Попробуй умереть, если хочешь выжить

      Я обожала истории о попаданцах. Аниме, манга, романы — поглощала всё, где герой просыпался в другом мире. Но вместе с любовью жила и лютующая ненависть. Ненависть к шаблону. Почему они, вчерашние офисные работники или школьники, вдруг становились непобедимыми стратегами? Почему с ходу знали все тонкости местного этикета, политики и экономики, словно изучали их всю жизнь? Почему их встречали как долгожданных спасителей, а не как сумасшедших с бредом о «другой жизни»?       Зависть — холодная и едкая — сковала бы меня, если бы я читала такое сейчас. Но сейчас не было времени на зависть. Потому что я проснулась. ---       Проснулась от назойливого, пилящего звука будильника. Первая мысль была тупой и сонной: «Зачем он в выходной?» Вторая мысль пришла вместе с открытием глаз: это не мой потолок и не моя комната.       Я поднялась, и мир качнулся.       Мне открылась просторная комната, но какая-то... мрачная. Глухие, тёмные стены. Окна почти полностью скрывали тяжёлые, плотные портьеры, пропускавшие лишь тонкие полосы света. Всё было выдержано в каких-то унылых, глухих оттенках. Посредине стояла большая кровать, а прямо напротив неё, на стене, висело огромное зеркало в тёмной раме. В нём отражалась вся комната — и я, застывшая в центре этой безрадостной картины, с лицом, искажённым ужасом. Слева и справа от кровати высились два массивных, угрюмых шкафа. У изголовья — одинокая тумбочка. На полу, точно подложка под главный экспонат, лежал тёмный ковёр. Лишь у двери виднелся строгий письменный стол, похожий на рабочий кабинетный.       Это место не было домом. Оно было склепом. Холодным, безличным пространством, где всё говорило о чужом, вероятно, несчастливом существовании.       Я подошла к зеркалу — или оно подошло ко мне, отразив моё движение. В стекле смотрела на меня незнакомая девушка. Карие, широко распахнутые от ужаса глаза. Коричневые волосы, аккуратно подстриженные каскадом до плеч. Миловидное, совершенно постороннее лицо азиатской внешности. Я поднесла руку к щеке — в зеркале повторяла моё движение чужая, более тонкая, с аккуратным маникюром рука. Я сжала кулак — и отражение сделало то же самое.       Звук, вырвавшийся из моей груди, был тихим и беззвучным — крик, застрявший где-то в пищеводе. Это не сон. Слишком ярко, слишком остро. Запах незнакомого постельного белья, текстура чужой пижамы на коже, странный ритм биения этого незнакомого сердца в груди.       Я нашла на тумбочке мобильный телефон. Не смартфон с большим сенсорным экраном, а раскладушку, с небольшим цветным дисплеем снаружи для уведомлений и основным экраном внутри. Пластик корпуса был гладким, сиреневато-серебристым. Я раскрыла его. Внутри — яркий, но небольшой экран, классическая клавиатура с цифрами и кнопками навигации. Экран требовал ввода пароля. Откуда мне знать PIN-код? Прошлая хозяйка этого тела знала. А я… я не знала даже своего имени.       Кто я? Сколько мне лет? Где я? Где МОИ родители? Что случилось с тем, кем я была?       Вопросы, острые как осколки стекла, роились в голове, не давая думать. Я сжалась на кровати, уставившись в пиксельную заставку с просьбой ввести код, как в чёрную дыру, в которую провалилась моя прежняя жизнь. Слёзы текли сами по себе, тихо и безнадёжно. Я слепо нажимала кнопки, пытаясь угадать комбинацию из четырёх цифр — день рождения? 0000? 1234? — но экран лишь покачивал отказом. Так прошли часы. Я бы, наверное, так и просидела, пока не пришло бы время снова заснуть, если бы не скрип открывающейся двери.       В комнату вошли двое. Женщина и мужчина. В её глазах — мгновенная тревога. В его — вопрос. Они были азиатской внешности. Женщина — с мягкими карими глазами и каштановыми волосами. Мужчина — с пронзительными черными глазами и чёрными, тронутыми сединой у висков волосами. В их позах, в их взглядах читалась такая безоговорочная, болезненная забота, что у меня внутри всё сжалось ещё сильнее. Это были родители. Родители этой девушки, чьё тело я украла. — Милая? Что случилось? — голос женщины был тёплым и мелодичным, но сейчас в нём звенела паника. Она сделала шаг вперёд. — Ты плакала? Лицо всё опухшее... — Солнце, — мужчина говорил мягче, но его взгляд сканировал меня, ища причину горя. — Если что-то произошло, ты должна нам сказать. Мы всегда поможем. Мы всегда на твоей стороне.       Их любовь была настоящей. Осязаемой. И она обжигала, потому что предназначалась не мне. Я украла не только тело. Я украла их дочь.       Мозг, онемевший от шока, начал лихорадочно работать. Нужно было что-то сказать. Объяснить. Но как? Правда звучала бы как бред сумасшедшего или злая шутка. Но молчать было нельзя.       