Романтический шантаж и прочие проклятия

      Свет пролез в комнату рано и лёг на край пледа. Сатору проснулся сразу без вязкой мути в голове, и несколько секунд лежал смирно, не позволяя себе шевелиться. Шея ныла. Под лопаткой тянуло. Заслуженно. Нечего было устраиваться у неё под боком с уверенностью победителя. Победителей, выходит, укладывают лицом в подлокотник и будят с болью в затылке.       Он перевернулся медленно, сберегая её сон, и поднял взгляд.       Хина так и уснула сидя. Рука лежала на подлокотнике, голова — на ней, волосы съехали вперёд и спрятали пол-лица. Видна была щека. Край ресниц. Дужка очков. Больше ему и не требовалось. Этого хватило, чтобы внутри пошло тёплое и тяжёлое ощущение, от которого сразу делается неловко. Ну да. Конечно. Столько лет без неё, один вечер рядом, и он уже смотрит на её сон так, словно ему позволили вновь дышать.       Годжо поднял руку и отвёл с её лица тёмную прядь. Потом вторую. Очки снял осторожно и положил на столик. Без стёкол она становилась ещё беззащитнее, а это зрелище било точнее любого удара. Щека у неё была тёплая. Сон держал крепко. Ничего в ней сейчас не дёргалось, не собиралось в защиту, не пряталось за сухую интонацию. Спала. Значит, организм, наконец, решил не геройствовать. Хоть один из них проявил здравый смысл.       Он приподнялся с её ног, стянул с себя остатки сна, а потом подхватил её под плечо и бок, когда тело начало валиться набок. Вес у неё в руках ощущался неправильно, легко. Сатору не позволил мысли развиться, уложил её на диван, подсунул под голову подушку, подтянул плед выше, убрал волосы с шеи. Пальцы сами задержались у виска.       — Красавица, просыпайся, — он мягко тронул её за плечо, — Поесть надо.       Хина даже глаз не открыла. Лоб у неё слегка сморщился, губы недовольно сдвинулись, и она вслепую потянула плед выше.       — М-м, — проворчала она так, что это можно было перевести и как отказ, и как проклятие, и как пожелание ему скорейшей смерти.       Он попробовал ещё раз. Ладонь легла на край пледа, нащупала её локоть под тканью.       — Вставай. Потом опять пойдёшь спать, я разрешаю.       В ответ она свернулась плотнее, уткнулась носом в подушку и задвинула плед себе на макушку. Ещё миг, и под тканью исчезло всё. Он остался сидеть перед аккуратным холмом из пледа, под которым пряталась очень упрямая, очень голодная и очень сонная женщина.       Отлично. Великий учитель, сильнейший маг не имеет сил разбудить девушку.       — Достаточно убедительно, — пробормотал он, — Аргумент века, я бы даже сказал.       Из-под пледа донеслось глухое:       — Уйди.       Годжо выпустил воздух через нос и опёрся локтем о колено. Будить её дальше значило подписаться на ссору с самым жалким исходом. Вытащит её в кухню, она упрётся в стол с закрытыми глазами и снова рухнет. Или пошлёт его ещё дальше, и будет права. Хина спала так глубоко, так безоговорочно, что стало ясно, что в теле закончились все силы. Остался только сон. Значит, пусть спит. Еда найдётся. Он с этим разберётся.       На кухне холодильник встретил его тем же убогим набором, который вчера ещё выглядел тревожно, а теперь уже откровенно бесил. Сатору стоял перед открытой дверцей и чувствовал, как в нём медленно закипает раздражение.       Как минимум, на необходимость вести себя прилично, когда внутри давно просится не приличие, а цепь на запястье и письменное разрешение не отпускать.       С Ягой надо было поговорить. Не о цепях, конечно, хотя, в случае Хины, и они могли бы стать союзниками.       Уговаривать Сатору, конечно, мог, но уговаривать Ягу — занятие унизительное и бесперспективное. Давить надо иначе. Через безопасность, надзор? Надо следить за ней, пока рядом вокруг опять шевелится совет. Формулировка казалась приличной, хоть под ней и лежали отнюдь не благородные помыслы. Он хотел видеть её чаще. Хотел знать, спит ли она, ест ли, дышит ли без боли. Хотел иметь повод торчать рядом и не выглядеть при этом окончательным психопатом. На её работе он сутками сидеть не мог. В её квартире круглосуточно жить ему тоже никто не предлагал. Значит, надо было придумать легальную ловушку. Для её же блага, разумеется. Благородство в нём давно уже носило преобразилось в эгоизм. Приходилось мириться.       Он тихо закрыл холодильник, посмотрел на свернувшуюся в клубок Хину в гостиной и пошёл обуваться.       На улице было зябко. Пакета в руке пока не было, зато в голове уже быстро собирался список. Нужна нормальная еда и сладкое. Много сладкого. Для него. Часть он оставит у неё, если совесть успеет проснуться раньше аппетита. Маловероятно, но шанс имелся.       Годжо взял корзину и прошёл вдоль полок с максимальной серьёзностью. Для неё продукты собирал без колебаний. Руки работали быстро. Лицо держалось мрачно. Со стороны, наверное, казалось, что он закупается к осаде. В известном смысле так и было. Осаду вела одна бледная упрямая девица. Он имел намерение влезть в этот конфликт и одержать верх.       У отдела со сладким шаг замедлился сам.       Шоколад. Печенье. Моти. Конфеты. Мармелад. Батончики. Карамель. Он брал всё без разбора, не глядя на ценники и не задумываясь, как выглядит со стороны. Часть уйдёт в техникум. Часть останется у неё. Часть умрёт по дороге.       Обратно он шёл быстрее. В одной руке продукты, в другой пакет с запасом дозы сахара на год. В квартире ничего не изменилось. Свет стал ярче. Хина по-прежнему спала, так и не поменяв позы а его ухода. Он прошёл на кухню и начал раскладывать покупки.       На полках появилась еда, в шкафу обосновался её любимый острый рамен, на столе — куча шоколада и прочие сладости, при виде которых у нормальных людей сводило бы челюсть. Вот. Цивилизация вернулась в дом, пусть и в его лице, что, конечно, позорит цивилизацию, но выбирать не приходилось.       