Break Up, Break In

Дорога свернула, и на взгорке показались знакомые темно-красные столбы ворот. Хаджиме подобрал поводья, и рыжий лохмогривый конь перешел в рысь. Наконец-то дома. Возвращаться было привычнее через нагаямон, ворота в казармах, но до них ехать было дольше, да и Цубаки настаивал, чтобы дайме возвращался через парадный вход. Стая отозвалась тут же, стоило ему пересечь линию стен. Заполыхали наперебой связи. Игривыми искрами промелькнуло приветствие Цубаки. У конюшни Хаджиме встретили Сугишита и Хиираги. Первый, чтобы забрать лошадь, а заодно и получить долю своего заслуженного внимания, о котором он никогда не просил вслух. Второй, очевидно, с новостями. Хаджиме отдал поводья Сугишите, похвалил, повернулся было к Хиираги и замер, словно по голове ударенный. Требовательно зашумели знакомые ветви, и белое облако ханами вымело все мысли прочь. Хаджиме медленно обернулся на запах. Харука стоял поодаль, не нарушая субординации, но взгляд его был совершенно бескомпромиссным, голодным, как у волка, которому пока рано броситься в бой, но когти уже скребут землю, а слюна стекает по клыкам. На нем была одна домашняя юката, без узоров, без хаори, и что-то подсказывало, что под ней тоже не было ничего лишнего. Хиираги приступил к отчету, и Хаджиме вдруг понял, что не может сложить слова в предложения. Он понимал каждое по отдельности, но они осыпались сухими, истлевшими листьями, бессмысленные, бесполезные. Хиираги что-то спросил. Потом еще раз. Хаджиме насилу моргнул, стараясь избавиться от наваждения. — А знаешь, ничего срочного, — подытожил Хиираги, понимающе покачав головой. — До завтра подождет. — Точно? — Ага, — успокоил его Хиираги и незаметно кивнул в сторону Харуки. — Меня самого уже кроет, так что спасай стаю. Он с часа лошади тебя ждет. Хаджиме усмехнулся и получилось криво. Пришлось коротко поблагодарить и направиться в сторону купели и онсэна. Харука продолжал смотреть. Его глаза горели тем же золотом, тем же отрицанием любых обстоятельств, способных ему помешать, что и у старшего Такииши. Хаджиме поймал взгляд и жестом приказал следовать за ним. Обычно омегу в течку хотелось нежить и беречь. Но Харука в этом не нуждался и чувств таких не вызывал. Его движения — шаги, повороты, даже то, как он моргал — все было преисполнено первобытной силы. Тонкие губы были сжаты в одну линию, взгляд сосредоточен. Он точно знал, чего хотел и просто предвкушал мгновение, когда сможет это получить. В этом ожидании было подчинение. И мысль, что эта покорность сейчас принадлежит только Хаджиме, распаляла пламя под позвоночником. Хаджиме не подпустил его сразу, но позволил помочь себе в купели. Забрать грязную одежду, подать люффу и теплую воду. Харука молча и стремительно выполнял порученное. Не ластился, не пытался прикоснуться. В его позе поселилось напряжение, какое таится в тетиве лука перед выстрелом. Хаджиме невольно им любовался. В онсэне Харука послушно остался сидеть на коленях на бортике, массируя волосы и гладя плечи Хаджиме. Он вырос. Он больше не нуждался в защите. Своим запахом, своей молчаливой близостью он бросал Хаджиме вызов, и было бы грешно его не принять. Харука прекрасно знал, какое впечатление производит. Его запах требовал, соблазнял, настаивал, провоцируя растерзать его тут же. А потому Хаджиме продолжал упорно делать вид, что никуда не торопится. Это не было тем, что он хотел бы получить на ходу. Нет. В своих покоях и никуда не торопясь, ни на что не отвлекаясь. Как в ханами, когда весь мир останавливается. И все же мыслей с каждым мгновением оставалось все меньше и меньше. Пора было заканчивать играть с собственными инстинктами. Стоило подняться из воды, как Харука оказался рядом с теплым полотенцем. Каждый услужливый жест торопил, подстегивал. Все же покорность Харуки была совершенно не похожей на других омег. Он не пытался выглядеть меньше, не пытался опустить взгляд. Он подчеркивал свою принадлежность. Золото и кобальт в его глазах были твердыми, блестящими. Харука ловил каждый жест, и не нужно было ни говорить, не натягивать связь с объяснениями. Дорога до покоев размазалась и осталась позади. Бесшумно затворились двери. Харука остался сидеть у входа, дожидаясь приглашения. Хаджиме сложил домашнюю одежду и кивнул ему. Ханами накрыло тысячами розовых лепестков, затихли весенние воды озер, белые от сакуры. Губы столкнулись, по рукам прокатилось пламя. Гибкое, крепкое тело отозвалось сразу же, Харука заурчал, мгновенно сорвался на голодное рычание и острые полосы раскинулись по плечам Хаджиме. Боль вспыхнула, пропала. Комната вокруг размылась, домашняя юката комом отлетела в сторону. Мысли сузились до отрывков: щеки, шея, живот, бедра. Харука изогнулся, подставляясь, и не было смысла ходить вокруг да около. Хаджиме толкнулся внутрь, в глубину и влажность, нетерпеливый рык Харуки сменился стоном удовольствия, и время перестало существовать. Солнце ползло к горизонту следующего дня, когда наваждение, наконец, спало. Воздуха не было, в легких все ныло. Харука спал под Хаджиме, редко и глубоко дыша. Аккуратно прикрыв его простыней, Хаджиме поднялся, пошатнулся, но на ногах устоял. Хотелось пить. Но сначала дышать. Небрежно завернувшись во вторую простынь, он добрел до двери и вышел на террасу. Многообразие запахов ударило и на миг стало больно, глаза защипало от света. Зашептался в зеленых кронах ветер, но спустя некоторое время Хаджиме различил слова в этом шепоте и узнал в нем стаю. Болтали и по связи, и под деревьями те, кто осмелился выжидать неподалеку. В другое время Хаджиме бы на них не рассердился, но сегодня хотелось ворчать. — …проиграли вы, друзья. Я говорил, что глава ему не по зубам… — …черт бы тебя побрал! Я все жалование поставил… — …деньги дело последнее. Какой он красивый все-таки… — …и Сакура ему под стать… И все равно пришлось усмехнуться. Даром, что воины, азарта как у детей. И осторожности столько же — ветер дул в его сторону и доносил обрывки разговоров. Хаджиме сделал вид, что ничего не заметил, и сел на террасе. Сколько они уже шушукались да дожидались, кто первый выползет из покоев на свежий воздух. Ставки еще делали. Вот дурачье. Знал бы Хаджиме, сам бы поучаствовал. Тихие шаги за спиной и неловкое, сбивчивое урчание подсказали, что Харука от него в выносливости не слишком отстал. От него теперь пахло покоем и сытостью. Он улегся торсом на колени Хаджиме, уткнулся носом в бок и снова задремал, не забывая мурчать на выдохе. Взгляд Хаджиме зацепился за метку на его шее. Четкие линии покрылись вторым узором. В середине до сих пор сияли красным отпечатки его зубов. Хаджиме нахмурился. Разве… разве так бывает? Да, все это время в голове билось единственное желание обладать, но повторная метка?.. Харука вздрогнул от прикосновения к линиям, сел. — Больно? — забеспокоился Хаджиме. — Вроде нет, — отмахнулся Харука, но помедлил прежде, чем подставить шею под его руку. — Натяни связь. За грудиной жгло. Прикосновение к метке явственно ощущалось на собственной шее. Хаджиме аккуратно провел пальцами по щеке Харуки, и собственной коже на скуле тоже стало тепло. Что за… Харука ничего не заметил, только поймал ладонь Хаджиме, припал губами, вверяя себя без остатка. Сердцу стало больно биться, и Хаджиме отпустил связь. Харука заурчал громче и снова улегся к нему на колени

