Попробуй умереть, если хочешь выжить

      Сознание вернулось ко мне не мягко, а врезалось, как гвоздь в череп. Я очнулась в абсолютной тишине. Первое, что я осознала — боль. Тупая, ноющая, пульсирующая боль в запястьях и лодыжках, где впивались в кожу жесткие стяжки. Я лежала на спине на холодном, голом полу, который отдавал сыростью и металлом. Руки были заведены за спину и связаны. Ноги тоже. Руки я ещё могу понять, — тупо промелькнула мысль, пока мозг пытался зацепиться за реальность. Но зачем ноги? Куда я денусь?       Я медленно, превозмогая тошноту от головокружения, приподняла голову. Комната. Пустая, квадратная, без окон. Свет исходил от панелей в потолке, давящий, искусственный, без теней. И… без дверей. По крайней мере, видимых. Паника, холодная и острая, когтями вцепилась мне в горло. Я зажмурилась, пытаясь вспомнить последнее: чёрная машина, наручники, запах кожи салона, потом — резкий укол в шею, словно укус осы, и провал.       Когда я снова открыла глаза, мой взгляд наткнулся на неё. Камера. Маленький, чёрный, неподвижный глазок в углу у потолка. Возможно, она была там с самого начала, а моё заплетающееся сознание её не заметило. Внезапно в её глубине зажёгся крошечный красный огонёк. Ровный, не мигающий. Как пульс механического сердца.       За мной наблюдают.       Мысль была не умозаключением, а физическим ощущением. По спине пробежал ледяной озноб, и каждая волосинка на теле встала дыбом. Но следом за страхом, парадоксально, пришла первая за долгое время вспышка ясности. Это не тупик. Это ключ. Это мой шанс. Они смотрят. Они слушают. L слушает. Если я сейчас, сразу, выложу всё — про тетрадь, про Лайта, про будущее — у них появятся факты. У него появятся улики. Он захочет деталей, подтверждений. Это больше не моя личная, невыносимая ноша. Это доказательство. Моё спасение и спасение тех, кто умрёт, если я промолчу.       Наполненная внезапной, почти истерической надеждой, я подняла голову выше, уставившись прямо в бездушный красный глазок. Смотрите. Слушайте. Я всё расскажу. Я открыла рот, чтобы излить этот поток правды, который годами давил мне на грудь.       И только тогда, с запозданием на несколько ударов сердца, я осознала. Горло напряглось, губы попытались сложиться в слова, но… не вышло. Не физически. Мне мешало что-то плотное, грубое, впившееся в кожу вокруг рта. Повязка. Глубокая, тугая, приклеившаяся к щекам полоса пластыря или ткани. Я издала нечленораздельный, приглушённый звук — мычание, полное ужаса и недоумения. Как я могла не заметить? Как могла сначала не почувствовать этого давящего препятствия на лице? Адреналин, боль в конечностях, шок от пробуждения в камере — всё это заглушило более тонкое ощущение. Я настолько слепа. Настолько глупа...       Отчаяние, чёрное и густое, как смола, залило ту краткую вспышку надежды. Я бессильно опустила голову на холодный пол. Красный глазок камеры равнодушно светил в полумраке. ---       Тот же день, университет. Взгляд со стороны Лайта Ягами.       Лайт наблюдал из окна коридора второго этажа, как внизу, во дворе университета, разворачивалась тихая, чётко отрепетированная драма. Двое мужчин в строгих, ничем не примечательных костюмах мягко, но неотвратимо подвели к чёрному седану девушку. Акава. Нет, поправлялся он мысленно, наблюдая, как один из них ловким движением защёлкивает на её запястьях наручники, прежде чем помочь ей склонить голову и сесть в машину. Аканэ. Аканэ Сидзуки.       Имя, обронённое L всего несколько мгновений назад, всё ещё жгло его изнутри холодным огнём. Фальшивое имя. Скрывающаяся девушка. И теперь — арест по подозрению в пособничестве Кире. Ирония была бы смешной, если бы не была смертельно опасной.       «L движется быстрее, чем я предполагал. И он сфокусировался на ней. Почему? Что она такого сделала?» — лихорадочно проносились мысли. Он перебирал в памяти их нечастые встречи... Ничего конкретного. Но для L, питающегося совпадениями, и этого могло хватить. А если она, в своём страхе или глупости, где-то допустила оплошность? Или, что хуже, если у неё есть свои догадки, свои знания…       Мысль была невыносимой. Любая информация, любая песчинка, вырвавшаяся из её уст и попавшая в аналитическую машину мозга L, могла стать началом конца. Нужно было контролировать ситуацию. Нужно было быть внутри.       