Когда всё было разложено, он опять вернулся в гостиную.       Хина спала. Плед всё так же держался у самого носа, на подушке лежала прядь волос, дыхание шло глубоко и ровно. Он поставил пакет со своей долей сладкого у стены, опустился на пол у дивана и привалился спиной к его краю. Отсюда её было видно не целиком, а кусками.       Годжо протянул руку и осторожно положил ладонь ей на макушку. Пальцы медленно двинулись по волосам, разглаживая спутанные пряди. Раз. Ещё раз. И ещё. Дыхание у неё не сбилось. Плечи под пледом оставались спокойными.       — Спи, — проговорил он еле слышно, — Я уже всё испортил до твоего пробуждения, дальше хуже не будет… Готов поспорить, что ты захочешь меня ударить, когда проснёшься.       У дивана лежала стопка манги. Он взял верхний том, посмотрел на обложку и узнал те самые «Хроники древних кланов», за которыми когда-то бегал для неё по половине города, потому что однажды в юности решил, что покупка книги сейчас ей не нужна, а потом долго и мучительно возмещал этот идиотизм. Эти тома доконают когда-нибудь окончательно. Его интерес к подобному всегда заканчивался на названии. Её — начинался именно там.       Сатору открыл первый том.       Читал он медленно. Не потому что было увлекательно, отнюдь нет. Текст сопротивлялся ему каждым предложением. Ничего в сражениях и схемах построения не цепляло, кроме простого соображения. Ей это нравилось. Значит, придётся хотя бы понимать, что именно. Хотя, спустя столько лет вряд ли у него что-то получится в итоге. На пятой странице он уже хотел бросить. На десятой поймал себя на том, что запоминает фамилию одного из командующих. На пятнадцатой смирился. Всё. Назад дороги нет. Ещё немного, и он начнёт спрашивать её, почему северная армия выбрала именно этот перевал. Вот и приплыли.       Ладонь у него всё это время оставалась в её волосах. Иногда двигалась. Иногда замирала. Иногда он спохватывался и переворачивал страницу свободной рукой, стараясь не шуршать громко. В комнате стоял редкий, домашний покой, в котором даже собственные мысли шли тише. В такие минуты он особенно ясно понимал, насколько плохо жил эти годы.       Телефон завибрировал в кармане.       Сатору закрыл том пальцем, удерживая страницу, и достал мобильный. Напоминание о скором соревновании на Обмене светилось ярко. Надо было идти.       Он отложил мангу, медленно снял ладонь с её головы и посидел ещё с минуту, ничего не делая. Потом всё же встал. В комнате у Хины, на рабочем столе у окна, лежали бумаги, ручки, ножницы, старый блокнот и какая-то квитанция, на которой он едва не начал писать. Передумал. Нашёл чистый листок, сел на край стула и покрутил ручку в пальцах.       Записка тоже была ловушкой. Переусердствуешь — выйдет чёрт пойми что. Сухо напишешь — тоже плохо. Он пару секунд смотрел на бумагу, потом всё-таки вывел:       «Еда на кухне. Поешь, когда проснёшься.       Мне надо в техникум.       Если что-то случится, то сразу звони»       Подпись он ставить не стал. Ей и без этого было ясно, чья здесь рука и чья наглость приложили усилия к этому шедевру писанины.       Записку он оставил на столе рядом с плиткой шоколада, которую из милосердия не забрал с собой. Потом вернулся в гостиную.       Хина спала так же крепко. Он постоял у дивана, глядя на её укрытую голову, потом осторожно убрал с подушки выбившуюся прядь.       — Вечером загляну, — выдохнул он, не особенно рассчитывая на ответ. Неудивительно — его и не было.       У двери он обернулся. На всякий случай заглянул быстро на кухню, потом обратно в гостиную, подцепил пальцами шуршащий пакет и только потом вышел.

***

      Днём всё сорвалось довольно быстро. В лесном секторе сначала пошли стычки между своими, напряжение и без того держалось на пределе, а потом по периметру один за другим сгорели талисманы. Воздух в секторе качнулся, сверху легла завеса, и игра закончилась в ту же секунду.       Самое паршивое крылось в завесе. Она сдерживала именно Годжо. Пока снаружи рвали проход, внутри ребятам пришлось держаться самим. Лес за несколько минут превратился в поле боя. К тому моменту, когда взрослых всё же прорвало к сектору, стало ясно одно: после такого продолжать Обмен по прежним правилам уже никто не станет. Благо, все остались живы.       Сначала разошлись студенты. Потом вышли преподаватели. Утахиме шла быстро, не оглядываясь, и любой дурак догадался бы не открывать рот в её сторону сейчас. Гакугандзи задержался у крыльца, опираясь на посох и выслушивая Ягу с недовольством, которое крылось в и без того морщинистом лбу. Сатору не лез. Он стоял у стены, покачивая коробку с бумажками, и дожидался, пока напряжение в этой компании примет форму, пригодную для новой, придуманной им ерунды.       Итадори стоял у двери с ссадиной на щеке и сбитыми костяшками. Не повезло ему попасться на глаза и быть пойманным у выходы именно сейчас. Держался Юдзи ровно, даже пытался улыбаться, но по плечам и по дыханию было заметно, что от боя с Ханами он ещё не отошёл. Фушигуро молчал у стены, двигаясь осторожнее обычного после той дряни с проклятыми бутонами. Вид у него был потрёпанный до неприличия — бледный, уставший, но собранный.       Сатору оттолкнулся от стены и тряхнул коробкой.       — Тяни, Юдзи, — непринуждённо сказал он, подбрасывая ту в ладонях и глядя на Итадори с подозрительной лёгкостью, — Только, смотри, постарайся! От тебя зависит соревнование.       Итадори моргнул, шагнул ближе и, вздохнув, сунул ладонь внутрь. Бумага зашуршала. Годжо, щурясь, наблюдал за его лицом, уже готовый радоваться любой ерунде, лишь бы всех этих высушенных взрослых ещё раз перекосило.       — Бейсбол, — прочитал Юдзи, разворачивая листок, и голос у него скакнул вверх в удивлении.       Сатору хлопнул в ладони так громко, что Мегуми у двери едва заметно скривился.       — Вот это я понимаю, образовательная программа, — объявил он, широко улыбаясь и переводя взгляд с Юдзи на остальную толпу, — И командный дух поддерживает, и свежий воздух. Ну, не красота ли?       — Ты издеваешься? — отозвался Яга, выходя на крыльцо и сдвигая очки выше на переносице. Усталость у него сидела в плечах тяжёлым грузом, однако голос держался ровно, — Ничего нормально придумать не мог?       — Нет, не издеваюсь, — возразил Сатору, забирая бумажку у Юдзи, помахивая ею в воздухе, — Это же была случайность. Всё до ужаса справедливо.       — Идиот, — сухо бросил Яга, спускаясь на ступень ниже.       Гакугандзи повёл головой в сторону поля, затем перевёл взгляд на бумажку в его руке и поджал рот.       — Индивидуальные бои были бы уместнее, — произнёс он негромко, опираясь на посох сильнее.       Сатору тут же повернулся к нему, приподняв бровь.       — Сегодняшнего вам не хватило, директор? — поинтересовался он, пряча листок в карман и улыбаясь уже в открытую, — Вы меня поражаете.       Яга не дал разговору развернуться. Он шагнул между ними, преграждая обоим обзор друг на друга.       — Уже всё решено, — сказал он, переведя взгляд сперва на Гакугандзи, потом на Сатору, — Будет бейсбол. Вопрос закрыт.       Масамичи задержал взгляд на Годжо дольше обычного. Смысл был ясен без пояснений. С советом он ещё не поговорил. До утра ничего не изменится. Лезть сейчас в дверь со своей рожей и со своим языком Сатору не должен.       Он качнул головой, принимая предупреждение, и уже через миг опять выглядел так, будто у него в мыслях сидят одни сладости да смех.       — Тогда я поехал, — сказал он, небрежно сунув руки в карманы, — У меня на вечер запланирована важная дипломатическая миссия.       — Я даже не хочу знать подробности, — ответил Яга, разворачиваясь к корпусу.       — А зря, — хмыкнул Сатору, спускаясь с крыльца, — Вдруг это времяпрепровождение войдёт в историю.       — Очень в этом сомневаюсь, — донеслось ему вслед уже из дверей.       Сатору засмеялся и пошёл к воротам, уже собирая в голове план.       План не собирался.       Первые десять минут дороги он честно пытался найти нормальную формулировку. Просить было нельзя, умолять тоже. Хотя, возможно, она бы и сжалилась над ним. Разве что только, с дулом пистолета у виска, не иначе. Приказывать также было запрещено, ровно как и вновь шантажировать. Хина за такое посмотрела бы на него с самым молчаливым презрением, от которого ему хотелось вести себя приличнее целых секунд пять. Нужна была фраза, после которой она не откажет сразу. Или хотя бы не сразу. Хоть не на первом слове.       Годжо перебрал несколько вариантов, шагая по тротуару и едва не врезавшись плечом в витрину. Пару раз он едва не споткнулся уже, слишком усердно думая. Нет. Ничего адекватного в голову не лезет.       У цветочного ларька он остановился случайно. Сначала прошёл мимо. Потом вернулся на пару шагов, щурясь на ведра с водой и на тонкие стебли в бумажных обёртках. Идея, лихо созревшая в голове, была настолько глупой, что ему самому захотелось посмотреть по сторонам, не видит ли этого позора кто-нибудь знакомый. Романтическим жестом он это не считал и даже думать в ту сторону себе запретил. Ему нужен был способ смягчить подачу. Нужна была взятка. Приманка. Отвлекающий манёвр. Не более.       Космеи он заметил не сразу.       Хина любила их давно, ещё с тех времён, когда собирала между страниц, высушивала тонкие лепестки и потом ругалась на них за грязные следы на бумаге. Воспоминание мелькнуло быстро, резанув глубоко в груди, и он сразу ткнул в ведро подбородком.       — Можно мне, пожалуйста, вот те цветы? — сказал он продавщице, засовывая ладонь глубже в карман и стараясь не выглядеть виноватым.       Женщина с короткой стрижкой быстро глянула на него, на цветы, затем на часы у себя за спиной.       — Упаковать красиво?       Сатору помолчал, поджав губы. Взгляд у него был недоверчивым к собственной же идее и недовольный от глупости затеи.       — Что-нибудь обычное, — ответил он наконец, проследив, как она тянется за бумагой, — Без лент, сердечек и прочей мишуры.       Продавщица усмехнулась, ловко заворачивая стебли.       — Стало быть, не свидание.       — К счастью, нет, — отозвался он слишком быстро и тут же почувствовал, что прозвучал ещё нелепее.       — Тогда удачи, — сказала женщина, протягивая букет.       Годжо взял цветы, расплатился и, выйдя обратно на улицу, посмотрел на них с подозрительным прищуром. Рука сжимала букет из белых и розовых бутонов, успевших расцвести. Глупо и смешно это всё, конечно. Раньше он мог приволочь эти же самые цветы без особого повода, сейчас же считал, что подобный жест — верх идиотизма. Вот отлупит она его этим букетом. И что дальше?       По дороге цветы Сатору порывался выкинуть раз пятнадцать. Не выкинул. Букет лежал в сжатых в тисках пальцах до конца маршрута.       К музею он пришёл раньше закрытия. Вечер уже стекал по фасаду синим светом. Леса вдоль стены, строительная сетка, полосатые ленты, свежая штукатурка у бокового входа. Удивительная всё же шутка — этот ваш немагический «газ». Для обычных посетителей всё это было бытовой аварией.       Годжо остановился под фонарём напротив главного входа, глянул на двери и тут же понял, что просто стоять не выйдет. Он прошёл к ограждению. Вернулся к ступеням. Отмерил взглядом расстояние до дороги. Повернулся обратно. Букет в руке мешал, бумага шуршала, ладонь потела, а в голове рождались новые фразы, одна нелепее другой.       «Хина, завтра бейсбол. Поехали со мной?».       Слишком сухо и топорно.       «Я купил космеи, это подкуп, и ты обязана хотя бы выслушать меня».       Близко к истине. И всё же не то.       Он снова пошёл вдоль входа, щурясь на стеклянные двери. По спине бегала редкая, очень неприятная неловкость. До смешного. В лесу, среди проклятий и идиотов, у него голова работала яснее.