Я открыла рот. Воздух с трудом прошёл через сдавленное горло. — Я… — мой голос. Чужой голос. Нежный, высокий, дрожащий. — Мне кажется, я…       Они смотрели на меня, и в их взглядах не было ничего, кроме любви и страха за меня. Чужую. Это было невыносимо. — Я не помню, — выдохнула я, и слова, разбив плотину, полились сами. — Я не помню, кто я. Не помню, где я. Не знаю… не знаю, кто вы. Но я чувствую… — слёзы снова подступили, горячие и солёные. — Я чувствую, что вы мне не враги. Что здесь безопасно. Но мне так страшно. Я всё потеряла. Я ничего не понимаю.       Я сломалась. Рыдания вырвались наружу — не тихие, а громкие, надрывные, детские. Я плакала о себе. О той, кем была. О той, кем стала. О несчастных людях передо мной, которые только что потеряли дочь во второй раз.       И случилось неожиданное. Отец не стал задавать вопросов. Он просто стремительно закрыл расстояние между нами и обнял меня. Крепко, почти болезненно, словно боялся, что я рассыплюсь. Через мгновение к нему присоединилась мать. Они обнимали меня, эту чужую дочь, и их плечи тоже тряслись от беззвучных рыданий. — Всё будет хорошо, — шептал мужчина, его голос грубел от слёз. — Мы с тобой, дочка. Мы всегда с тобой. — Мы найдём лучших врачей, — всхлипывала женщина, гладя мои волосы. — Мы всё исправим. Мы вернём тебя.       Вы не вернёте, — кричало у меня внутри. Её больше нет. Осталась только я — самозванка, воровавшая тепло ваших объятий. Но я не могла этого сказать. Я могла лишь рыдать в их объятиях, принимая эту незаслуженную жалость как единственный якорь в рушащемся мире.       Так мы и сидели — трое сломленных людей, скреплённых чудовищным недоразумением. Надежда на излечение и горечь незнания. В этом моменте зародилась моя новая ложь. Моя новая жизнь. ---       Врач — пожилой, уставший мужчина с умными глазами — изучал снимки МРТ. Родители сидели рядом, держась за руки. Я смотрела в окно, стараясь не выдавать своего ужасающего облегчения. — Видите здесь? — врач указал пером на затемнённый участок на снимке мозга. — Область гиппокампа. Ответственна за консолидацию памяти. Здесь явное, точечное повреждение. Причины могут быть разными, но результат один.       Мать тихо ахнула, прикрыв рот рукой. — Тесты подтверждают глубокую ретроградную амнезию, — продолжал врач, и его голос стал мягче, почти извиняющимся. — Пациентка не помнит события, предшествовавшие травме, а также испытывает значительные трудности с формированием новых эпизодических воспоминаний в острый период. Утрачены навыки письма, чтения, частично — сложные моторные навыки, не связанные с базовой мышечной памятью. По сути, её сознание оказалось... отрезанным от прошлого опыта.       Он посмотрел прямо на меня, а потом на моих новых родителей. — Мы назначим поддерживающую терапию. Но нужно быть готовыми… Восстановление в таких случаях редко бывает полным. Память — тонкая материя. То, что утрачено здесь… — он снова ткнул пером в снимок, — возможно, утрачено навсегда.       «Навсегда». Слово, которое для них было приговором, для меня стало спасением. Официальным диагнозом. Оправданием моего незнания. Легальным билетом в эту жизнь.       Но пока я сидела там, слушая его, в глубине души шевелилось нечто большее, чем просто облегчение. Эта травма... Она была слишком удобной. Слишком идеально ложилась в канву моей новой реальности. Как будто сама Вселенная, забросившая меня сюда, предусмотрела алиби. Не грубое совпадение, а изящный, почти милосердный подлог. Она словно дала подступ, сделав всё так, чтобы мне было легче. Не нужно было врать о прошлом — его просто не существовало. Не нужно было бояться, что меня разоблачат по мелочам — я и правда ничего не знала.       Это было пугающе. Значит, кто-то или что-то там, на другом конце этого безумия, позаботилось о деталях. Или это была просто чудовищная, невероятная случайность? Я предпочла не думать об этом слишком много. Принимала дар, даже не зная, кто был дарителем, и какой ценой он был куплен для кого-то другого.       Внутри, под покровом вины и жалости к этим людям, расцвёл тот самый ядовитый, стыдный цветок облегчения. Мне не придётся изображать другую девушку. Мне дали шанс начать с чистого, пусть и трагически испачканного, листа. И этот шанс был упакован в медицинскую карту и снимок МРТ, словно в подарок от безликой, но внимательной судьбы. ---       Мир, в который я попала, оказался золотой клеткой. Моя новая семья — знатный, богатый род Сидзуки. А я — Аканэ Сидзуки, их последний выживший ребёнок. Старших брата и сестру убили несколько лет назад. Причины назывались разные — несчастный случай, болезнь, — но в глазах отца, когда он говорил об этом, читалась непрожитая ярость и бесконечная усталость. Их смерть сломала что-то в родителях. Теперь они опекали меня с болезненной, удушающей тщательностью. Домашнее обучение, минимум контактов с внешним миром, телохранители на расстоянии вызова. Я была принцессой в самой высокой и безопасной башне.       