на сантиметр.       — Не мешай мне собирать тебя в приличное общество, — бросил Годжо через плечо, даже не удостоив её взглядом. Он уже вытаскивал плечики из плотного ряда, пластик постукивал о штангу, ткань шуршала.       У неё на губах застыло немое напряжение, ладонь всё ещё давила в его бесконечность, пальцы медленно поехали по гладкому ничему, не находя ни складки ткани, ни шва, ни локтя, за который можно зацепиться.       — Это моя одежда!       Он вытащил одну вешалку, отвёл её в сторону, мельком глянул на кофту, вернул обратно и сунул руку глубже.       Хина стояла босиком на холодном полу и пыталась вспомнить, где она оставила телефон, чтобы позвонить в полицию и заявить о вторжении. Потом вспомнила, что полиция против Годжо Сатору бесполезна. Ровно как и против него вообще всё бесполезно.       — Именно поэтому я и копаюсь, — отозвался он с той же невыносимой лёгкостью в голосе, — Чужую одежду трогать было бы странно.       — Годжо!       Годжо повернул голову ровно на столько, чтобы дать понять, что слышит. Больше ей не досталось ничего:       — Мм?       — Я тебя сейчас убью, — слова вырвались сквозь зубы почти шипением. Горло саднило после сна, голос сел, и от этого угроза звучала даже страшнее, чем если бы она кричала.       — Мне, знаешь ли, очень приятно слышать от тебя такое.       Она попыталась достать его снова. Пальцы скользнули по невидимой границе, не добравшись ни до плеча, ни до ткани его формы. От злости даже дыхание стало глубже и резче. В груди неприятно заколотилось, как перед дракой, которую ей не дают начать.       Он тем временем уже вытащил из шкафа свободные брюки.       — Вот эти, — объявил он победно и улыбнулся. Следом он выудил белую кофточку, глянув на неё со всех сторон, — И это.       Хина успела открыть рот, чтобы приказать ему положить всё на место, но вещи уже полетели в неё. Она даже не попыталась поймать. Брюки шлёпнули по плечу, кофточка сначала ударила её в лицо, скользнула по щеке и уже потом упала под ноги.       Годжо прижал ладонь к груди с таким усердием, что картине не хватало разве венка, траурной музыки и пары соболезнующих у изножья кровати. Пальцы широко легли на чёрную ткань, подбородок жалобно качнулся, на лице вспыхнуло это его безупречно фальшивое раскаяние:       — Ой, прости. Я не рассчитал.       Хина подняла на него глаза и задержала взгляд, не моргая. И кто бы угодно повёлся на него, но не он. Сатору стоял напротив, принимал её злость как солнечный свет, даже не щурясь. Ему, похоже, нравилось мерить глубину чужого раздражения и потом ещё довольно кивать, мол, сегодня вышло хорошо, он справился со своей задачей безупречно.       Дверца шкафа мягко стукнулась о раму. Он опёрся о неё плечом, чуть склонил голову и медленно без стыда и спешки прошёлся взглядом по всему этому ясному, уже не скрываемому недовольству.       Хина видела, как его это забавляет, и от этого в груди образовывалось неприятное покалывание. День и так начинался как плохо организованное вторжение, а он умудрялся превращать его в цирк, где роль жертвы досталась ей, а роль обаятельного мерзавца, разумеется, ему.       — Ну не дуйся, — сказал он и шагнул ближе, — Я же для твоего блага это всё делаю.       Хина промолчала. Слова застряли в горле, и там же осталась неприятная сухость. Пусть говорит. Пусть хоть до вечера объясняет, какой он полезный и как удачно ворвался в чужую спальню с правом рыться в шкафу, раздавать команды и трогать её вещи. Бесило не это даже, а то, что раньше такой беспорядок заканчивался быстро. Одного шва хватало, чтобы всё вставало по местам. Одного точного рывка, чтобы наглец уже не улыбался так широко. Теперь перед ней стоял Сатору, довольный собой до неприличия, а у неё в распоряжении оставались разве что только кулаки, которые не пробивали его защиту.       А Годжо это чувствовал и наслаждался. Он сократил расстояние ещё раз, с наглой бережностью положил ладони ей на плечи и наклонился, вылавливая её лицо снизу, хотя рост позволял смотреть сверху.       — Не молчи так злобно, — протянул он, заглядывая ей в глаза и, кажется, искренне наслаждаясь тем, как она его не выносит, — Мне даже немного страшно.       