Break Up, Break In

— Тасуку, собирайся. Тебя купили. Обещали забрать утром, так что давай быстро. Хозяйка, как всегда, была немногословной. Впрочем, ее немногословность полностью компенсировало то, как скора она была на расправу. Тасуку поклонился, не забыв натянуть на губы учтивую улыбку, и направился в свою комнату, не задавая лишних вопросов. Вещей у него было немного. Комната, узкая и убогая в своем убранстве, готовилась осиротеть. Впрочем, разве долго она простоит пустой? Уже завтра хозяйка наверняка купит нового омегу и дом удовольствий продолжит жить так, будто Тасуку тут никогда и не было. На дно сундука легла домашняя юката, потом вторая и между ними спрятались письма. Тасуку подержал их в руках прежде, чем положить. А если там будут досматривать вещи? За такое здесь-то могли высечь, а в новом доме вряд ли станут церемониться. Наверное, стоило их сжечь, но от одной мысли в горле стало горько. Тасуку глубоко вдохнул и закрыл обе юкаты расписным кимоно. Пусть высекут. Не велика кара. — О, наконец-то тебя выкинули? — осклабился заглянувший в комнату Рюноске, накручивая прядь своих длинных, светлых волос на палец. — Прям удивительно, что мы дождались этого благословенного дня. Тасуку открыл было рот, готовый парировать оскорбление, но вовремя сообразил, что Рюноске, пусть и любимый омега и хозяйки, и клиентов, но зато еще то трепло, и наверняка информацией владеет. Поэтому Тасуку скорбно склонил голову: — Так жаль. Я привык к этому месту. Печально его оставлять. Надеюсь, новый хозяин будет ко мне добр. — Я бы на это не рассчитывал, — Рюноске пожал плечами. — Тебя никогда не выбирают, а если и купили, то вряд ли задорого. Так, одноразовая игрушка, чтобы не платить хозяйке за повреждения. Ты все равно дохода практически не приносишь. — И то верно, — согласился Тасуку. — А кто купил хоть ведомо? А то вдруг и собираюсь зря, вдруг ничего из этого мне и не сгодится. Он кивнул на уже практически уложенный сундук да на оставшиеся несколько хаори, аккуратно сложенные и лежащие на полу. Рюноске только фыркнул надменно: — Дайме какой-то. Не твоего полета птица, верно? Тасуку кивнул и предпочел больше на Рюноске не смотреть. Единственный дайме, которого Тасуку посчастливилось увидеть за последние три года, был дряхлым извращенным стариком, что две недели назад устраивал смотрины молодых омег. Он желал и молодого, и опытного одновременно, платил щедро и потому мог себе позволить не просто посмотреть да поговорить с предлагаемым ему товаром. Его кислый, старческий запах до сих пор вызывал желание вытошнить легкие. Но если покупателем был он, то почему он выбрал Тасуку? На смотринах особого интереса старик к нему не выказал, приказание раздеться было не в счет. В свои восемнадцать Тасуку для него был, как ни смешно звучало бы, староват. Но восемнадцать это время или обзавестись постоянной, богатой клиентурой и приносить деньги в дом, или уйти в слуги, в коих тут не было недостатка, или покинуть дом за бесценок. Очевидно, старик пожалел денег за тех, кто был помоложе, и выбрал подешевле. Проклятье. — Сколько заплатили-то? — глухо спросил Тасуку. — Спросил тоже! Хозяйка разве кому скажет? Я свою-то цену не знаю, а твою и подавно, — рассмеялся Рюноске. — Недорого, я полагаю. Он бросил еще несколько колкостей, но, не дождавшись ни ответа, ни реакции, зло пожелал всего наихудшего и исчез в туннеле коридора, не закрыв за собой дверь. Тасуку сложил хаори, захлопнул сундук и разрыдался. Все должно было быть по-другому. Совсем, совсем по-другому! Но случилось, как случилось, и ничего теперь нельзя было изменить. Они встретились почти три года назад. Зима сыпала снежные хлопья, розовые от света красных фонарей. Саке не успевали привозить