Чай со смертью.

Быть повелителем смерти — а после и самой смертью — оказалось до нелепого скучно. Гарри Поттер смотрела на извивы миров, как на пыльные гобелены в забытом зале: всё уже изучено, всё предсказуемо. Зачем люди так яростно убивают друг друга ради этих «игрушек» — власти, бессмертия, могущества? В их страсти не было ни величия, ни смысла — лишь слепая лихорадка, забавная на миг и тут же наскучившая. Она скользила взглядом по мирам, наблюдая за их циклами рождения и распада. Бессмертие оказалось ловушкой: оно превращало вечность в бесконечный поток однообразных мгновений — всё равно что следить за течением воды в реке, где каждая капля повторяет предыдущую. Время больше не пугало, но и не вдохновляло. Оно просто было — тягучее, монотонное, лишённое сюрпризов. И вдруг — зов. Он прорвался сквозь завесу её равнодушия, тонкий и настойчивый, словно игла, вонзившаяся в кожу. Гарри вздрогнула. Она слышала множество зовов прежде: отчаянные, как предсмертный крик; требовательные, будто приказ властелина; жалобные, будто плач заблудившегося ребёнка. Большинство она игнорировала — скука давно притупила интерес ко всему мирскому. Но этот… в нём было что‑то иное. Что‑то, от чего по спине пробежал ледяной озноб. Возможно, он наконец развеет её вечную тоску. Глубокой ночью, под холодным взором полной луны, молодая ведьма творила древний ритуал. Её силуэт, искажённый пляской теней платья , казался частью самой ночи. Поляна, окружённая искривлёнными деревьями с ветвями‑когтями, дышала древним злом. На притоптанной траве, усыпанной сухими листьями и каплями росы, неподвижно лежало тело её мёртвого сына — бледное, застывшее, словно вырезанное из мрамора. Вокруг ведьмы, словно статуи на кладбище, замерли члены семьи. Лица их, изборождённые горем, были обращены к телу. В глазах каждого теплилась отчаянная надежда — безумная вера в чудо, в то, что вот‑вот дыхание вернётся к безжизненным губам, а сердце вновь забьётся. Внезапно воздух сгустился, затрепетал, будто от чьего‑то тяжёлого дыхания. Все семеро, не сговариваясь, уставились на тело. Над ним, из клубящегося тумана, начал проявляться силуэт — высокий, костлявый, с длинными пальцами, похожими на птичьи когти. Костяная рука, покрытая клочьями тьмы, медленно опустилась и коснулась ледяным прикосновением лица ребёнка. Из груди мертвеца, пульсируя призрачным светом, вырвался белоснежный шар — сгусток души, последний отблеск жизни. Костлявая длань схватила его, и шар бесследно исчез во мраке. Ведьма издала пронзительный крик и бросилась к центру ритуала, разрывая круг начертанных на земле символов: — Нет! Нет! — её голос дрожал от ярости и отчаяния. — Ты должна воскресить его, а не забрать! Верни моего мальчика! Смерть, облачённая в плащ из теней, мерзко улыбнулась — улыбка, в которой не было ни капли тепла, лишь вековая насмешка над человеческими надеждами. Она приблизилась к женщине и, с пугающей нежностью, почти любя, коснулась её щеки своими костяными пальцами. — О, дитя, — прошелестел голос, похожий на шорох сухих листьев, — твой мальчик вернётся к тебе… если, конечно, вы сами его реинкарнацию не уничтожите. А я… я буду наблюдать. С этими словами силуэт растворился в ночи, словно его никогда и не было. А тело на траве вдруг охватило пламя — не алое, не жёлтое, а ядовито‑зелёное, холодное и неестественное. Оно пожирало плоть без дыма и треска, оставляя после себя лишь пепел и тишину — тишину, в которой навсегда угасла последняя надежда семьи Майколсон.