Попробуй умереть, если хочешь выжить

      Прошла неделя. Откуда я знала? Ну, прекрасный и доброй души человек по имени Ватари, приходя сюда с едой и водой, всегда говорил мне, сколько времени уже прошло. Его голос был единственным якорем в этом безвременье, связью с хоть какой-то реальностью. Уверена, это было сделано нарочно — чтобы я постыдилась. Чтобы я каждый раз заново осознавала: вот уже неделю я не ночую дома. Не вижу родителей. А они… они точно не из бетона и железа. Каждый час моего отсутствия для них — пытка. Эта мысль грызла меня изнутри сильнее любого голода.       За эту неделю я сгрызла весь лак на ногтях, а потом и сами ногти, до болезненных заусенцев. Скука и тревога сплелись в один тугой, неразрывный узел в груди. Краткий курс по этой неделе был таков.       В первый день меня задержали, провели ту самую бесплодную «беседу», которая ничего не дала, и оставили томиться в ожидании. Я тогда ещё надеялась, что они сломаются быстрее.       На второй день мне принесли завтрак — безвкусную, но питательную пасту. К обеду меня посетила простая, физиологическая мысль. У меня, оказывается, есть такие желания, как мыться и ходить в туалет. Я не стала ждать точки кипения и, покраснев, выдавила всё в камеру. Естественно, храни Господь понимание L, мне это позволили. Со всеми процедурами: повязкой на глазах и наручниками на руках. Унизительно, но необходимо.       На третий, четвёртый и пятый дни ничего такого не происходило. Вернее, происходило одно и то же: я сидела, лежала, ходила по кругу, считала трещинки на потолке и слушала тишину. Она гудела в ушах разными тонами. Хотя нет, на четвёртый день я взмолилась, почти плача, дать мне хоть какие-нибудь листки и карандаши. «Мне нужно думать. Записывать мысли. Я сойду с ума от безделья!» Скучно было настолько, что я была готова практиковаться в йоге или акробатике, лишь бы занять тело. Конечно же, мне сказали «нет». Голос L был абсолютно непреклонен.       На шестой день со мной случилась странность. У меня хлынула кровь из носа. Без понятия, как это произошло — я просто сидела, и вдруг тёплая, солоноватая струйка потекла по губе. Но мне было настолько всё равно, так притупились все чувства, что я просто осталась сидеть в углу и стала рисовать ею на стене — весёлые, кривоватые смайлики. Красные, как бы иронизирующие над моим положением. Я успела изваять целую галерею, пока мои росписи, видимо, не увидели и не увели меня умываться. При этом Ватари не сказал ни слова упрёка, только его действия были быстрыми и точными. Ирония? Когда я вернулась в свою камеру-студию, на полу уже лежали альбом для рисования и коробка цветных карандашей. Подарок? Уступка? Или расчёт? Надеюсь, никто не подумал, что я специально заставила свой нос кровоточить ради этого. Мне, может, и скучно, но не до такого безумия…       Но сегодня, на седьмой день, я подам голос. По-настоящему. У меня кончилось терпение, а вместе с ним — и страх перед возможными последствиями молчания. Тупик хуже любой определённости. ---       Седьмой день заточения. – Эй, – голос мой звучал хрипло от долгого молчания. – Я всё ещё рассчитываю на то, что моё предложение одобрят.       Я лежала на матрасе, уставившись в потолок, но каждое слово было направлено прямо в чёрный глазок камеры. Внутри всё дрожало от напряжения, но я сделала вид, что просто болтаю. – А я повторюсь, что мы не согласны, – ответил голос. L. Монотонный, как и семь дней назад.       Я зажмурилась, чувствуя, как в груди закипает раздражённая ярость. Моё терпение не было вечным и безупречным. Я больше не могла томиться в этой клетке, в этом вакууме неизвестности. Эта неделя показала – они готовы ждать. Ждать, пока я не сойду с ума или не сломаюсь. Нужно было менять тактику. Идти на риск. Если они хотят информации… пусть получат её на моих условиях. Или не получат ничего. – Хорошо, – сказала я, резко поднимаясь с матраса. Моё движение было резким, почти вызовом. – Я готова поменять свои условия.       