***

      Внутри музея Хина в это время закрывала металлический шкаф в мастерской. Каори, натягивая пальто и поправляя шарф у зеркала, говорила быстро и привычно громко, уже предвкушая свободу.       — В субботу мы идём в бар, ты ведь не забыла? — заподозрила она неладное, ткнув в Хину пальцем, потом, вытащив телефон, сверилась с заметкой, — Никаких переносов. Если резко всё отменишь, я тебе этого не прощу никогда.       Хина, застёгивая сумку, кивнула.       — Да, Каори, я всё помню, — прозвучало это без особого энтузиазма, и Каори нахмурилась, не отводя взгляд от Хины.       Они двинулись в сторону вестибюля, оставляя позади себя двери реставрационной. Внутри туда-сюда слонялись рабочие в тёмно-зелёных комбинезонах, с инструментами в руках. Один из них крикнул:       — Осторожнее!       Сбоку зашумела дрель. Каори отпрыгнула в сторону, чуть не ступив на не застывший бетон. Коренастый мужчин, по-видимому, главный в бригаде, укоризненно на неё посмотрел. Девушка извинилась, отошла метра на два в сторону, волоча от стыда Хину следом за рукав, и только потом выдохнула. Ну, полный же бедлам! Могли бы, ради прилчия, отправить всех сотрудников музея в отпуск, а не заставлять ходить на работу, где тебе в любом момент, если не повезёт, может свалиться на голову кусок стены.       Хина хотела бы что-нибудь сказать, двинувшись следом за Каори, которая теперь умело обходила стройку, но слова застряли в горле.       Через стекло, за ограждениями и строительной сеткой, под фонарём стоял Годжо. С цветами.       Реакция вышла раньше мысли. Нога сама ушла в сторону. Плечо прижалось к ближайшей колонне. Пальцы вцепились в ремень сумки. Хина застыла за каменным выступом, дыша тише и злясь уже на собственное тело. Зачем она вообще спряталась? Смысл в этом отсутствовал. Он и без того увидел бы её за минуту. Никакой пользы. Никакого достоинства.       В голове, сбивая друг друга, толкались сразу несколько мыслей, но одна была слишком настойчивой.       Он наверняка решил, что после ночи на диване можно снова идти вперёд наглее и бесстыжее, и теперь у него в голове наверняка уже живёт новый план по завоеванию бедной Амагари Хины. От этой догадки у неё по шее пошёл жар, а в животе неприятно стянуло.       — Ты чего?       Каори остановилась рядом и глянула на неё сперва с удивлением, потом с растущим интересом. Хина сразу подняла палец к губам.       — Домой иди, — прошипела она, не высовываясь, — Сейчас же.       Каори прищурилась, посмотрела через стекло на улицу, и её лицо тут же расползлось в таком понимающем веселье, что Хине захотелось удариться головой об камень.       — А-а-а, — протянула подруга, растягивая звук с таким удовольствием, что у Хины свело челюсть.       — Даже не начинай, — бросила Хина уже жёстче, подаваясь к ней ближе и загораживая собой часть выхода, хотя и сама понимала, что выглядит это жалко.       — Это тот самый, да? — поинтересовалась Каори, не отрывая взгляда от улицы и уже едва сдерживая смех.       — Каори.       — Да-да, помню. Друг из Университета, — невозмутимо закончила Каори, вскинув брови с издевательской невинностью.       — Домой, — прошипела Хина и потянула подругу ближе к себе за руку.       Каори легко высвободила ткань из её пальцев. Уголки рта у неё поднялись ещё выше, а смех уже прорывался наружу короткими, тихими толчками.       — А мне интересно, — сказала она, склонив голову набок, снова покосилась на улицу.       — Тебе надо идти домой, — отрезала Хина, делая ещё одну попытку вернуть разговор хоть в какие-то рамки.       — Я ничего плохого не сделаю, — возразила Каори с упрямым любопытством, которое уже поздно было гасить, — Обещаю.       Хина схватила её за локоть снова.       — Не вздумай, — повторила она просьбу уже обречённо.       Каори, ещё раз быстро глянув на улицу, мягко сняла её руку со своего пальто.       — Поздно, — ответила она спокойно, и это добило Хину окончательно.       Каори вышла.       Хина осталась за колонной, прижимаясь плечом к холодному камню. Отсюда было видно не всё, но ей вполне хватало. Каори подошла к Годжо, остановилась напротив, заговорила. Он сперва не понял, с кем имеет дело, потом наклонил голову, выслушивая, и сразу посмотрел ей за плечо, прямо в стекло. Хина отступила глубже за колонну, чувствуя, как жар в лице поднимается ещё выше.       На улице Каори уже улыбалась открыто.       — Добрый вечер, — сказала она, разглядывая букет с искренним удовольствием, — Я подруга Хины.       Сатору качнул головой в приветствии, поправляя пальцами бумагу на стеблях.       — Тогда вам приходится тяжелее, чем мне.       Каори коротко рассмеялась, сдвинулась в сторону и открыла ему обзор на вход.       — Это спорный вопрос. Она, кстати, вон там, за колонной. Спряталась, — Каори быстро обернулась и ткнула пальцем куда-то в воздух.       Его взгляд сразу метнулся ей за плечо, и в лице на миг мелькнула редкая, почти комическая неловкость. Каори пришлось сжать губы, спасаясь от смеха.       — Великолепно, — отозвался он, — Значит, начал я удачно.       Каори, уже не скрывая удовольствия от этой сцены, наклонила голову чуть набок.       — Могу вывести её сюда, — предложила она, — Я очень быстро это сделаю, даю слово.       — Не надо, — сказал Годжо сразу, перебивая её ещё на вдохе. Затем опять перевёл глаза к дверям и продолжил уже ровнее и спокойнее, словно его не пожирала изнутри неловкость по кусочку, — После этого у меня шансов не останется.       Каори улыбнулась открыто, уже почти смеясь.       — А пока они есть? — полюбопытствовала она, рассматривая Сатору без стеснения.       Годжо коротко глянул на неё, потом снова вернулся взглядом ко входу. Там, за стеклом, между колонной и дверью, пряталась Хина, и от этого, судя по его выражению лица, ему становилось неловко куда сильнее, чем он готов был показать.       — Пока да, — ответил он ровно, даже если и сам себе не верил. Улыбнуться он всё-таки смог, — Так что не надо ей помогать. Я сам.       Каори стояла у фонаря, чуть подавшись вперёд, и разглядывала Сатору с живым, уже ничем не прикрытым интересом. Он держал космеи за стебли крепче, чем нужно, и время от времени косился на стеклянные двери. Плечи у него были собраны, зато в глазах по-прежнему сидело неловкое напряжение, которое она раскусила даже через тёмные линзы.       — Я уже помогла, — сказала Каори, качнувшись с пятки на носок. Улыбка у неё растянулась шире, — Ещё немного, и Хина разозлится, из-за того, что я вышла сама. Она не любит, когда я болтаю без неё. Сейчас решит, что я наговорю вам лишнего, и вылетит сюда пулей.       Сатору коротко глянул на неё, потом снова на двери. Бумага на букете тихо зашуршала под пальцами.       — Хорошо придумано, надо сказать, — ответил он уже спокойнее, и взгляд перестал метаться от двери к тротуару, — Значит, мне остаётся просто стоять и не портить ваш план.       Каори хмыкнула, явно довольная собой.       — Вот именно, — согласилась она, — Стойте на месте. Остальное я уже сделала.       Стоять за колонной дальше стало невозможно. Видеть их вдвоём — Годжо с цветами, его спокойное лицо, довольную физиономию подруги — оказалось хуже, чем любая неловкость. Горло стянуло. Внутри полоснуло жаром, и дышать сразу стало тяжелее. Хина вышла из-за колонны, быстро пересекла холл, толкнула дверь и почти сразу оказалась рядом. Подошла так стремительно, что Каори даже не успела обернуться вовремя.       Хина взяла подругу за плечи и развернула к себе.       — Всё, Каори, тебе пора домой, — сказала она упрямо. Пальцы у неё сжались крепко, Хина видела, как та сдерживает смех, — Спокойной ночи.       Каори, качнувшись назад, всё же не удержалась и засмеялась.       — Уже ухожу, — отозвалась она, поймав Хину за запястье и легко сжав пальцы. Глаза у неё блестели от чистого удовольствия.       Хина дёрнула плечом, пытаясь вернуть себе хоть немного воздуха.       — Каори, хватит, — сказала она тише, не выпуская её из рук и впервые за весь вечер подняв на неё взгляд в упор.       — Всё-всё, молчу, — протянула подруга, поднимая свободную ладонь в примирительном жесте. Улыбка, впрочем, никуда не делась, — Я уже ухожу.       Она мягко освободилась, обошла их, потом, проходя мимо Сатору, скользнула по нему быстрым внимательным взглядом и хмыкнула, явно складывая в голове целую историю на вечер вперёд. У самой строительной сетки Каори всё же обернулась ещё раз. На лице у неё читалось довольство, от которого Хине захотелось вернуться в музей и закрыться там до ночи.       — Не забудь про субботу, — бросила она уже с тротуара, пятясь спиной пару шагов и глядя теперь только на Хину. Потом развернулась и пошла к остановке, время от времени встряхивая шарф на плече.       Хина ещё пару секунд смотрела в сторону, куда ушла Каори, собираясь с мыслями. Щёки грело. Пальцы, сжимавшие ремень сумки, слушались хуже, чем ей хотелось. Потом она всё же повернулась к Годжо.       Он стоял у входа с космеями в руке и делал вид, что ничего особенного не произошло. Вид получался убедительный, если не смотреть в лицо. Там и сидела вся его сжатая, упрямая, едва прикрытая привычной лёгкостью неловкость.       Хина опустила взгляд на цветы, потом снова подняла на него глаза.       — Это мне? — спросила она, кивнув на букет и стараясь держать голос ровным.       Сатору на миг замер. Пальцы у него на бумаге сдвинулись выше. Он явно собирался ответить иначе, потом, видимо, сам же испугался прямоты вопроса и свернул в сторону.       — Нет, — сказал он с той ненужной быстротой, кашлянул, отвёл взгляд к дороге и добавил уже ровнее, — Не тебе.       Хина медленно кивнула, приняв ответ с таким спокойствием, от которого ему, судя по лицу, стало ещё хуже. Она даже улыбнулась.       — Поняла. Значит, не мне.       Годжо стоял рядом и чувствовал себя полным идиотом. Он переставил вес с одной ноги на другую и отвёл взгляд на разнорабочих.       Хина, не давая ему выбраться из своей же нелепости, спросила уже мягче:       — С кем-то познакомился?       Она посмотрела на него, наклонившись в сторону, куда он смотрел. Любопытство, осторожная насмешка, явное понимание происходящего — полный набор собрался в её взгляде и не покидал серьёзного лица мужчины. Сатору, уловив это, поджал в недовольстве губы.       — Можно и так сказать, — ответил он, не глядя на неё прямо.       Хина едва заметно склонила голову. Она, разумеется, поняла, что врёт он плохо. Даже не врёт — выворачивается, цепляясь за первое попавшееся слово. От этого происходящее становилось ещё нелепее, и ей уже приходилось прикладывать усилие, чтобы не улыбнуться раньше времени.       — Надо же, — сказала она и двинулась с места, выходя с крыльца на тротуар, — Быстро у тебя всё.       Годжо пошёл рядом. Шаг у него был лёгкий, снаружи собранный. Он держал несчастный букет в руке так осторожно, что Хина опять едва не усмехнулась. Фонари уже включились. Люди проходили мимо, не задерживая взглядов.       Некоторое время они шли молча. Хина слушала его шаги рядом, краем глаза следила за лицом и видела всё, что он пытался спрятать. Неловкость у него сидела неглубоко. Упереться в неё можно было без труда. Она и упёрлась.       — У твоей новой знакомой хороший вкус на цветы, — безобидно отметила Хина, переводя взгляд на космеи и чуть сдвигая брови.       Сатору, не сбавляя темп, кивнул.       — Да, хороший, — ответил он и сразу уставился вперёд, будто дорожная разметка внезапно стала крайне интересной.       На этом месте Хина едва не рассмеялась. Он же понимал, что говорит? Он сам принёс ей космеи. Сам стоял у музея с этим букетом. Сам теперь зачем-то упирался в свою нелепую версию и тащил её дальше, хотя уже утонул в ней с головой.       — Давно познакомились? — спросила она уже с чуть более явным нажимом.       Годжо коротко глянул на неё, потом обратно на дорогу и после паузы ответил:       — Сегодня.       Хина молчала секунду. Потом ещё одну. Потом всё же отвела взгляд и прикусила внутреннюю сторону щеки, спасаясь от улыбки.       — Серьёзно, — пробормотала она, наигранно задумавшись, — За один день уже и цветы.       — Я умею действовать быстро, — отозвался он, упрямо удерживая выбранную линию.       Хина тихо выдохнула через нос. Она уже не сомневалась ни на миг, что букет был для неё, и всё это странное представление он устроил от чистой растерянности. Именно из-за этого поддевать его было ещё приятнее.       — Надеюсь, она оценит, — заметила она, скользнув пальцами по краю бумаги.       Сатору отдёрнул букет от руки Хигы и ничего не ответил сразу. Он шёл рядом, сунув свободную руку в карман, и держался с видом человека, который уже понял, что проигрывает, но гордость пока не позволяет признать это вслух. Хина видела это и потому не торопилась добивать. Пусть помучается ещё немного. Он заслужил.       Они прошли мимо витрины, где свет упал на букет ярче. Космеи в его руке качнулись, белые лепестки задели бумагу. Хина всё же не выдержала и снова посмотрела на него.       — Ты ведь сейчас выглядишь очень глупо, — сказала она спокойно.       Годжо, не поворачивая головы, хмыкнул:       — Я уже понял.       — Тогда почему продолжаешь?       Теперь он всё-таки глянул на неё. Взгляд у него был ясный, усталый и упрямый до смешного.       — Поздно сворачивать, — признался он, — Я уже начал.       Хина отвернулась, пряча довольное выражение лица. Улыбка всё же пробилась наружу, и от этого внутри стало теплее, чем ей хотелось признавать.