вовремя, и омеги дома удовольствий сбивались с ног, развлекая гостей. А их было достаточно. Тасуку в то время как раз пошел в рост. И мгновенно из очаровательного и подающего надежды омеги превратился в того, на кого гости смотрели с некоторым недоумением. Слишком высокий, слишком нескладный. Изменившийся с детского на зрелый запах не спасал положения. Его не хотели. Быть может, Тасуку просто слишком поздно попал сюда — в беспрецедентные двенадцать, когда учиться считалось уже бесполезным — но он так и не научился нравиться альфам. Омеге положено было быть маленьким и хрупким. Ни первое, ни второе не было про Тасуку. Тот вечер был не то что бы одним из многих. Их было человек пятнадцать — командир отряда и отличившиеся в бою воины, которых господин решил поощрить за верную службу. Лилось рекой саке, водопадом гремели истории с поля боя. Тасуку, подавая закуски, с тоской думал, что там, с мечом или копьем в руке, от него, наверняка было бы больше толку. Другие омеги сновали тут же, урча, мурлыкая, поддакивая и ластясь. Плыли закатными облаками ароматы цветов, сладостей. Рядом заинтересованно раскрывались грубоватые запахи альф — сандал, дубленая кожа, кипарис, ладан. В горле начало першить. — А ты чего молчишь? — широкоплечий альфа с проседью у висков грубо сцапал сидевшего рядом с ним Рюноске за шиворот и встряхнул. — Клиент скучает, а ты и не чешешься! — Пожалуйста, отпустите его, — вмешался Тасуку, перехватив его за запястье и стараясь звучать уважительно. Вообще за порядком тут должен был следить старший омега-ойран, но его, как назло, не было. — Вам не позволено ранить собственность дома. — Маловат мне порядок указывать, — зарычал альфа и замахнулся. Хлестко и больно обожгло нос едким запахом травы докудами. Тасуку успел зажмуриться, но удара не последовало. — Тодо-сан, вы перебрали, — лесной пожар прокатился по комнате и стер все многообразие ароматов. — Возьмите себя в руки. В этом голосе было столько власти, что Тасуку невольно сбился с дыхания. Он медленно открыл глаза, ожидая увидеть рядом с собой не меньше, чем командира этих воинов. Но реальность была другой: его защитник был не намного старше, а лишь одна нашивка на хаори обозначала самый низкий ранг среди присутствующих. Поднялись шум и ругань. Тодо-сан вскочил и размахивал руками. Его быстро схватили, отвели в сторону и принялись увещевать и утихомиривать другие воины. Вбежал в комнату омега-ойран. Тасуку забыл забеспокоиться обо всей этой суматохе. Он все смотрел на него и дышал свежей травой, что проклевывается сквозь пепел после стирающего все на своем пути пламени. — Тодо-сан, ну хватит вам уже, — донесся голос командира. — Молодо-зелено. Ну понравился ему этот омега, ну что уж там. Умэмия-кун, забирай его себе и идите пока. Умэмия, значит… Высокий. И глаза были как небо над опаленным лесом, голубые с налетом яростного дыма. — Не в этом дело, — твердо возразил Умэмия, и Тасуку сам не понял, как схватил его за руку, умоляя не спорить. В комнате поднимались пряные, острые запахи, и все неумолимо катилось к конфликту. Того гляди и за мечи схватятся. Ойран-омега утвердительно кивнул, и Тасуку, пользуясь минутным замешательством, вывел Умэмию в коридор. Заскрипели половицы, но стихли сразу же, стоило переступить порог покоев. Здесь перегородки были двойными, в свободных комнатах были открыты двери, а занимать их полагалось через одну. Тасуку выбрал последнюю, остановился, пропуская гостя вперед. Зашел следом, задвинул дверь. Внутри пахло теплым маслом в лампе да чистым, выбеленным на морозе бельем. Тасуку зажег палочку благовоний, служивших одновременно и афродизиаком, и огненными часами. Когда она догорит, оплаченное время кончится. Что теперь? С клиентом он