Тихие куранты

Кровавый смайлик на запястье не был глубоким. Это была скорее жуткая татуировка, прочерченная острым лезвием по самой поверхности кожи – аккуратно, почти с хирургической точностью. Он хотел пометить ее, но не убить. Не сразу. Ему нравилось, что она теряла сознание от страха, что ее тело было таким хрупким. Он наложил примитивную повязку из ее же бинтов, найденных в ванной, но не учел главного: тело Селены, измученное годами недоедания и стресса, не держало кровь. Оно медленно, по капле, сочилось сквозь марлю всю ночь, как песок сквозь пальцы. Майк ждал в машине десять минут. Пятнадцать. Тревога, сперва простое беспокойство, переросла в ледяную панику. Он влетел в подъезд, взбежал по лестнице и взломал дверь одним ударом плеча. Картина, которая открылась ему, выбила землю из-под ног. Она лежала на полу у кровати, завернутая лишь в банный халат, пропитанный у талии и рукава ржаво-красным. Лицо – восковое, почти прозрачное. А на бледной коже запястья – ухмыляющийся смайлик в шапке Санты, будто насмешка над всей его жизнью, над всеми его обещаниями защитить. Впервые в жизни Майк испугался по-настоящему. Не тревожился, не беспокоился – а ощутил животный, парализующий ужас, что точка опоры его вселенной навсегда исчезает. Мысли отключились. Действовали только инстинкты. Он бережно, как хрусталь, поднял ее, накинул сверху одеяло и помчался в больницу, нарушая все правила, моля вслух и про себя, чтобы двигатель не заглох, чтобы светофоры были зелеными, чтобы она дышала. Ожидание.  Оно было не мучительным. Оно было небытием. Он сидел на пластиковом стуле в стерильном коридоре, уставившись в одну точку на линолеуме. В ушах стоял высокий звон. Он не слышал шума больницы, не чувствовал времени. Он просто ждал приговора. Вся его жизнь, его ярость, его тяжелая любовь – все сжалось в комок в горле и ждало. Когда медсестра наконец вышла, он даже не сразу поднял на нее глаза. — Жива, — сказала женщина устало. — Но «пока» — ключевое слово. Организм на грани. Обезвоживание, анемия, шок. Она будет под капельницами. В коме? Нет. Но в очень глубоком сне. Тело пытается выжить. — Я к ней, — хрипло прорычал Майк. — Завтра. Если будет стабильна. — Я к ней СЕЙЧАС! Он вскочил, и медсестра отшатнулась от внезапной волны первобытной угрозы, исходившей от него. Но она покачала головой. — Сейчас ей нужен покой, а не вы. Сядьте. Или я вызову охрану. Он сел.  Не потому что испугался охраны, а потому что силы внезапно покинули его.  Он сидел там часами. И тогда пришли они. Журналисты, как стервятники, учуявшие самый громкий сюжет сезона. Их микрофоны тыкались ему в лицо, вопросы визжали в ушах: «Почему он оставил ее в живых?», «Вернется ли он за ней? Ведь сегодня Новый год!», «Чувствуете ли вы вину?» Майк молчал. Он просто смотрел сквозь них на дверь реанимации, сжимая челюсти так, что, казалось, зубы вот-вот треснут. Его молчание было страшнее любой истерики. И вдруг толпу оттеснили. Кто-то крупный и решительный встал между ним и камерами. Лукас. Он что-то говорил журналистам, жестом указывая на выход. Когда те, нехотя, отступили, он повернулся к Майку. Его лицо было бледным от гнева. — Как ты мог допустить это? — шипел Лукас, забыв о всяких приличиях. — Где ты был? Клялся защищать, а она истекала кровью в своей же квартире! Ты либо слепой, либо просто ни на что не годный…..Ты не достоин ее! Майк медленно поднял на него глаза. Глаза Майка были красными не от бессонницы, а от сдержанных слез и немыслимой ярости. Голос, когда он заговорил, был низким, скрипучим, будто из глубины расколотой скалы. — Исчезни. Пока я не размазал тебя по этой стене. Лукас лишь презрительно фыркнул. «Пошел к черту», — бросил он и уселся на скамейку напротив, демонстративно оставаясь рядом. Мысли Майка крутились, как раскаленные шипы. «Она умрет. Она умрет, и это я виноват. Я слушал ее «нет», уважал ее тупое упрямство, ее желание быть независимой. Смотри, к чему это привело. Хватит. Кончено. Если она выживет – я не спрошу. Я возьму ее. Заброшу в машину и увезу. В другой город, в другую страну. Посажу дома под замок, если понадобится. Буду кормить