Он увидел, как из главного входа вышел сам L — неуклюжая, сгорбленная фигура в мешковатых джинсах, белая футболка, чёрные растрёпанные волосы. Он направился ко второй машине. Решение созрело мгновенно, холодное и чёткое.       Лайт развернулся и быстрыми шагами спустился вниз, на ходу надевая маску искреннего, встревоженного недоумения. Он выбрал момент, когда L уже почти дошёл до своего автомобиля. – Рьюго! – голос Лайта прозвучал громче, чем необходимо, с ноткой подавленной паники, рассчитанной на то, чтобы быть услышанной. Он подошёл ближе, его взгляд скользнул по уезжающему седану, затем вернулся к детективу. – Что происходит?       L медленно повернулся. Его огромные, тёмные глаза, лишённые всякой экспрессии, уставились на Лайта. Взгляд был тяжёлым, аналитическим, сканирующим каждую микротрещину в его выражении. Он молчал пару секунд, словно давая Лайту самому оценить очевидное. – Уж прости, но я считаю Аканэ Сидзуки помощницей Киры, – сказал L наконец, его голос был тихим, почти бесстрастным. – То есть тебя.       Внутри у Лайта всё похолодело, но на его лице отразилось лишь неподдельное, шокированное непонимание. Ожидать можно было чего угодно, но не этого. Лайт не слышал их разговора, он слышал лишь имя. Он даже слегка отшатнулся, как будто от физического удара. «Вот оно что», – молнией пронеслось в голове. «Нужно действовать хитрее.» – Я пойду с тобой, – произнёс Лайт, заставляя голос звучать уверенно, с оттенком решимости человека, стремящегося к справедливости. – Я хочу участвовать в её допросе.       Между ними повисла тяжёлая, давящая тишина. L смотрел на него, и Лайт чувствовал, как тот самый проницательный ум за этими глазами взвешивает его, раскладывает на составляющие: мотив, страх, скрытые намерения. Минута молчания растянулась, казалось, на вечность. – Хорошо, – неожиданно, почти легко согласился L, и в уголках его рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес. Он кивнул и пошёл к другой машине, не оборачиваясь, будто и не сомневался, что Лайт последует.       Лайт сделал это, его шаги были твёрдыми. Он сел на заднее сиденье, его разум уже работал на пределе. «Я внутри. Теперь я буду видеть и слышать всё. Каждое её слово, каждую слезу, каждую попытку что-то сказать», – думал он, глядя в окно на мелькающие улицы. Его собственный план был прост и жесток: слушать, анализировать, оценивать уровень угрозы. А если уровень станет критическим… тогда придётся действовать. Даже в логове льва. Риск был запредельным, но риск того, что она расколется перед L, был ещё страшнее.       На его лице застыло выражение озабоченной сосредоточенности. Игра входила в новую, ещё более опасную фазу. И он должен был выиграть её. Ценой чего угодно. ---       В пустой комнате внезапно погас свет. Абсолютная, всепоглощающая темнота. Я вскрикнула — или попыталась вскрикнуть, но звук застрял в горле, подавленный повязкой. Мой старый, детский страх перед темнотой накатил с новой, удесятерённой силой. В этом неестественном, стерильном месте темнота казалась особенно враждебной. Она была не отсутствием света, а положительной, давящей субстанцией. Я зажмурилась, но от этого не становилось легче.       И тогда я услышала — нет, почувствовала — присутствие. Лёгкий скрип, едва уловимый шорох ткани о ткань. Кто-то был в комнате. Со мной. В кромешной тьме. Сердце заколотилось так, что я услышала его стук в ушах. Я напряглась, ожидая прикосновения, удара, чего угодно.       Я зажмурилась, а когда снова открыла глаза, пытаясь пробить взглядом мрак, я увидела силуэт. Смутный, расплывчатый, но определённо мужской. Невысокий, коренастый. В голову, сквозь панику, проскользнула единственная логическая мысль: Ватари. Доброжелательный, спокойный смотритель L. Но почему он здесь? И почему в темноте?       Я хотела что-то сказать, спросить, но могла лишь мычать. В глазах начало двоиться, плыть. Тошнота, не связанная со страхом, а какая-то химическая, тяжёлая, подкатила к горлу. Укол. Мне что-то вкололи. Это была моя последняя связная мысль, прежде чем сознание снова провалилось в чёрную бездну. ---       Я проснулась от того, что каждая мышца в моём теле сладко ныла, требуя движения. Я лежала на чём-то мягком — тонком матрасе, брошенном прямо на пол. И — о чудо — мои руки и ноги были свободны. Повязки на лице тоже не было. Первым делом я потянулась, издав тихий, блаженный стон. Каждый сустав хрустел, каждая связка растягивалась после долгого онемения. Я села, потом, пошатываясь, встала и принялась делать простейшие упражнения — наклоны, приседания, вращения головой. Это было чистейшее блаженство — снова владеть своим телом.       