еще здесь не был, только старшие омеги-юдзё показывали, что зачем и как следить за временем. Клиент может желать разного. Но запах больше ничего не подсказывал Тасуку. — Сколько тебе лет? — Умэмия сел на пол, игнорируя расстеленный заранее футон. — Пятнадцать, — Тасуку опустился на колени напротив него. — Ого. А ты высокий для омеги, — в его голосе больше не было приказов, и Тасуку на миг даже забыл, зачем они пришли сюда. Так можно было бы болтать у ручья, набирая воду. — И смелый. Почему не увернулся, когда Тодо-сан пытался тебя ударить? — Не знаю. Наверное, я хотел, чтобы он ударил, — дурацкая правда скользнула на язык и не удержалась за зубами. — Хозяйка не любит, когда портят ее имущество. Пусть и наказала бы она лишь деньгами, но я хотел этого. — Тогда почему помешал мне? Я не собирался уступать. Он был бы наказан. — И вы тоже, — выдохнул Тасуку. — Я, быть может, не опытен и мало живу на этом свете, но мне ли не знать, что младшему не быть правым. Неуважение к старшему страшный грех. Я не хотел, чтобы вы совершили его из-за меня. Умэмия рассмеялся, откинулся, оперся руками на пол: — Ты очень добрый. Ты мне нравишься. Как тебя зовут? — Тасуку, Умэмия-сан. Позвольте скрасить ваш вечер… — Тасуку? Красивое имя. Те благовония, что ты зажег, это же часы, верно? Сколько они будут тлеть? — Около двух часов, — честно признался Тасуку. — Я не знаю, если честно, о чем договорились наши старшие, но это самый долгий срок, что у меня есть. Но вы всегда можете покинуть комнату, если… если вам наскучит. — За хорошей болтовней время летит незаметно, — отмахнулся Умэмия. — Но, если ты устал от всего этого гама, то отдохни. Я разбужу, когда будет оставаться меньше десятой отпущенного времени. Тасуку уставился на него, боясь моргнуть. Это был сон? Сомкни ресницы — и все уплывет в никуда, исказится и обернется домовыми одзи, что с хихиканием и гоготом расползутся по углам. Глядя на Умэмию, хотелось забыть обо всем. О деньгах, об обязанностях, об ожиданиях. Хотелось сесть ближе и действительно болтать, как если бы они знали друг друга вечность и были хорошими друзьями, какими Тасуку так и не смог здесь обзавестись. От него пахло безопасностью, домом, теплом. Тем, что Тасуку давно забыл, как пахнет и как ощущается. Нет. Нельзя. Тасуку прикусил щеку, запрещая себе отвлекаться: — Если вы пожелаете, я буду развлекать вас разговорами. Если иначе я вас не привлекаю. Впору было просить плетей у хозяйки. Язык у Тасуку сегодня молол всякую чушь, какой никогда бы раньше он не осмелился произнести. Какую он никогда и никому бы не сказал. И дело было не в курительных афродизиаках. — Ну, — Умэмия наклонил голову, разглядывая Тасуку. — Ты красивый. Но ты не пахнешь, как если бы я привлекал тебя. Заставлять я не буду. Тасуку вздрогнул, и щеки запылали со стыда. Вот ведь… Он был уверен, что его собственное желание дело десятое и не подумал уделить этому какого-то внимания. А вон оно как получалось. — Простите меня, Умэмия-сан, — он поклонился, коснулся лбом пола. — Позвольте это исправить… — Перестань, Тасуку-чан. Во-первых, я тебя едва старше. Во-вторых, ты сам-то чего хочешь? Сам… Тасуку неловко поднял взгляд. Улыбка на губах Умэмии была простой и открытой, в его вопросе не было подвоха. Тасуку задумался на миг, но ответ мгновенно нашелся: — Расскажите больше про Макочи. Я слышал, вы проходили через эту деревню. Какая она сейчас? Ой! — вдруг вспомнил про огненные часы, вскочил и погасил палочку, зажег другую, без афродизиаков. Пришлось оправдываться. — Эти лучше пахнут, мне кажется. — Да, проходили. А ты там был? Время потекло сквозь пальцы мелким речным песком. Тлели благовония, рассеивая сладковатый дым. Расцветали события далеких переходов, гор, рисовых