с ложки, даже если она будет плеваться. Пусть ненавидит. Пусть кричит. Но она будет дышать. Она будет жить. Рядом со мной. В безопасности. Я сделаю ее счастливой, даже если это убьет во мне все, что она когда-то любила». Вечером, около половины девятого, к нему подошел знакомый офицер RCMP. Лицо полицейского было серьезным. Он задал несколько формальных вопросов, а затем протянул Майку прозрачный пакет со свидетельством. Внутри лежало письмо. На конверте – отпечаток в виде смайлика в шапке Санты, сделанный, казалось, той же кровью. «Ради нее я нарушу свое правило. Я приду за ней. За час до курантов. Чтобы встретить Новый год с единственной, кто этого достоин». Палату Селены превратили в крепость. Два вооруженных офицера у двери, один внутри. Сержант Десмонд мрачно объяснил Майку: «Скорее всего, блеф. Провокация. Но мы не можем рисковать». Прошел час.  Два часа. Тишина в коридоре становилась звенящей.  Майк не отрывал взгляда от двери. И тут из-под нее повалил едкий серый дым – дымовая шашка! Хаос.  Офицеры снаружи ворвались внутрь. Крики, кашель. Когда дым рассеялся, картина была ужасающей: оба полицейских в палате лежали без сознания, а кровать Селены была пуста. Ее увезли прямо из-под носов у охраны. Началась безумная погоня. Объявили план «Перехват». Сирены выли по всему Ривертону. Майк выбежал из больницы как одержимый. Он даже не заметил, что Лукас исчез со своей скамейки. Он влетел в свою машину и рванул в ночь, без плана, без цели, руководствуясь лишь слепой ярою и паникой. Он метался по темным улицам, вглядываясь в каждую машину, в каждую тень. Прошел час. Ничего. Ни следов, ни намёка. Отчаяние накрыло его с такой силой, что он заглушил двигатель на пустыре и сокрушительным ударом кулака проломил кожух руля. Потом еще. И еще. Пока костяшки не содрались в кровь. Он рыдал, громко, беззвожно, слезы текли по его щекам и капали на разбитые руки. Перед ним всплывали образы: ее редкая, но такая чистая улыбка, когда он надел на нее тиару. Ее темно-карие глаза, смотрящие на него в ванной после ее срыва – полные стыда, доверия и чего-то еще. Ее поцелуй. Ее худые плечи под его ладонью. Лукас. Мысль вонзилась, как нож. Он исчез. Слишком вовремя. Он жил в их доме. Он подходил, пытался дружить. Он был крепким, высоким. «…движения спокойные, несуетливые…» – вспомнились слова из сводки. Майк резко завел машину. Его квартира. Первый этаж.Слишком странный поспешный переезд . По дороге он набрал сержанта Десмонда, хрипло выпалив свою догадку. У подъезда уже собирались полицейские машины. Майк выскочил первым.  У двери Лукаса – алое пятно свежей крови. Майк рванул ручку – заперто. Он бил в дверь плечом, но та была укрепленной. — Отойди! – крикнул Десмонд. Бойцы штурмовой группы с разбегу вынесли дверь с петлями. Майк ворвался внутрь первым. Гостиная была пуста и неестественно чиста. Дверь в спальню была приоткрыта. Майк толкнул ее. Лукас стоял, наклонившись над кроватью. На белых простынях лежала Селена, бледная как смерть, все еще в больничном халате, с капельницей, грубо оторванной от ее руки. В руке Лукаса блестел странный, тонкий, изогнутый скальпель. Он уже подносил его к ее горлу. — НЕТ! – ревнул Майк. Все произошло за секунды. Офицеры ворвались, оцепили, наставили оружие. «Брось лезвие! Не делай глупостей!» – кричал Десмонд. Лукас, держа Селену за волосы и приподняв ее безвольное тело, лишь ухмыльнулся. Его спокойное, дружелюбное лицо было теперь искажено холодным, интеллигентным безумием. Он прижал лезвие к ее шее. На нежной коже выступила алая капля. — Она была добра к тебе! – закричал Майк, шагнув вперед, руки протянуты в мольбе. – Она тебе доверяла! Отпусти ее, и я сделаю что угодно! — Добра? – Лукас рассмеялся, и его смех был ледяным. – Она была совершенна. Идеальная пустота, которую нужно наполнить… вечным покоем. Вы все не понимаете. Это искусство. Лезвие дрогнуло, готовое вонзиться глубже. Мыслей не было. Был только рефлекс, отточенный годами отчаяния и любви. Рука Майка метнулась к ближайшему офицеру, выхватывая пистолет из незастегнутой кобуры. Он не целился. Он просто выстрелил. Один раз.Риск.