Хина смотрела на шкаф, на свет на полу, на ворот его чёерной формы, если уж совсем некуда деть взгляд, и делала всё, лишь бы не дать ему того, за чем он полез ближе.       Годжо подождал совсем недолго, чтобы убедиться, что молчание было сознательной карой.       — Хина, — позвал он уже тише. Большие пальцы у него едва заметно сместились по её плечам к шее щекоча, чтобы стряхнуть с неё хмурь.       Ноль реакции.       — Хина, если ты сейчас продолжишь делать вид, что я пустое место, я начну действовать ожесточённее, — предупредил он ласково и сжал ладони сильнее.       Она не ответила. Сатору от этого развеселился ещё сильнее. Ну конечно. Она решила морить его голодом. Не выйдет. Он слишком давно знал её, чтобы не понимать, что чем дольше она держится, тем приятнее будет первая фраза. Он склонил голову набок, рассматривая её уже без стыда с голодным мальчишеским вниманием, которое в нём рядом с ней никуда не девалось с шестнадцати лет.       — Например, скажу, что ты с утра особенно красивая, — ответа не было и тут. Зато дыхание у неё стало заметнее, и этого ему уже хватило, чтобы полезть дальше. Годжо чуть подался вперёд, едва не касаясь её носом, и, скользнув глазами ниже, добил следующим заходом: — Или скажу, что эта майка на тебе ужасно милая, — добавил он тихо, уже предвкушая, как она сорвётся хотя бы на одну короткую колкость.       И дождался.       Хина резко перевела на него взгляд приямо в лицо. В этом взгляде было столько утреннего бешенства, что у любого нормального мужчины инстинкт сработал бы на отступление. У Сатору же наоборот. В груди стало светло, жарко, отлично. Вот она, его девочка с бурлящим от злости взглядом.       — Закрой рот, — процедила она.       Сатору расплылся в улыбке так бесстыдно, что сам бы себе врезал, будь на её месте.       — О, — протянул он довольно, ловя её взгляд и не отпуская, — Заговорила.       Годжо уже собирался дожать её ещё парой своих сияющих гадостей, ещё одним комплиментом, ещё одним заходом на поцелуй и скандал сразу, однако Хина резко повела плечом, скинула с себя его ладони и попятилась к кровати, не отводя глаз. Белая кофта всё ещё лежала на полу. Брюки тоже. Она не собиралась их поднимать. Он не собирался отставать.       Упрямство у неё было красивое. Даже очень. Сатору любовался бы им дольше, если бы не время и не бейсбол, который уже ждал снаружи, и не восхитительная мысль, что Хина всё ещё стоит перед ним и думает, что способна отбиться. Это тоже было в ней прекрасно — эта вера в то, что бой ещё не проигран, хотя он давно уже решил, чем закончится утро.       — Надевай, — велел он, кивнув на брюки.       Хина ответила сразу и ему снова стало до смешного хорошо от одного вида её злости:       — Пошёл вон. Я никуда не поеду с тобой.       — Поедешь.       Возражения он даже не дослушивал. Нагнулся, подхватил брюки с пола, выпрямился и шагнул к ней.       — Даже не думай, — предупредила Хина и отступила дальше.       Сатору, к несчастью для её нервов, умным в такие минуты себя не считал.       — Я аккуратно, — пообещал он, и сам же понимал, насколько скверно звучит это обещание в его исполнении.       Он сократил расстояние в два шага, взял её за локоть, пока она не успела уйти в сторону, и дёрнул на себя. Тело у неё пошло резко, сразу в сопротивление. Через секунду он уже развернул её спиной к себе и прижал к своей груди, удерживая выше талии, а она ударилась в него лопатками так плотно, что у него сбилось дыхание от её тепла под руками, от запаха волос, от того, как остро, почти до темноты в глазах, захотелось уткнуться лицом ей в висок и забыть про училище, Ягу, про весь этот дурацкий утренний марш-бросок.       — Да ты… — она начала выворачиваться, ещё не успев договорить, и Сатору, удерживая её крепче, наклонился к самому уху. Вместо всего желаемого он, конечно, ляпнул первое, что пришло в голову.       — Спокойно, — шепнул он ей почти в ухо, чертовски довольный собой, хоть и понимал, что гордиться тут особо нечем, — Сейчас начнутся организованные сборы.       — Отпусти меня!       