полей, очертания которых Тасуку еще не успел позабыть и мог легко представить. Стены дома удовольствий стали прозрачными, и морозная ночь рассыпала над ними с Умэмией алмазы ледяных звезд. В ту ночь так ничего и не случилось. Наверное, к лучшему. Хозяйка была в ярости, узнав, что Тасуку в пылу конфликта отдали практически за бесценок, так что, когда выяснилось, что цветок все еще не сорван, ему досталось сладостей да новая юката. Тасуку всегда поражался деловой хватке этой женщины. Ей хватило короткого рассказа о неслучившемся, чтобы сделать ставку. Ставка сыграла — Умэмия вернулся через месяц. И на этот раз Тасуку был готов его встретить: в расшитом узорами кимоно да позолоченными шпильками в сложной прическе. Однако, стоило двери закрыться, а пламени зацепиться лапками за огненные часы, как Тасуку ловким движением развязал пояс, позволяя. — Тасуку-чан, тебе не обязательно… — Умэмия не договорил. — Обязательно, — прошептал Тасуку ему в губы, стерев расстояние в пару неслышных шагов. — Не представляешь, как сильно я тебя ждал. Получилось нагло, безапелляционно, и страх, что это было уже чересчур, прокрался в запястья. Запекло солнце, пряная смола растеклась по коре деревьев. — Понял, — кивнул Умэмия, отвечая на поцелуй, и больше инициатива Тасуку не принадлежала. Хозяйка приказала тянуть время — развлекать гостя танцами да разговорами, но мысль об этом была противна. На омег все смотрели как на вещи, и быть инструментом обмана того единственного, кто увидел в нем человека, Тасуку не собирался. И если уж принадлежать, то ему. Даже если это лишь на те мгновения, что горят огненные часы. На утро были скандал и двадцать ударов палкой. Сутки болезненного сна с жаром и лихорадкой. Но Тасуку был счастлив. Неделю спустя торговец в амигасе, плетеной шляпе из рисовой соломы, привез косметики — белил, румян — и невзначай поинтересовался именем Тасуку. А после и передал вместе с десятком коробочек тонкий свиток, что легко было спрятать в рукаве. «Время летит быстрее, чем весна гонит лед с предгорий. Надеюсь, пути, что уготованы мне богами, приведут к тебе еще до ханами сакуры. Дождись меня, Тасуку-чан» Письмо не предполагало ответа: переписываться юдзё было категорически запрещено, как и иметь какие-либо связи за пределами дома удовольствий. Очевидно, об этом Умэмия знал, но все равно умудрился передать весточку. Дождавшись ночи, Тасуку тщательно осмотрел всю свою комнату, нашел половицу, что чуть отошла, и спрятал записку под ней. Сердце билось как бешеное, руки дрожали. Всю следующую неделю он боялся, что тайник найдут. Но шло время, он был прилежен и послушен, и ни у кого не возникало желания обыскивать его комнату. Торговец приходил не часто, Умэмия приезжал и того реже. Тасуку видел, как росло число нашивок на его хаори — сначала одна, потом две, потом целых три. А значит, он уже командовал и не менее, чем сотней. И не было ничего удивительного в том, что визиты его разделялись уже не месяцами, а сезонами. Но Тасуку ждал. А потом наступила тишина, и даже письма перестали приходить. Торговец больше не приезжал и в городе его никто не видел. От клиентов доходили слухи о войне на севере, дальше Макочи, и по ночам сердце болело от тревоги. Аппетит пропал, уступив место тоске. Изо дня в день неизвестность грызла мелкими крысиными зубками, и только письма, выученные до каждой помарки, заставляли жить и ждать. А теперь… Теперь Тасуку был продан. Какому-то проклятому старику, которому не хватило денег на игрушку получше. И Умэмия никогда не узнает, где его искать. Рассвет подкрался серой кошкой: неслышно, незримо. Вовсе не кошками пришли малолетние слуги, скрипя половицами. Обычно выкупленных омег отдавали с какими-то почестями, но