Неудача и его же смысл жизни умрет от его руки. Звук выстрела оглушительно грохнул в маленькой комнате. Пуля вошла Лукасу точно в висок. Ухмылка застыла. Его тело дёрнулось и рухнуло на пол, скальпель выпал из разжавшихся пальцев и звякнул об пол. Наступила тишина, которую тут же разорвали крики Десмонда: «МЕДИКОВ! СЮДА! К ДЕВУШКЕ!» Майк бросился к кровати. Он оттолкнул бездыханное тело Лукаса и схватил Селену. Она была холодной. Но под пальцами на ее шее бился слабый, тонкий пульс. Капля крови была всего лишь царапиной. — Жива… – прошептал он, прижимая ее к себе, ощущая, как его собственное тело начинает бить крупная дрожь, отливая от адреналина. – Ты жива… Позже, когда медики увезли Селену обратно в больницу под усиленную охрану, а тело Лукаса накрыли, Майк стоял на коленях посреди его квартиры. Он смотрел на свои окровавленные руки. Он только что убил человека. Он спас ту, ради которой готов был убить и умереть. И теперь ему предстояло самое сложное:отсидеть срок. Сержант Десмонд долго и тяжело смотрел на Майка, который все еще стоял на коленях, не в силах оторвать взгляд от своих дрожащих, запачканных пороховой копотью и кровью Лукаса рук. В глазах парня был не шок, а пустота, будто душа уже примеряла на себя арестантскую робу. — Встань, — резко сказал Десмонд. Майк не реагировал. Офицеры упаковывали улики, медики унесли тело. Грохот в ушах у Майка не утихал, смешиваясь с гулом от осознания: я убил. Я убил человека. — Я сказал, встань, черт возьми! — Десмонд грубо схватил его под локоть и поднял на ноги, оттащив в сторону, к окну. — Слушай меня и слушай внимательно. Ты ничего не слышал? Майк тупо покачал головой. — Выстрел. В этой комнате. Его сделал я. Понятно? — Десмонд впился в него взглядом, в котором не было ни сочувствия, ни одобрения. Только холодный, профессиональный расчет. — Лукас Хейс, также известный как Крампус, приставил заточенное хирургическое лезвие к горлу беспомощной заложницы. Угрожал немедленно лишить ее жизни. Я, как старший офицер на месте, принял решение об обезвреживании преступника с применением огнестрельного оружия. Риск был оправдан. Цель нейтрализована. Заложница спасена. Это официальная версия. Майк медленно, с трудом перевел взгляд на лицо сержанта. Его мозг отказывался обрабатывать слова. — Но… я… пистолет… — он пробормотал, глядя на свои руки. — Ты ничего не брал, — отрезал Десмонд. Его голос стал тише, но жестче. — Ты был в состоянии аффекта, пытался вести переговоры. Твои отпечатки на моем оружии? Полировка. Адреналин. Нечеткие. Они ничего не докажут. А вот если ты будешь ходить и считать себя героем или, того хуже, убийцей… Для тебя это тюремный срок. Суд, статьи, психиатрическая экспертиза. Годы. А она, — Десмонд кивнул в сторону, куда увезли Селену, — проснется одна. Опять. И на этот раз для нее уже никого не будет. Никого. Потому что ты будешь гнить в камере, размышляя о своем «праведном» выстреле. Десмонд сделал паузу, давая словам осесть. Он вынул пачку сигарет, сунул одну в рот, не зажигая. — Для меня это — работа. Неприятный инцидент. Очередной психопат, очередной выстрел. Бумажки, отчет, возможно, пара сеансов у психолога. Для тебя это — вся жизнь. Ее жизнь. Так что выбирай: быть ей опорой или стать ее очередной непосильной ношей. Я уже сделал свой выбор. Я закрываю это дело. Убираю мусор. В том числе и тот, что у тебя в голове. Забудь. Как страшный сон. Единственное, что ты должен помнить — это что она жива. А все остальное… Это было не с тобой. Я знаю в вас с пеленок,знаю как ты ее любишь,так что забудь об этом инциденте.Понял? Майк смотрел в суровое, усталое лицо сержанта. Он видел в его глазах не милосердие, а скорее… усталость от системной лжи, которая иногда работала на благо. Или просто желание поскорее закрыть это досье без лишних сложных героев. Он кивнул. Сначала еле заметно, потом более уверенно. — Понял, — хрипло выдохнул он. — Хорошо, — Десмонд хлопнул его по плечу, жестко, по-деловому. — Теперь иди. В больницу.И будь с ней до самого конца. Майк вышел из квартиры Лукаса, которая уже перестала быть чьей-то квартирой, а стала просто местом преступления.