***

22.

      — Бзззз! — раздаётся писклявый голосок за дверью, — Открывай, я наконец-то до тебя долетел!       Хина, сидящая за столом, закатывает глаза. В руках у неё застывает ручка над заполненным аккуратными иероглифами листом. Нет, дописать отчёт сегодня не судьба.       — Улетай обратно, — бросает она раздражённо, не оборачиваясь в сторону двери, — У меня нет на тебя времени.       — Хина-а-а, — доносится жалобное за дверью. Затем следует щелчок замка, и в приоткрывшуюся щёлку просовывается белёсая вихрастая макушка, — А чем ты так занята?       — Не твоего ума дело, — парирует она, строча последние слова. Подписывает строчку, ставит финальную точку, — Сатору, у тебя с башкой всё нормально вообще?       Он ухмыляется во весь рот и протискивается внутрь, закрывая за собой дверь.       — Всё как всегда, — с притворной гордостью заявляет Годжо и без приглашения плюхается лицом вниз прямо на её кровать.       Поверх свежевыстиранного покрывала, важно заметить, и даже не разувшись!       Пока Хина возмущённо открывает рот, Сатору уже нащупывает на прикроватной тумбочке книгу и, не поднимаясь, вслух читает название на обложке:       — «Арте»… Скука смертная.       — Положи немедленно!       Хина мигом подскакивает к кровати и вырывает тяжёлый том из его рук. Книга с глухим стуком падает на пол.       — Не любишь ты меня, — раздаётся тут же невнятно из-под подушки.       Годжо, улёгшийся на её кровати по-хозяйски, недовольно ворчит — она скинула его ценный трофей, ну не наглость ли? Высунувшись из-за подушки, он вскидывает на неё обиженный взгляд полусонного кота.       — Ты ужасный человек, Сатору! — одёргивает его Хина, вплотную подойдя к постели, — Немедленно марш вон отсюда, пока не вышвырнула тебя отсюда сама!       Он фыркает, хитро прищуриваясь:       — Врёшь ведь. Сама рада, что приполз к тебе, — ворчит он вполголоса, но, встретившись с её иссиня-чёрным взглядом, тут же трещит: — Ладно-ладно! Веду себя прилично.       Сатору садится и скидывает с ног тяжёлые ботинки на пол. Те гулко падают, отозвавшись эхом в коридоре. Хина подскакивает вновь:       — Тихо ты, блин! Соседей разбудишь!       — Да ладно, они давно привыкли, — Сатору небрежно машет рукой, снова заваливаясь на её кровать, теперь уже босиком, — Я к тебе каждый день шастаю, небось спят спокойно.       — Не каждый, — строго поправляет она, — Всё-таки иногда не приходишь… Или точнее, я не пускаю.       Годжо улыбается так обворожительно, насколько только способен:       — Так ведь и соскучиться нужно иногда, — протягивает он каждое слово сладким голосом, — А то ты от меня отдохнуть не успеваешь.       — У меня от тебя хроническая усталость, между прочим, — говорит Хина, ставя свой отчёт на стол и поворачиваясь к непрошеному гостю, — Слушай, тебе что, в своей комнате не сидится? Тараканы завелись или как?       — Соскучился, — объявляет он непринуждённо.       Она закатывает глаза, демонстративно вздыхая:       — Иди проветрись.       — И правда, духота, — ничуть не смутившись, продолжает он поддразнивать. Делает вид, будто обмахивается воротом рубашки, — Сбежала от нас на практику и совсем не думаешь о брошенных.       — О каких ещё вас? — не выдержав, огрызается она, уперев руки в бока. Сидел же спокойно весь год, не жаловался, что её нет. А нет, теперь вот скучно стало, припёрся.       Сатору смеётся, видя её позу:       — О нас — это о бедных мальчиках, оставшихся без надзора милой Хины, — объясняет он самым серьёзным тоном, — Вот Гето постоянно спрашивает: «Где наша Хина пропадает? Как там она?» Даже Панда скучает!       Хина скептически изгибает бровь. Внутри, правда, что-то тёплое шевелится — скучали, значит.       — Ты уж прямо за всех отвечаешь, конечно, — усмехается она ядовито.       — Ну, я ж друг всея человечества, — Сатору картинно закатывает глаза, — Сердцем чувствую.       На самом деле, ей приятно это слышать, как ни смешно. Она качает головой, пряча улыбку.       Тем временем Годжо лезет по кровати к её краю, свесив ноги. Теперь он сидит прямо напротив Хины, всё так же одетый, небритый после миссии и, по-хорошему, должен бы валиться с ног от усталости. А нет — отлежался целый день, пока она вкалывала на инвентаризации. Свежий, бодрый.       — И чего явился? — как бы между прочим спрашивает она, скрестив руки, — Если скучал, то я приехала утром, уже насладился бы обществом.       — Миссия была. Да и ещё у меня же ломка по твоим нравоучениям, — отвечает он с самым серьёзным видом, — Вот пришёл дозу получить, как только смог.       — На, держи, — усмехается Хина, хлопнув его раскрытой ладонью по лбу так, что у него аж зубы клацнули, — Хватит?       Он потёр лоб, фыркнув:       — Ещё по расписанию полагается лекция минут на сорок. Можешь начинать, я слушаю.       — Дурак, — беззлобно бросает она.       Внутренне её передёргивает. Он не представляет даже, как близок был сегодня к тому, чтобы она навсегда потеряла дар речи. Достаточно было ему чуть сильнее пострадать… Но она быстро отметает назойливые мысли.       — Лучше скажи: как миссия? Без меня справились?       — Обижаешь, — протягивает Годжо, — Всё прошло отлично. Сперва мы чуть не сдохли, но потом, когда тебя не обнаружили поблизости, внезапно собрались, стали командой мечты и уделали все проклятия в радиусе километра. Представляешь?       — Представляю, — усмехается Хина, — Тебе лишь бы меня позлить.       — Это святое, — признаётся он легко, сложив руки за головой и глядя на неё снизу вверх искрящимися лазурными глазами.       Вот же хитрый лис… Хина быстро отворачивается, стараясь не ловить этих лучистых бликов. Ох, зря он повязку снял — снова, небось, хотел ей в душу залезть. А она так старалась держаться эти месяцы, пока выполняла работу вне Токио… Нет уж, не дождётся.       — Я отчёт дописывала, — говорит она, возвращаясь к столу. Собирает листы стопкой и захлопывает папку, — Так что, если пришёл за дозой внимания, давай быстро.       — Хм, — тянет Сатору, сложив губы в очаровательную дугу, — Дописывала, говоришь? Дай гляну, а?       Он подскакивает с кровати и в один шаг оказывается у неё за спиной. Нагло заглядывает через плечо, пытаясь прочесть заголовок на первом листе отчёта.       Хина, недолго думая, ударяет ему локтем под рёбра. Не сильно, конечно, но он отвлёкся:       — Злюка, — стонет он нарочито, хватаясь за бок.       — А ты чего ожидал? — она смотрит на него, демонстративно накрыв бумаги локтем, защищая от постороннего взгляда, — «Конфиденциально» видишь на папке?       — Да ладно, — отмахивается он, мигом выпрямившись и снова расплываясь в ухмылке, — Я же в шутку. Не больно-то и хотелось мне твою писанину читать.       — Вот и проваливай, — ворчит она, собирая листы в папку и снова захлопывая её.       Годжо не двигается с места. Стоит, засунув руки в карманы, явно не собираясь уходить. Изучает затылок Хины, буравя взглядом так, что у неё мурашки ползут по шее.       — Ты чего? — наконец она не выдерживает, оборачиваясь к нему через плечо.       Годжо смотрит испытующе. Потом вдруг прищуривается хитро и выдаёт:       — А я тебе нравлюсь?       Хина в ступоре. Такого вопроса она уж никак не ожидала ни по смыслу, ни по моменту. Несколько секунд она просто хлопает глазами, глядя, как он нагло усаживается на край её стола, раздвинув бумаги.       — С чего бы это? — наконец выдавливает она, опомнившись.       Сатору пожимает плечами:       — Ну мы ведь всё время вместе. А ты меня терпишь. Значит, нравлюсь.       Он выдаёт это с такой непосредственностью, что она даже не сразу разглядывает в сияющих глазах голый азарт. Он дразнит её. Ещё и в такой дурацкой форме… Ну, Годжо!       — Много чести, — отзывается она, отворачиваясь к окну и глядя на квадрат ночного неба с блеклыми звёздами, — Я просто лучше переношу твоё присутствие, чем все прочие.       — Ну даёшь, — хохочет он сзади и тут же в два шага обходит её, загораживая вид своим бесстыжим ликом, — Так что нравится во мне? Ну хоть что-нибудь?       Хина поджимает губы, скрестив руки. Ладно, поиграем.       — Обожаю, когда ты заявляешься ко мне без спроса и таскаешь мои вещи, — сурово тараторит она, — А ещё тащусь, когда ты валяешься в грязной форме на чистом белье.       Он улыбается во все тридцать два:       — Правда?       — Нет, идиот, — она кривится, — Мне ничего в тебе не нравится. Вообще.       Сатору вскидывает указательный палец, продолжая куражиться:       — Подумай ещё. Может, внешность?       Хина на мгновение скользит взглядом по его лицу. Румянец битвы, или самовлюблённости, ещё не сошёл с его щёк, на губе засохла кромка засохшей крови. И всё равно эта физиономия — прямо с постера: идеальные черты, острый подбородок, кожей сияет… Да бесит же!       — Слишком смазливый, — бурчит она и добавляет безжалостно: — Как девчонка.       — Характер? — подмигивает Годжо.       Хина скрещивает на груди руки и едко отзывается:       — Самовлюблённый выскочка.       — А вот интересно, — тянет он, прищёлкивая языком, — Я ведь офигенно целуюсь. Ради этого уже можно любить.       — Сходи к зеркалу и поцелуй там себя, — парирует она со злой усмешкой.       Годжо громко и безудержно смеётся. От души, как всегда.       Хина не выдерживает и тоже хихикает. Не может она сохранить угрюмость. Уж больно нелепо он выглядит, самодовольный и одновременно счастливый. Будто только что доказал самому себе, что она — до глубины души его друг, иначе не шутила бы так ожесточённо.       — Ладно, — проговаривает он, унимая смех и поднимая руки, — Сдаюсь. Вижу, что терпишь меня исключительно из-за высокой миссии — нести свет в мою дурную голову.       — Ну хоть с этим разобрались, — вздыхает Хина с притворным облегчением.       Сатору, закончив шоу, расслабляется. Соскакивает со стола и улыбается почти без иронии:       — Что там Сёко говорила? Ах да: «слушайся Хину, она тебе добра желает». Наверное, стоит признать, что ты на меня благотворно влияешь.       — Серьёзно? — Хина не удерживается от смешка. Сёко, конечно, сплетница, но правду говорит.       — Ну, не всегда, — Годжо нацепляет трагичную мину, — Только тогда вот…       Он вдруг замолкает. Хина сразу хмурится, ловя перемену. Ещё секунда, и весёлые искорки в его глазах тухнут, сменившись тяжёлым чувством. О чём он? Наверное, о той миссии, где его едва не… Она нервно сглатывает.       — Слушай… — начинает он вдруг ровно, — А если я…       Договорить он не успевает. Громкий скрип распахиваемой двери режет тишину, и в комнату без стука влетает комендант общежития — госпожа Сиратаки собственной персоной. Позади неё маячат бледные любопытные физиономии двух первокурсниц.       Хина и Сатору разом замирают, как нашкодившие подростки. Что, по сути, было правдой. Годжо всё ещё стоит на середине её комнаты, в одних носках, повязка на шее, рубашка выпачкана, волосы всклокочены, у неё лицо раскраснелось от смеха… Картинка та ещё.       — Я так и знала! — Сиратаки со злостью упирает руки в бока, — Опять вы!       — Ничего подобного, — спешит запротестовать Хина, нервно поправляя растрёпанную одежду, — Мы просто…       — Что «просто»? — грозно переспрашивает комендантша, раздувая ноздри, — Весь этаж слушал, как вы тут «просто» хихикаете и милуетесь!       Годжо очень старается подавить рвущееся наружу ржание. Хине становится не по себе: ну конечно, двусмысленно всё выглядит!       — Простите, Сиратаки-сан, — она вытягивается по струнке, пытаясь хоть как-то сгладить ситуацию. — Мы действительно… разговаривали просто. Никаких…       — Ещё бы не разговаривали! — фыркает женщина, — Теперь вот другим девочкам уши прожгли вашими… беседами!       