на счету Тасуку было так мало принесенного дохода, что перед ним просто открыли двери внутреннего двора, и хромой охранник поплелся за ним, чтобы сопроводить и убедиться, что товар дойдет до покупателя. Двое слуг несли легкий сундук, шаркая сандалиями по гравию. Скрипнула, открываясь, калитка внешних ворот. В нос ударил запах лошадиной шерсти. Зашелестели под полуденным летним солнцем ветви высоких деревьев. Тасуку вздрогнул — и до лета, и до полудня было еще ой как далеко — и поднял взгляд. В десятке шагов от него, держа под уздцы двух крепких коней, стоял Умэмия. В простой походной одежде, но хаори о пяти гербах, катана и вакидзаси да небольшая свита из пяти воинов с тем же гербом однозначно намекали. Дайме, значит, выкупил… Тасуку мгновенно свел последние полгода воедино. Вот почему была тишина. Недавно титул пожаловали, наверняка, нельзя было рисковать. А, быть может, и вовсе все это время был в столице — об этой традиции еще хозяйка рассказывала, что новых дайме обязывают проводить время под присмотром сегуната. Мир скрылся за стеклами слез. Тасуку запретил себе падать без чувств, но и про приличия забыл. Бросился со всех ног, прижался, уткнувшись носом в шею Умэмии, заурчал, не находя слов. Охранник окрикнул было его, но осекся тут же, стоило вспыхнуть сухой траве. Больше у него власти над Тасуку не было. Ни у кого другого не было. Умэмия помог Тасуку забраться на лошадь, завязал поводья на своем седле. Дом удовольствий остался позади. Скрылся за поворотом, растаял дурным сном. Впереди лежала дорога на север. Впереди был Фурин.

***

В поместье прибыли ближе к вечеру. Тасуку натянул поводья, останавливая коня перед воротами — по пути Умэмия уже показал ему, как управляться с лошадью, и новый, не до конца обретенный навык, наполнял сердце Тасуку великой гордостью. Слыхано ли, чтобы омега ездил сам! Кони были дороги, доверять их недостойным было расточительством. Но Умэмия считал иначе, и белые цветы благодарности цвели в душе Тасуку. Однако клонящееся к закату солнце и ползущий из-под высокой травы сумрак не могли скрыть разрухи, царившей в поместье. Краска на столбах полопалась и облупилась, конек крыши покосился. Черепица нагаямон, длинных казарм, служивших стенами поместья, облезала подобно змеиной шкуре. — Что ж, — заметил его взгляд Умэмия, — тут, конечно, придется потрудиться. Он улыбался, но ветер стал холодным, и, обычно пышущие летним жаром, кроны деревьев съежились и перестали шелестеть. Наступившая тишина тягостно повисла на плечах, и Тасуку хлопнул коня по бокам пятками: — Уверен, мы быстро справимся. И въехал первым, забыв о субординации. Потеплело. Тасуку усмехнулся себе под нос, довольный переменой настроения Умэмии да и собственной безнаказанностью. Конечно, он не собирался этим злоупотреблять, но как же потрясающе было не бояться палок за малейшую провинность. Поместье оказалось очень просторным. Внутренний сад, правда, зарос весь бурьяном да колючками. Пруд заилел и пах голодными комарами. Трава дотягивалась до колен, а дорожки терялись в ней, стоило отойти от дома на пару десятков шагов. Несколько комнат были свежеотремонтированными, но, очевидно, они были единственными, до чего дошли руки. Стоило отойти от них, и из-под половиц да от перегородок начинало тянуть плесенью. В дальней части дома нашелся онсэн, заросший, заброшенный и затхлый. — Предыдущий хозяин здесь не жил, — объяснил Умэмия. — Обосновался дальше к югу, но мы себе этого позволить не можем. Весь домен без присмотра получается, а толку от нас, в стороне стоять. Случись что — и подойти быстро не успеем. Тасуку покивал, не выказывая никакого беспокойства: — Мне все здесь нравится! Столько места! Столько комнат! А ты видел, какая