***

— Цубаки, ты, кстати, не делай вид, что забыл, — с хитрой ухмылкой Хиираги прихлебнул чай. Цубаки закатил глаза, будто бы речь шла о чем-то ничтожном, и положил на столик Хиираги пару монет. Хаджиме аж подавился ужином: — Серьезно?! И вы туда же?! — возмутился он, прокашлявшись. — А ты думал, — ощерился Хиираги. — Вся стая ставки делала. Но ты выполз из вашего гнездышка первым и даже не слишком помятым выглядел. Так что я выиграл безоговорочно. — Харуке семнадцать, — огрызнулся Цубаки. — Дай ему года два, он кого угодно замучает. — Ну через два года и поспорим, — благодушно согласился Хиираги. — А пока можно другие ставки делать. Они многозначительно переглянулись. Хаджиме, вернувшийся было к трапезе, поставил на столик чашку с рисом: — Вы о чем сейчас вообще? — перевел он недоумевающий взгляд с Цубаки на Хиираги и обратно, но те продолжали заговорщически улыбаться. — Эй! Ну-ка рассказывайте! — Ну так сношаться, сутки не вынимая, обычно имеет последствия. Уж в течку-то точно, — понизил тон Хиираги, и Хаджиме почувствовал, как краска заливает его щеки: — А… — он не сразу нашелся со словами, — да вы издеваетесь! Прекратите оба! Цубаки рассмеялся и ткнулся носом в плечо: — Ты еще умеешь смущаться? Очень мило. — Ага, — поддакнул Хиираги. — И улыбаешься сейчас, как пацан. Давно тебя таким не видел. Хаджиме вздохнул, почесал затылок: — Да… Ты прав, последнее время как-то не до смеха. Надо это исправлять. О, отличная идея! А давайте на дальнее озеро? Всей стаей? Вечер пролетел незаметно за болтовней. Цубаки принес свиток и заносил туда список нужного. Хиираги подкидывал умных мыслей и приземлял грандиозные идеи Хаджиме. От фейерверка отказались, но от данго на всех, конечно же, нет. В дверь поскреблись, когда миновал час собаки и в доме все стихло. После дверь отползла в сторону, и на пороге появился Харука. Он был еще взъерошенный после сна, домашняя юката помялась. — Как ты, Хару? Выспался? — улыбнулся ему Хаджиме. Харука не ответил. Вместо него ответил запах: ханами сакуры влетело в комнату тысячами лепестков и вновь потребовало уделить внимание моменту, отложив все бренное и земное. В голос захохотал Хиираги. Цубаки прикрыл улыбку ладонью, но было очевидно, что ему тоже весело. — Боги, серьезно? Еще? — прохрипел полушепотом Хиираги. — Мы потеряем главу. — Ну, видимо, пока без последствий, — хихикнул Цубаки. — Раз до сих пор голодный. Харука вспыхнул, насупился, но с места не сдвинулся. Течка уже закончилась, но, очевидно, после хорошего сна, желание вернулось. Хаджиме пожал плечами, отложил свиток. Не дело было заставлять Харуку ждать: — Ну, бумажки оставлю на вас. Цубаки, проследи, чтобы Хиираги не жадничал. — Я не жадный, я экономный! — фыркнул Хиираги, и Цубаки зашелся в смехе. Харука облизнулся, сверкнул виноватым взглядом и исчез в темноте коридора, рассыпав за собой бледный след лепестков.