Она чеканит последне слово так, что девушкам в коридоре становится стыдно, а Сатору дёргается от беззвучного смеха. Хина краснеет до корней волос:       — Простите… мы больше так не будем, — выдавливает она, чувствуя, что хочет провалиться сквозь землю, — Правда!       — Не будете, — кивает Сиратаки с показным одобрением, — Потому что любезно попрошу господина Годжо освободить женскую половину и никогда не появляться тут в ночное время!       Годжо клонит голову непривычно покорно:       — Да, мэм. Извините, мэм.       Хина так и застывает с открытым ртом, ожидая, когда громы отгремят. Однако комендантша вдруг смягчается. Верно, не ожидала услышать от самого Годжо Сатору столь быстрое раскаяние.       — Впредь, Амагири, — говорит она сурово, но почти беззлобно, — Дверь на ночь закрывай. И мальчиков после отбоя не принимай. Поняла?       — Да-да, конечно, — тараторит Хина, кланяясь.       — Хорошо, — устало выдыхает комендант и поворачивается к зевающим первокурсницам: — А вам что, представление? Быстро спать!       Девочки рассыпались по комнатам. Сиратаки смеряет парочку последним взглядом, мол, одно движение не туда, и карантин обеспечу. После чего тоже уходит, прикрыв за собой дверь.       В тишине, что остаётся после её ухода, ясно звенят их тяжёлые вздохи облегчения. Хина смотрит на Годжо, тот уже натягивает ботинки, скалясь, едва сдерживая смех. Поймав её взгляд, он изображает трагическую мину и вскидывает руки:       — Меня соблазнили, — жалобно хнычет он, — Она сама открыла дверь, честное слово! Мне дали чаю с мелиссой, и я забылся…       — Прекрати, — шикает Хина, но сама задыхается от смеха, едва удерживаясь, — Как же стыдно-о-о…       Она хватается за голову, вспоминая перекошенные лица девочек в дверном проёме. Всё, теперь ей репутация обеспечена — молчалива-молчалива была Хина, а как дошло до дела, тайком приглашает мальчика по ночам! Кошмар. Сатору громко смеётся, снова падая на кровать и держась за живот:       — Видела бы ты себя! А эта старушка…       Хина не может сдержаться, смеётся тоже, прикрывая лицо ладонями. Действительно, со стороны, наверное, умора: двое взрослых людей, а их застукали как детей. И ведь ничего же не было на самом деле!       — Придурок, — стонет она сквозь смех, поудобнее усаживаясь на пол рядом с кроватью. Ноги ослабли. Ну его, стоять сил нет, — Всегда ты меня под такие раздачи подставляешь.       Годжо, отсмеявшись, высовывается к ней и протягивает руку, мягко потрепав по голове:       — Зато не скучно, — говорит он, улыбаясь уже почти нежно.       И вот от этой его улыбки Хине становится резко не смешно. Она замирает, чувствуя, как кровь бросается в лицо. Моргает часто-часто, уставившись куда-то в сторону.       — Прости, — глухо говорит вдруг Сатору, — Я был неправ… Просто хотелось увидеть тебя, а днём не вышло.       Хина осторожно смотрит на него. Светлые глаза потухли, голос, ещё недавно хохотавший, дрогнул.       — Сатору…       — Не уезжай больше, — говорит он очень тихо, — Мне это очень не нравится.       Она решает смолчать, потому что знает, что если откроет сейчас рот, то ничего дельного не скажет.       Годжо криво усмехается, стягивая повязку с шеи и наматывая на руку. Отворачивается, будто собираясь уходить. Но уходить он не спешит:       — Знаю, это эгоистично, — продолжает он тем же надтреснутым голосом, — У тебя была причина. Старейшины доконали, отец на взводе. Но… — он поднимает на неё голубой, беззащитный сейчас взгляд, — Можно ведь было вернуться раньше. Или позвать нас с собой.       Хина поджимает губы. Вот они и добрались до сути. Она сбежала ото всех на целый год. Добровольно отправилась на изматывающую стажировку подальше от Токио, лишь бы не видеть никого. Она думала, это поможет…       — Я вернулась же, — шепчет она.       — Вернулась, — подтверждает Сатору, — Могла и не возвращаться. Или нет. Чёрт, не знаю я.       Он с силой ударяет кулаком по кровати. Для него, с его мощью, это всё равно что комара прихлопнуть, так, дребезг. Но Хина всё понимает. Он мечется.       — Ты же знаешь, что я хочу только, чтобы ты была жива, — вырывается у него вдруг резко, — Мне плевать, где. Хоть на краю земли, хоть у чёрта на рогах. Лишь бы жива была, поняла?       Он наклоняется и, прежде чем она отвечает, неожиданно сжимает её в объятиях. Тянет с пола, пристраивает носом к своей груди так легко, что она пизит от неожиданности.       — Са…       — Хина, замолчи хоть на минуту, пожалуйста, — отрезает он.       Она тихо ойкает, но покорно притихает, уткнувшись носом в мягкую ткань его рубашки. Годжо крепко-крепко обнимает её, гладя по затылку, как ребёнка, утешая. Странно, но ей действительно становится спокойно. Так спокойно, что хочется закрыть глаза и… нет, так дело не пойдёт.       Хина осторожно упирается ладонями ему в грудь и отстраняется.       — Я никуда не денусь, — негромко говорит она, глядя прямо в его глаза, — Пока ты сам не захочешь избавиться от меня.       Сатору грустно усмехается:       — Этого не будет никогда.       — Посмотрим, — пытается улыбнуться она, но что-то колет в сердце. Ещё как может. Вот женится, например, и куда ей деваться? Но об этом они сейчас точно не будут говорить.       — Мне пора, — выдыхает он, поглядывая на поблёкшие синие часы у неё на стене, — Старушка-смотрительница убьёт меня иначе.       — Лучше ей не попадаться тогда, — подтвеждает Хина с улыбкой.       — Ага, — Годжо поднимается, задержав её руку чуть дольше, чем обычно, — Я… загляну завтра.       — Конечно, — просто отвечает она.       — Спокойной ночи, Хина, — говорит он, распахивая дверь.       — Спокойной, — тихо отзывается она.       Дверь закрылась. Она остаётся одна в громкой тишине своей уютной комнатки, пахнущей пылью и засохшей кровью. Нужно будет завтра прибраться.       На журнальном столике валяется его повязка. Как обычно, в спешке забыл. Ну, ничего. Завтра же он за ней всё равно вернётся.