просторная хиронома? Я такой главной комнаты никогда не видел! — чем больше он говорил, тем больше искреннего восторга звенело в его голосе. — Если сейчас все отмыть да освежить, то будет просто загляденье! Ворота золотом отделать, конечно, нельзя, не по статусу нам, но краску я найду самую лучшую. Будут краснее солнца на закате! И неловко замолчал, пойманный врасплох внимательным, любующимся взглядом Умэмии. На следующее же утро Тасуку нацепил самую простую одежду и взялся за дело. Слуг было раз-два и обчелся, поэтому пришлось обрезать рукава, чтобы не мешались. Работы было много, рук не хватало. Через день Тасуку оставил приличия и пошел к казармам. Воинов в Фурин было немного, в доме оставалось для охраны не больше десятка. Тасуку был готов, что ему откажут в помощи, но все получилось наоборот. Альфы отряда мгновенно включились в работу и, под внимательным лидерством Тасуку, дело пошло. Меньше, чем за неделю удалось избавиться от всех разбитых, поеденных плесенью перегородок, поправить крышу и выровнять конек ворот. Отчистили и выдраили щелоком онсэн. Хиираги, заместитель Умэмии, сам каждый день распределял к Тасуку помощников и следил, чтобы патрули, объезжавшие деревни, не забывали привозить нужное. С первой же денежной квоты купили материалов и красок. Бумажные фонари с гербом Фурин засияли в сумерках у главных ворот. Вскоре ежедневные патрули сделали свое дело. Домен потихоньку, постепенно принимал нового хозяина земель и с каждым разом все лучше чувствовал крепкую хозяйскую руку. Прекратились набеги варваров, зажили спокойно деревни. Разбойники исчезли с дорог, и крестьяне могли без тревог возвращаться домой поздними ночами. Прошлый неурожайный год компенсировали квотами от сегуната, и люди перестали бояться умереть с голоду. Местные мастера потянулись в поместье Фурин. Не столько даже за деньгами, сколько в благодарность. Появились гербы на черепице и воротах. Запахло кипарисом, кедром, сосной — всюду менялись старые балки, перекрытия, возводились новые стены взамен поеденных временем. В казармах стало шумно: с домена стекались молодые альфы, желавшие поступить на службу. Внутренние покои омег тоже перестали хранить молчание одиночества: братьев Сакаки Тасуку отобрал для Умэмии лично, еще несколько пришли просить убежища или работы, да так и остались. Сам Тасуку тоже обжился. Через день он встречался с Хиираги на тренировочном поле, чтобы помахать мечом или копьем. Умэмия разрешил и даже был рад, что воинское искусство заинтересовало Тасуку. «Вернусь из столицы и буду рад с тобой сразиться» — посмеялся он по связи. И Тасуку стал стараться вдвое сильнее. Мизуки, любитель книг и трактатов, одолжил ему некоторые почитать, но они оказались скучноватыми. Слушать их пересказ за ужином из уст самого Мизуки было куда интереснее. Момосе, названный брат Умэмии, имевший право вернуться в Фурин только тогда, когда глава сам пребывал в столице, взялся за кисть и несколько восхитительных картин украсили недавно отремонтированную хиронома. Когда зима постучалась в ворота, Фурин уже мог ее не бояться: в больших комнатах были готовы очаги, в кладовых было достаточно одеял и горшков для углей, а тонкие перегородки сменились плотными фусума. Высокие стопки танзэнов, толстых, подбитых ватой халатов, были размещены и в кладовых дома, и в казармах. Умэмия, до сих пор гостивший в столице по расписанию сегуната, обещал вернуться до снегопадов. Тасуку его ждал с нетерпением: дом был, наконец, эстетичен, чист и мало кто мог бы догадаться, в каком состоянии он пребывал совсем недавно. Рекрутов теперь было достаточно, чтобы называться полноценным доменом, а омежья половина могла встретить своего господина достойными цветами. Тасуку был доволен.