Нормальное утро на этом, видимо, закончилось. Брюки шуршали у него в руке, а Хина, едва услышав его дурацкий голос, тут же пошла в бой всерьёз. Она упёерлась пятками в пол, корпус подала вперёд, плечо в сторону, даже запрокинула голову разок, чтобы врезать ему по лицу, или, в конце концов, не дать ему ни одного удобного движения. Он попытался поймать её ногу, просунуть стопу в штанину, сделать хотя бы первый шаг к победе, но это уже напоминало не сборы, а надвигающуюся драку.       Сатору держал её, смеяться почти не смел, хотя смех уже поднимался. Она брыкалась яростно, с полной отдачей, и ему, как последнему идиоту, в этот момент она нравилась ещё сильнее. Он ведь действительно её любил по-детски, до унижения. Любил даже такую, когда она пыталась отдавить ему ногу и разбить нос, и в этой любви сейчас было мало благородства и много восторга.       — Убери от меня руки! — рявкнула она, выворачиваясь так, что он едва не выпустил ткань, — Ты идиот? Рехнулся? Лапы свои убрал и свалил в училище!       Голос ударил ему прямо в ухо. Сатору и в другой день не сумел бы обидеться, а тут и подавно. Перед ним была Хина, доведённая до белого каления его же стараниями, и в этом уже имелось что-то до нелепого почти счастливое, если не задумываться, насколько скверно звучит такая мысль у него в голове в тот миг, когда он держит её поперёк корпуса и пытается насильно увести в училище.       Он сдвинул хватку выше, придержал её плотнее, чтобы не ударилась бедром о край кровати, и ответил нравоучительным тоном, который бесил её сильнее наглости:       — Ты слишком драматизируешь обычную помощь.       Он всё-таки поймал её стопу. Хина дёрнула ногой так, что брюки едва не улетели ему в лицо. Годжо хмыкнул, перехватил ткань заново, прижал её к себе крепче, другой рукой собрал оба её запястья вместе, иначе через секунду она врезала бы ему либо локтем, либо кулаком, а там уже и зубами, если дело пойдёт по-настоящему.       — Да перестань ты так воевать, — выдохнул он уже со смехом, чувствуя, как у него на губах оседает её выбившаяся прядь, — Я тебя не в доспехи заковываю.       Она дёрнулась ещё раз и бросила через плечо, не глядя на него:       — Лучше бы заковал себя в намордник!       Смех у него сорвался глупо довольный, и на этом остатки её терпения закончились. Хина пошла вразнос сразу. Её корпус рвануло в сторону, пятка соскользнула по полу, локоть едва не влетел ему под рёбра, и Сатору повалил её на кровать быстрее, чем она успела развернуться для следующего удара. Матрас под ними тяжело ухнул, пружины жалобно подали голос, простыня сбилась гармошкой. Он прижал её к одеяло, одной рукой собрал оба запястья и вжал их в смятую ткань над подушкой, второй всё ещё держал несчастные брюки.       — Я тебя ненавижу, — выговорила Хина сквозь зубы, и в ту же секунду её нога нашла его бедро и вписалась так, что удар отдался по мышце глухой болью.       Годжо поморщился, однако голос сохранил невозмутимо вежливым. Вот за это она его и прибьёт когда-нибудь, и, если вдуматься, совершенно заслуженно.       — Это не взаимно, — сообщил он с неподходящей любезностью, перехватывая ткань удобнее и пытаясь просунуть штанину туда, где секунду назад была её нога, — Прости.       Работа продвигалась позорно. Хина рвалась вбок, скручивалась, пыталась освободить руки, дёргала тазом так, что кровать снова скрипела на всю квартиру. Сатору успевал думать сразу о нескольких унизительных вещах: о том, что Яга, узнай он об этом, лично задушил бы его первым попавшимся предметом, о том, что Хина в ярости всё ещё до невозможности хороша, о том, что приличный маг его уровня не должен встречать утро, нависнув над женщиной. Тем не менее он дожал. С грехом пополам. Брюки всё-таки оказались на ней, и в тот миг, когда он, уже почти торжествуя, ослабил хватку на запястьях и позволил себе полвздоха самодовольства, Хина не упустила ни секунды.       Колено вошло точно.       