И это… меня устраивало. Здесь, в этой тихой, роскошной изоляции, я могла прийти в себя. Узнать мир заново. Врач, к нашему следующему визиту, сменил гнев на милость. — Полная изоляция — не выход, — сказал он, глядя поверх очков на моих родителей. — Мозг, лишённый новых впечатлений, стимулов, социальных взаимодействий, будет деградировать. Ей нужна мягкая социализация. Под наблюдением. Под другим именем, если ваша паранойя того требует, но она должна выходить в свет.       Так Аканэ Сидзуки на время стала Акавой Гивой. Простая игра букв, создающая новую личность. Мне было семнадцать. Я была ученицей частной старшей школы, на пороге выпуска и вступительных экзаменов в университет. И я ничего не знала. Абсолютно.       Август стал месяцем не только марафона учёбы, но и тихой революции. Первым делом я восстала против той мрачной комнаты. Я не могла жить в склепе. Сначала родители смотрели на мои просьбы с недоумением и тревогой — их дочь раньше будто бы сама выбрала эту темноту. Но диагноз «полная перемена личности вследствие амнезии» был моим козырем. Я объяснила, что тёмные стены давят, а зеркало напротив кровати по утрам пугает до слёз. Они согласились.       И комната преобразилась. Глухие обои сменили на светлые, пастельные. Тяжёлые портьеры уступили место лёгким жалюзи, пропускавшим мягкий солнечный свет. Кровать я велела передвинуть в угол — так было уютнее и безопаснее. Большое пугающее зеркало сняли со стены. На его место повесили постер с каким-то безмятежным пейзажем. Рядом с кроватью появился изящный туалетный столик, а два угрюмых шкафа заменили одним большим, светлым, с зеркальными дверцами. Тумбочку поставили у передних ножек кровати, чтобы всё было под рукой. На пол постелили огромный, невероятно пушистый ковёр, по которому так приятно было ходить босиком. А у двери... у двери теперь стоял не строгий стол, а мой личный командный пункт. Большой стол, заваленный тетрадями, закреплённый на стене пробковой доской с расписанием и смешными открытками. Всю стену над ним я оклеила милыми наклейками, а на полки водрузила не только учебники, но и книги, которые выбирала сама — лёгкие романы, сборники поэзии, всё, что привлекало взгляд яркой обложкой.       Каждая перестановка, каждая новая вещь были актом утверждения. Этим я стирала призрак прежней, несчастной Аканэ и заявляла: здесь теперь живу Я.       Я изменилась внешне. Прежняя Аканэ, судя по фотографиям, предпочитала тёмные, строгие тона и минимализм. Я потянулась к светлому, к пастельным оттенкам, к более женственным силуэтам. Сделала маникюр цвета морской волны, освоила лёгкий дневной макияж. Новый телефон, который мне купили родители после установления диагноза, был раскладушкой белого цвета, с камерой. В нём не было следов чужой жизни. Я забила в контакты только номера родителей и врача, научилась отправлять почту с маленькой, неудобной клавиатуры и играть в предустановленную игру «Змейка». Этот телефон стал символом нового начала.       Но главным стали не вещи, а знания. Мне наняли целый легион репетиторов. Каждый день был расписан по часам. Одни занимались со мной японским языком с нуля — ведь я, хотя и говорила бегло, не умела ни читать, ни писать иероглифы. Другие вбивали в мою пустую голову основы математики, истории, естественных наук. Я сидела за учебниками как первоклассница, чувствуя жгучую неловкость и яростное упрямство. Я должна была научиться. Это был мой единственный пропуск в нормальную, самостоятельную жизнь, мой способ нагнать сверстников и доказать всем — и себе в первую очередь — что я не беспомощный инвалид, а человек, который может начать всё заново.       Это было не просто преображение. Это был ритуал, продолженный в интерьере и в ежедневном, изматывающем труде. Каждым новым штрихом, каждой выученной азбукой, каждой решённой задачей я не только украшала комнату или заполняла тетради, но и укрепляла себя — новую, испуганную, но решительную.       Лежа ночью в своей теперь уже уютной, светлой кровати, я думала о тех самых попаданках из книг. Они всегда воспринимали новую жизнь как работу, миссию, квест. Им некогда было горевать. Мне тоже было некогда. Горевать можно было только украдкой, в тишине. Днём нужно было учиться. Выживать. Осваиваться.       Мне не выпало знать правил этого мира заранее. Не было подсказок, скрытых талантов или встречи с мудрым наставником. Была только травма в мозгу, беззаветная любовь двух сломленных горем людей, армия репетиторов и тихий, но неумолимый ужас от осознания: обратного пути нет.       Это попаданчество не было прекрасным. Оно было болезненным, несправедливым и пугающим. Но это была моя реальность. И в ней, как и тем вымышленным героиням, теперь предстояло бороться за место под чужим солнцем. За свой счастливый конец, который нужно было не найти, а выковать своими руками.