***

— Что с ним? — стоило врачу выйти из комнаты, как Хаджиме с Хиираги тут же перестали изображать стоическое терпение и бросились к нему. Врач вздохнул, едва сдерживая брезгливость и почти что отряхнул свои гладкие, чистые руки: — Признаться честно, Умэмия-сан, я подумать не мог, что встречу в доме дайме такое непотребство. Вам стоит быстрее от него избавиться. Ладонь легла на рукоять меча сама собой. Врач отшатнулся, и Хиираги поспешно встал между ними: — Вам задали иной вопрос. Что с Тасуку-саном? — Попридержали бы вы уважительные титулы, — презрительно прошипел тот. — Это всего лишь омега из дома удовольствий. Вы хоть представляете, сколько до вас… — Хиираги, — Хаджиме медленно закрыл глаза, запрещая себе ярость. — Закончи этот разговор. И пусть Мизуки найдет другого врача. С этими словами он отодвинул седзе и вошёл в покои. Голоса стихли практически сразу, и соловьиные полы тоже умолкли. — Тасуку, — ласково позвал Хаджиме, садясь у постели и гася феромоны, от которых самому теперь тяжело дышалось. — Как ты? Тасуку не ответил. Он лежал, укутавшись в одеяло и свернувшись калачиком, спиной ко входу и поворачиваться не собирался. Камелии опали, сменились горьковатым скисшим молоком. — Ещё болит? — Хаджиме аккуратно коснулся его плеча, погладил по руке, по волосам, что теперь казались липкими. — Могу терпеть, — отозвался, наконец, Тасуку, почуяв его беспокойство. — Оно пройдет. Тебе не стоит об этом переживать. — Скажешь тоже, — улыбнулся Хаджиме. — Без твоей улыбки не светит солнце. Сегодня и вовсе мрак во всем мире. Тасуку шмыгнул носом: — Прекрати, Умэ. Какое из меня солнце. Ты ведь его слышал! — Да, и, признаться честно, готов оправдать тех, кто убивает за неучтивость. Но Хиираги как всегда спас ситуацию. А то как бы мы потом оправдывались за мою несдержанность. Тасуку не выдержал, засмеялся, кривясь одновременно и от боли, и от смеха: — Ты самый добрый человек, Умэ. Ничего бы ты ему не сделал. Наконец-то вышло солнце. Чуть-чуть, буквально луч бросило из-за тучки, но это уже была победа. Хаджиме осторожно улёгся рядом, прикоснулся губами: — Нельзя жить без света. А за свою жизнь я буду драться, ты уж мне поверь. — Но он прав, Умэ, — не выдержал Тасуку через некоторое время. — Нет смысла оставлять в наложниках омегу, не способного понести. Его голос охрип, и Хаджиме сразу воспользовался случившейся паузой: — Знаешь, Тасуку, в столице вокруг сегунского замка разбит восхитительный сад. И видел бы ты, как он меняется из сезона в сезон. Ранней весной цветет слива, а после распускаются камелии. Стоит опасть ее белым цветкам, как раскрывает свои лепестки сакура десятками оттенков. К лету ее сменяют азалия и глициния, в саду становится нечем дышать от сладости. Их век тоже недолог, в конце лета Совет проводят в окружении лотосов и ирисов, — Тасуку перестал шмыгать носом, уставился на Хаджиме из-под длинных ресниц, внимательный и любопытный. — Осенью уже ничего не цветет, кроме хризантем. Зато облетает зелень с веток хурмы, и ее желто-оранжевые плоды напоминают огоньки на ветках. К зиме снова раскрывает свои цветы камелия. Но это если зима мягкая. В мороз, конечно, и она не цветет. Понимаешь, о чем я? Тасуку, чьи глаза все еще были красными, покачал головой. Хаджиме поправил одеяло на его плече, аккуратно коснулся губ: — Не все растения в саду прекрасны только своими плодами. Большинство из них ценят за их собственную красоту. Тасуку зажмурился и прижался к нему, пряча лицо. Хаджиме обнял его крепче и заурчал. Наступила ночь. Заходили по очереди братья Сакаки, чтобы принести новых горшков с углями да горячего чаю. Тасуку спал нетвердым, прерывистым сном, постанывая и потея от боли. Цветки камелии обрывались один за другим и опадали на пол, целые, мертвые. В далеком храме отзвонили полночь, когда Хиираги принес саке. После нескольких чашечек алкоголя Тасуку, наконец, затих. Дыхание его выровнялось и сон стал глубоким. Хаджиме же уснуть не мог. Далекая перспектива