Мир в этот момент сузился до очень конкретной точки боли. Сатору замер над ней с лицом, на котором отразилось чистое, ничем не прикрытое изумление. Предательство вышло настолько прямым и настолько технически безупречным, что даже обижаться на неё толком не получалось. Потом воздух вырвался у него сквозь зубы, корпус согнулся сам, руки на миг потеряли прежнюю уверенность, и из этого скрюченного положения он выдавил её имя уже без всякой любезности хрипло и укоризненно:       — Хина…       Она подскочила сразу, почти вывернулась у него из рук и уже перенесла вес к краю кровати, однако Годжо всё равно успел поймать её поперёк талии. Захват вышел неловкий, с запозданием, но зато крепкий.       — Заслужил, — бросила Хина, уже разворачиваясь к нему через плечо, и глаза у неё в этот момент были злые до блеска.       Воздух в лёгких шёл неровно, живот свело, в паху разливалась тупая, вязкая боль, от которой в глазах на секунду темнело по краям. Он всё равно нашёл в себе силы ответить и даже сохранить жалкий обломок достоинства.       — Я вообще-то стараюсь, — простонал он с хрипом, морщась и одновременно восхищаясь точностью её колена. Влюбиться в девушку, которая бьёт без промаха — это, видимо, разновидность природного отбора.       Он удержал её ещё на секунду, поднял на неё взгляд снизу и, несмотря на боль и весь этот позорный бедлам с неудавшимся героизмом, успел отметить, что даже в таком состоянии она умудряется выглядеть так, что отвести глаза трудно.       Хина вновь ушла вбок с намерением исчезнуть с кровати раньше, чем он снова соберётся её донимать. Его ладонь тут же легла ей на запястье, другая подхватила выше локтя, и весь этот побег оборвался, не дойдя до края. Через миг она уже сидела перед ним, спиной к его груди.       — Всё, — сказал он сипло, ещё не до конца выровняв дыхание после удара. Голос сел ниже, чем ему бы хотелось, — Дерёмся потом.       Хина сразу рванулась в его хватке, повернула голову через плечо так резко, что выбившаяся прядь ударила его по щеке.       — Отпусти, иначе ещё раз врежу.       Он ей поверил без колебаний. Это и рассмешило бы в иной ситуации, и восхитило, и насторожило, на пока же пришлось ответить самым честным образом:       — Верю, — согласился он, устраивая её руки так, чтобы не выскользнула в тот же миг, — Поэтому и держу.       С кофтой вышел полный провал. Он пытался найти рукав, подвести ткань к её руке, нащупать хоть какую-то последовательность в её действиях. Через минуту кофточка так и осталась у него в руке.       Сатору посмотрел на ткань, на неё и вынес решение, уже не скрывая усталого веселья:       — Прекрасно. Верх будет потом.       — Никакого «потом» не будет.       Он даже спорить не стал всерьёз. Кивнул ради приличия, но с мыслью, что всё равно сделает по-своему:       — Будет.       Хина резко вскинула голову, и Годжо непроизвольно усмехнулся. Ему вообще опасно было смотреть на неё так близко, потому как весь этот утренний кошмар приобретал для него совершенно неподобающую прелесть.       — Какой же ты мерзкий, когда бодрый с утра, — сказала она, уже не скрывая отвращения. Он принял это почти как комплимент.       — А ты очень милая.       — Прекрати, — голос у неё стал жёстче, а у него, наоборот, разошлась улыбка. Он поймал её взгляд сбоку и ответил уже без шутливой маски, но всё равно с радостью, которая рядом с ней делала его на редкость глупым:       — Не могу. Я счастлив. Вижу тебя с утра. Это, между прочим, редкая привилегия.       Её перекосило так явно, что он едва не рассмеялся снова от того, как предсказуемо она это ненавидела и как мало это что-либо меняло.       Сатору поднялся, не давая ей пространства на новый побег, и повёл за собой по квартире. Хина тормозила пятками, упиралась, искала опору в дверном косяке, а он всё равно двигался дальше с безобразной целеустремлённостью.       У раковины он неохотно её отпустил, сделал полшага назад, чтобы не получила соблазн проскочить к двери, и кивнул в сторону зеркала.       — Умывайся. И зубы чисти, — сказал Сатору с педагогическим видом, который в его исполнении звучал издевательски.       Хина скрестила руки на груди и вскинула подбородок вверх.       — Ничего делать не буду, — отрезала она, не сводя с него глаз даже через зеркало.       