Пауза. Та самая, тягучая, во время которой я представляла, как они там, за камерами, обмениваются взглядами. L, наверное, сидит, поджав ноги, и ждёт. – Слушаю, – наконец произнёс он. В его голосе не было ни капли любопытства, только констатация факта.       Я сделала глубокий вдох, собираясь с духом. Это был прыжок в пропасть. – Давайте так. Вы устроите мне и L встречу. Личную. Без камер в комнате. – Я выдержала небольшую паузу, давая этим словам просочиться в их сознание. – Но сам диалог… вы запишите. Скрытым диктофоном, например. А потом, только потом, когда я уйду, вы его все вместе и прослушаете.       Это была моя единственная по-настоящему здравая идея. Вернее, идей было много, отчаянных и глупых, но эта казалась компромиссом. Он даёт им контроль — у них будет запись. И даёт мне иллюзию безопасности — не будет глаз, оценивающих каждую мою реакцию в реальном времени. Не будет Лайта (я всё ещё в это отчаянно верила), который может что-то понять по моим глазам, пока я говорю.       Я уставилась в камеру, впиваясь взглядом в красную точку. Всё моё существо было сжато в один тугой комок надежды. Сердце заколотилось с таким бешеным трепетом, которого я не ощущала, кажется, никогда. Даже когда впервые влюбилась в какого-то парня в четырнадцать, в той, прошлой жизни. И зачем я это сейчас вспомнила? Боже… моя постыдная, далёкая часть жизни. Но сейчас не об этом. Сейчас решается судьба. Не только моя. Вся эта хрупкая, шаткая конструкция, что держится на тетради и амбициях одного человека.       Я не сдержала широкой, почти сумасшедшей улыбки, а руки сами сложились в зажатые кулачки у груди. Я, наверное, выглядела как перевозбуждённый ребёнок. Ну же, ответь… И? И?       Молчание затянулось. Оно стало таким плотным, что я услышала, как скрипят мои собственные зубы от напряжения. – Хорошо.       Три слога. Простых, чётких. Они прозвучали как хлопок, разрывающий тишину. Внутри меня что-то сорвалось с тормозов.       Да-да-да! Мысленный вопль сотряс всё моё естество. Я готова была орать во всё горло, прыгать до потолка. Не верю своим ушам! Неужели… неужели у меня получилось?! Я так рада, так невероятно, безумно рада! Первая настоящая победа за все эти дни, за все эти месяцы страха!       И тут свет резко погас. Абсолютно, как тогда в первый день. Эйфория сменилась леденящим ударом. Вот блин. Опять?       Я замерла, прислушиваясь. Шаги. Тихие, аккуратные. Ватари. Я уже инстинктивно закрыла глаза, готовясь к тому, что на меня нацепят ту самую повязку и поведут неизвестно куда. Но вместо ожидаемого прикосновения ткани к коже я ощутила резкий, холодный укол в шею. Острое жжение, мгновенное и безошибочное.       «Нет…» — успела подумать я, прежде чем тёплая, тяжёлая волна накрыла меня с головой, и сознание провалилось в бездну. ---       Взгляд со стороны L. Неделя заточения Аканэ.       L сидел в своём кресле, поджав ноги, большой палец прижат к губам. На мониторах перед ним в разных ракурсах была видна одна и та же комната и одна и та же девушка — Аканэ Сидзуки. Прошла неделя. Семь дней наблюдения, анализа, ожидания.       Он день за днём смотрел на неё, фиксируя каждую микрореакцию: как она грызла ногти, как замирала, услышав шаги Ватари, как бесцельно бродила по периметру, как разговаривала сама с собой шепотом. Самым интересным субъектом в этом уравнении пока оставалась именно она. Лайт Ягами вёл себя безупречно — слишком безупречно, что само по себе было показательно, но статично. А вот Аканэ… она была переменной, которая никак не желала обрести чёткое значение.       Ватари приходил к ней каждый день, принося еду и воду, ровно в одно и то же время, произнося ровно одну и ту же фразу о том, какой сегодня день. Это был элемент давления, создание ритма, лишённого смысла. Для L эта неделя прошла снаружи скучно, но внутри — кипела работа. Следить за человеком, который упорно молчит, но при этом не ломается, а лишь глубже уходит в себя, — задача куда сложнее, чем допрос кричащего истерика. Она утомляла. Она требовала постоянного пересмотра вероятностей.       