отсутствия детей сейчас пекла его сердце куда меньше сиюминутной тревоги. Это была первая течка Тасуку, что они проводили вместе. И кончилась она не томной негой в постели, а обмороком. От врача из ближайшей деревни толку оказалось немного, даже Хиираги он ничего дельного не рассказал. Нужно было найти кого-то более осведомленного, а не этого шарлатана. Омеги вещи, так он твердил. Но вещи не чувствуют, вещи не мучаются от боли, вещи не создают вокруг себя дом. Тасуку не вещь. В воздухе запахло паленым деревом, и Хаджиме принялся считать свои вдохи. Нельзя было давать волю феромонам, Тасуку мгновенно проснется и будет беспокоиться. А ему нужен был отдых. К рассвету Мизуки натянул связь, отчитался, что едет с востока с именитым врачом кампо и его двумя сыновьями, перенимающими искусство врачевания. Обещал быть к вечеру, и Хаджиме, передав все дела Хиираги, позволил себе уснуть. Впрочем, его визит мало, что изменил. Хироато Суо, пожилой врач и аптекарь, приверженец традиционных методов, провел осмотр, составил рекомендации и приготовил сборы трав, которые полагалось заваривать в определенные часы и в строгом порядке. Тасуку беспокоился, что проблему наследника это не решит, но Хаджиме больше боялся, что и следующая течка пройдет в муках. Однако, до нее было еще месяцев пять-шесть, и оставалось только ждать. После очередного патрулирования и встреч со старейшинами возвращались поздно. Хиираги ворчал на похолодание, снежинки оседали на лошадиных гривах и застывали, не спеша таять. Хаджиме коня подгонял, торопясь домой. С одной стороны он понимал, что случись что серьезное, стая бы уже взвыла и никто из патрульных бы тут спокоен не был. С другой с Тасуку станется молчать, чтобы никого не беспокоить. Дом встретил светом. Коней поставили под навес, дежурные задали им зерна и сена. В коридорах было холодно, так что до внутренних покоев Хаджиме дошел не раздеваясь. — Тасуку, — позвал он, остановившись у закрытой двери. — К тебе можно? — Конечно. Голос прозвучал довольно бодро, и Хаджиме вошел с искренней надеждой на доброе расположение духа. В комнате было прохладно, но несколько горшков с углями делали свое дело и, по сравнению с ледяной улицей, здесь можно было даже снять верхнюю одежду. Тасуку сидел на коленях напротив бронзового зеркала и красил губы. Теплое, расшитое птицами и цветами кимоно ему очень шло. Волосы были распущены, тщательно расчесаны и уложены волнами на плечах. Наконец, закончив прихорашиваться, он поднялся и подошел к Хаджиме: — Нравится? — Луна померкла пред тобой, — кивнул Хаджиме. — Как ты? — Эти чаи сущая гадость, но истинная благодать, — отшутился Тасуку, намекая на горький вкус. — Мне намного лучше. И мне нужно тебе кое-что сказать. Хаджиме ответил ему внимательным взглядом, предлагая продолжать. — Ты дайме, и тебе не по статусу жениться на бывшем юдзе, — Хаджиме набрал было воздуха, чтобы возразить, но Тасуку только указательный палец поднял, требуя дослушать. — Даже когда вся эта возня со статусами минует, дом будут судить по количеству наследников, коих я подарить тебе не могу. Очевидно, что роль окугаты, твоего супруга, мне не подходит. Однако, кто запретит мне стать отсубоне? Я уже хозяйничаю здесь, уже управляю внутренними покоями. Буду управлять и твоими наложниками, а потом заботиться о воспитании твоих детей. Что скажешь, Умэ? Обычно отсубоне становился или самый старший омега, или родитель хозяина дома. В его руках была власть над омежьей половиной, ему подчинялись слуги. Даже когда Хаджиме придется разыграть партию с кем-то по собственному ли желанию, по требованию ли сегуната, Тасуку останется за главного. — Хорошо, — согласился Хаджиме, довольный тем, как свободно и безбоязненно звучал сейчас его голос. — Правда, половины дома тебе скоро станет мало, Тасуку. — Не Тасуку, — игриво покачал головой Тасуку. — Цубакино. Хочу зваться так. Ведь именно камелии цветут зимой вместе со сливой вопреки снегу. Я буду цвести рядом с тобой.