Годжо тяжело вздохнул с преувеличенной скорбью, и даже глаза поднял к потолку, точно ему только что сообщили о крахе всего сущего.       — Блин, — вздохнул он с фальшивым разочарованием, — Значит, сегодня без поцелуев.       Она моргнула, а потом повернулась к нему лицом.       — Ты из всех возможных способов мотивации выбрал именно этот? — поинтересовалась Хина опасно тихо.       Он не сдвинулся ни на шаг. Плечо так и осталось подпирать косяк, ладони разошлись в стороны в невинном жесте, улыбка осталась на месте.       — Рабочий же.       Щётка слетела с полки очень быстро. Хина метнула точно, от всей души. Годжо поймал пластик на лету и покрутил вещицу в пальцах с неприличным довольством.       — Мило конечно, — сказал он, уже протягивая щётку обратно, и скользнул взглядом по её лицу, задержавшись на глазах, в которых с каждой секундой прибавлялось больше бешенства, — Но над меткостью еще стоит поработать.       Следующие минуты были унизительными. Он стоял в дверях ванной, мешал ей закрыться, комментировал каждое движение и при этом умудрялся выглядеть до тошноты счастливым. Когда Хина всё же сунула щётку в рот, лишь бы он заткнулся хоть на полминуты, Годжо поднял палец вверх:       — Вот. Я знал, что ты дисциплинированная девочка.       Она посмотрела на него в отражении зеркала таким взглядом, что он почтительно отступил на полшага.       В гостиной взгляд у него сразу зацепился за стол. Очки лежали у самого края, рядом с раскрытой книгой и чашкой, в которой на дне уже просматривалась холодная чайная полоска. Сатору подхватил их без раздумий так быстро, что Хина даже не успела рявкнуть. Он уже прижал их к ладони вместе с расчёской, кофтой, всем этим нелепым добром, которого за утро набралось у него с лихвой. В коридоре у двери он нагнулся и зацепил кеды.       — Только посмей, — прошептала она, понимая, к чему он готовится.       — Хина, мы опаздываем, — напомнил Годжо, чуть качнув кедами, и игнорил её ропчущий взгляд как назойливую муху.       — Я никуда не еду... — уже менее уверенно проговорила она. Его ласковый взгляд, обоятельная до чёртиков улыбка не обещали ничего хорошего, с чем она могла бы справиться в одиночку.       Он даже не предупредил нормально.       Сначала ушёл пол. Холод под ступнями сорвало сразу, затем свет в коридоре размазало жёлтой полосой, стену у двери смяло, и всё это резко стянуло в узкий узел, от которого в свело живот, а лёгкие провалились в глубокую яму. Тело на миг потеряло вес, потом получило его обратно слишком быстро. Перед глазами рвануло белым, зелёным, голубым.       Приземление вышло омерзительным.       Хина криво вылетела из перехода, оступилась неровной земле и рухнула плашмя. Удар пришёлся по коленям, ладоням, животу, из лёгких вышибло воздух одним тупым толчком. Щека ткнулась в сырую траву. Во рту появился вкус земли и пыли.       Земля под ней была холодная, с резким запахом травы. Откуда-то сбоку хлопнул мяч о перчатку. Чуть дальше раздался обрывок смеха, резко смолк. Ветер ударил по затылку лёгким холодом, сдвинул волосы на щёку.       Хина приподнялась не сразу. Дышала она рваными кусками, с неприятным стеснением под рёбрами. Рядом уже лежала её кофта, чуть дальше валялись кеды. Очки, к счастью, Годжо удержал.       Сам он приземлился безупречно. Он, кажется, даже успел сделать движение вперёд, когда она полетела, впрочем, уберечь Хину от падения было уже поздно, и единственное, что он успел сделать, это выдать тихое:       — Ой…       Хина упёрлась ладонью в землю, села на колени и медленно подняла на него лицо. На щеке трава. На губах грязь. Волосы полезли в глаза.       — Ещё раз, — сказала она тихо, не сдерживая больше ни угрозу, ни злость, ни ненависть, — ты так меня телепортируешь, и я собственноручно разорву тебя на части, наплевав на угрозы старейшин.       Сатору моргнул, посмотрел на её испачканную щёку, на зелёный след на рукаве, на ладони в земле, и, к его чести, смеяться не стал. Улыбка у него, впрочем, не испарилась. Куда же без этого? Он пару секунд позволил себе полюбоваться её жалким видом и с блаженным удовольствием произнёс:       — С возвращением в техникум, милая.