В первый день ничего не произошло. Во второй она попросилась в туалет. Банальная физиология. Никаких намёков. На четвёртый день она выпросила предметы для рисования. L отказал. Она не должна была получать удовольствие или отвлечение от заточения. Её мир должен был сужаться до этой комнаты и её собственного страха.       Однако на шестой день произошёл неожиданный инцидент — носовое кровотечение. Случайность? Возможно. Но её реакция… она не запаниковала. Она использовала кровь как краску. Рисовала на стене. Этот акт тихого, почти художественного протеста заставил L на секунду задуматься. Это был не крик, а намёк. Намёк на что? На внутреннюю силу? На отчаяние, ищущее выход в творчестве? Или просто на скуку, перешедшую все границы? Он отправил Ватари, велев ему увести её, умыть, оказать помощь, если нужно. Комнату привели в порядок. А затем L, после минутного размышления, отдал новое распоряжение: оставить в комнате чистый альбом и коробку цветных карандашей. Не уступка. Эксперимент. Что она будет рисовать? Бессмысленные каракули? Или что-то, что прольёт свет на её мысли? Пока что она просто заполняла листы абстрактными узорами.       Но самым интересным обещал стать сегодняшний, седьмой день. Она заговорила первая. ---       Седьмой день заточения. Глазами L. – Эй, я всё ещё рассчитываю на то, что моё предложение одобрят.       Голос девушки из динамиков прозвучал хрипловато, но в нём появилась новая нота — не просьбы, а почти что требования. Она лежала на матрасе, глядя в потолок, но L знал — каждое её слово было адресовано ему. Только ему.       L медленно перевёл взгляд на других присутствующих в комнате оперативников. Несколько пар глаз смотрели на него вопросительно. Они хотели результата. Хотели слышать всё сами и сейчас. Их терпение тоже было не бесконечным. – Позовите Лайта, – тихо сказал L, не отрывая глаз от экрана. – Может быть, сегодня она заговорит. – И тут же, обращаясь к микрофону, добавил тем же ровным тоном: – А я повторюсь, что мы не согласны.       На экране девушка резко замахала руками перед собой, её лицо исказила мгновенная, беззвучная ярость. Это было искренне. Это было интересно. Почему её так бесит отказ? Почему для неё так принципиально важна именно личная встреча? Что такого должно прозвучать, чего не должны слышать другие? Или… кого конкретно она не хочет, чтобы слышали? – Хорошо, я готова поменять свои условия, – заявила Аканэ, поднимаясь с матраса. Её взгляд впился в камеру с такой интенсивностью, что, казалось, она видела его сквозь экран.       L ощутил лёгкое напряжение. Слишком быстро. Она сдаётся? Или заманивает в ловушку? Он сделал паузу, давая тишине сделать свою работу, а затем нажал кнопку. – Слушаю.       В комнате оперативников воцарилась полная тишина. Все взгляды были прикованы к экрану. – Давайте так. Вы устроите мне и L встречу. Без камер в комнате. Но сам диалог вы запишите. Скрытым диктофоном, например. А потом, только потом, когда я уйду, вы его все вместе и прослушаете.       L не моргнув глазом слушал. Абсурдное предложение на первый взгляд. Зачем столько лишних телодвижений, если можно просто всё рассказать здесь и сейчас? Значит, дело не в записи. Дело в отсутствии глаз. В отсутствии наблюдателей в реальном времени. Она боялась не ушей, а глаз. Чьих глаз?       Он медленно повернулся к команде. Лица были напряжёнными, кто-то качал головой, кто-то, наоборот, жестом показывал — «почему бы и нет?». И тут его взгляд упал на Лайта Ягами. Парень стоял чуть в стороне, появившись буквально несколько минут назад. Его лицо было маской внимательного наблюдения. Их глаза встретились. L смотрел на него, выжидая, анализируя малейшую реакцию. Лайт, поймав этот взгляд, медленно, почти незаметно кивнул. Один раз. Это не было согласием. Это было: «Я тоже считаю, что это стоит попробовать». Любопытно.       L повернулся обратно к микрофону, его решение было принято. Эксперимент продолжался. – Хорошо.       На экране девушка буквально преобразилась. Её лицо озарила такая яркая, безудержная радость, что она на секунду выглядела почти ребёнком. Она запрыгала на месте, сжав кулаки у груди.       L не стал смотреть на эту сцену дальше. Он отвёл глаза и тихо, но чётко сказал в микрофон связи с Ватари: – Ватари, введите ей седативное. Сейчас я отключу свет.       Он нажал другую кнопку. На экране комната погрузилась во тьму, но инфракрасная камера продолжала передавать чёткое изображение. Аканэ замерла, оглядываясь. Дверь открылась, вошёл Ватари. Девушка закрыла глаза, ожидая, вероятно, повязки. Но вместо этого Ватари быстрым, профессиональным движением ввёл шприц ей в шею. Её тело обмякло мгновенно, и он мягко поймал её, прежде чем она рухнула на пол.       L поднялся со своего места. Он неспешно направился к двери, его мысли уже были там, в подготовленной комнате, где через некоторое время должен был состояться разговор. Разговор, который, он был уверен на пять процентов, наконец-то прояснит, кто же такая Аканэ Сидзуки. Жертва, свидетель… или игрок. ---       Взгляд со стороны Лайта. Неделя заточения Аканэ.       В первый же день наблюдений Лайт понял, что не услышит от Аканэ ничего стоящего сразу. Она упёрлась. Но чего она так отчаянно добивалась? Личной встречи с L. Эта настойчивость не давала ему покоя. Она была похожа не на каприз, а на стратегию. Очень опасную стратегию. Можно было, конечно, списать всё на паранойю или глупость, но Лайт видел. Она что-то знала. И, судя по её упрямству, знала достаточно, чтобы бояться говорить при свидетелях.       Он не мог позволить себе просидеть всю неделю в этом штабе, уставившись в экран. Это выглядело бы подозрительно. Нужен был предлог. И он нашёл его, обратившись к отцу: «Я не могу забросить учёбу. Если я выбьюсь из графика, это вызовет вопросы. Позовите меня, только когда она начнёт говорить». Аргумент был разумным, отец его поддержал. L, конечно, мог заподозрить неладное, но даже он вряд ли стал бы обвинять кого-то в желании учиться. Убийцы, как известно, сами себя не выдают столь очевидными провалами.       Неделя прошла в томительном ожидании. Ни звонков, ни сообщений. Лайт погрузился в учёбу с таким рвением, что даже сам себе казался образцовым студентом. Но мысли его постоянно возвращались к белой комнате и девушке в ней. Сломается ли она? И если да, то что скажет?       И вот, ближе к обеду седьмого дня, раздался звонок от отца. Короткий, деловой: «Она проявляет активность. Приезжай». Лайт бросил всё и направился в штаб, он как раз вышел развеяться на улицу, и в этот момент удачно оказался возле здания.       Войдя в комнату, он застал момент напряжённого молчания. Все смотрели на экран. Лайт бесшумно прошёл и встал так, чтобы видеть и изображение, и L. Он услышал её новый вариант предложения. – …Встречу. Без камер. Но диалог вы запишите, а потом, только потом, прослушаете.       «Хитро», – мелькнула у Лайта мысль. Она пытается выгадать время и иллюзию приватности. Прямая трансляция была бы опаснее — мгновенная реакция, возможность перехватить искажение в голосе, паузу. Запись же можно было… интерпретировать. Или даже «потерять» часть. Он почувствовал, как на него упал тяжёлый, аналитический взгляд L. Парень медленно, едва заметно кивнул. Не потому что верил в успех этой затеи, а потому что понимал: L сам хочет этого эксперимента. И Лайту было жизненно необходимо знать, что произойдёт в той комнате. «Пусть идёт. Так будет… информативнее», – холодно подумал он.       L согласился. На экране Аканэ ликовала. Потом свет погас, вошёл Ватари, и девушка рухнула без сознания. L поднялся и вышел, направляясь, очевидно, к месту будущей встречи.       Лайт остался стоять в полумраке комнаты, глядя на пустой теперь экран инфракрасной камеры. Внутри него всё застыло в ледяном, безжалостном расчёте. Он подождёт. Выслушает запись. Оценит уровень угрозы. И тогда… тогда он примет решение. Окончательное. Если в её словах будет хоть намёк на настоящую опасность, тогда эту девушку придётся устранить. Раз и навсегда. Даже если для этого придётся пойти на невероятный, немыслимый риск прямо под носом у L. Цена её слов могла оказаться слишком высокой для бога нового мира.