И тут мой взгляд снова наткнулся на неё. Камеру. Красный глазок по-прежнему горел, невозмутимый и всевидящий. Меня передёрнуло. Она снимала всё это время? Пока я была без сознания? Пока я потягивалась? Мысль была до жути унизительной и жуткой. Это нарушало последние границы приватности.       Мой живот предательски заурчал, громко и требовательно, разорвав гнетущую тишину. Я покраснела, хотя меня никто не видел — только бездушная линза. Боже, сколько времени я тут? День? Два? – Добрый вечер, Аканэ Сидзуки.       Голос прозвучал отовсюду и ниоткуда — из встроенных динамиков, настолько качественных, что невозможно было определить источник. И он был искажён — электронный, безличный, лишённый каких-либо черт. – Я голодная, – прохрипела я, и мой собственный голос, первый звук, который я издала свободно, показался мне чужим. Я нахмурилась, чувствуя, как нарастает раздражение поверх страха. – Сбоку лежит пачка чипсов и сок, – ответил голос, не меняя интонации.       Еда. Простая, нездоровая, но еда. Я метнулась к указанному углу и действительно нашла там небольшой пакетик и коробку сока. Жадно вскрыв пачку, я уже поднесла первую хрустящую пластинку ко рту, как вдруг меня осенило. Рука замерла в воздухе. – А она не отравлена? – спросила я, глядя прямо в камеру. Голос звучал более дерзко, чем я чувствовала. – То есть, в ней нет какого-нибудь… вещества? Чтобы меня, ну, разговорить?       Молчание. Густое, давящее. Я приняла его за игнор, а не за безмолвное согласие. Но голод был сильнее осторожности. Да будь что будет. Умру, так сытой. Я сунула чипс в рот. Он хрустел, солёный и жирный, самый вкусный чипс в моей жизни. Но с третьим кусском ко мне вернулся ужас. А если правда отравена? Я ведь знаю, что будет. Я не могу умереть сейчас, не всё рассказав! Я замерла, сжимая в потной ладони пачку, чувствуя, как паника снова подбирается к горлу.       Тишина стала невыносимой. Она давила на барабанные перепонки, заставляя кровь стучать в висках. Если я сейчас не заговорю, мой собственный ум взорвётся от напряжения. Я доела чипсы и залпом выпила сок, пытаясь придать себе храбрости. – А у меня есть, что сказать, – заявила я, поднимая голову и пытаясь встроить в голос нотки таинственности и уверенности. Я даже попыталась сделать что-то вроде улыбки. – Очень много. – Тогда прошу не молчать, – последовал незамедлительный ответ. Пауза, едва заметная, но ощутимая. – И рассказать всё нам.       Слово «нам» ударило меня, как обухом по голове. Улыбка сползла с моего лица мгновенно. Нам? Кому «нам»? Сколько их там? И тут, как холодная вода, окатила догадка. А если среди них… Лайт? Нет, не может быть. Мисы ещё нет, он не связался с Рэм, зачем ему тут быть? Но если L пригласил его как «консультанта»? Ведь он подозревает Лайта! А если Лайт там… он слышит. Он слышит каждый мой звук. Он знает моё настоящее имя — L, чёрт возьми, выложил его при аресте! Зачем он это сделал?! Идиот! Теперь Лайт знает, что я что-то скрывала. Он будет анализировать. Каждое моё слово, каждую паузу, каждый вздох.       Сердце заколотилось с бешеной скоростью, в глазах потемнело. Если я сейчас вывалю всё, а Лайт там — мне конец. Он найдёт способ убрать меня, даже здесь. Сотрёт имя в тетради, пока я говорю. Мечта помочь, мечта остановить Киру, мечта спасти того хорошего парня, которым Лайт мог бы быть, — всё рассыпалось в прах перед простым, животным страхом смерти здесь и сейчас.       Я опустила голову, чувствуя, как глаза наполняются предательскими слезами. Надо что-то делать. Надо выиграть время. Изменить правила игры. – Нет, – сказала я, заставляя голос звучать твёрже, чем дрожало всё моё существо. – Я буду говорить только в присутствии L. Лично. Только он и я. – Я и есть L, – последовал немедленный, безэмоциональный ответ. – Нет-нет, я имею в виду, что буду разговаривать с тобой напрямую. Только ты и только я. Без… свидетелей. – Я уставилась в камеру, пытаясь передать взглядом всю свою мнимую решимость, в то время как тело била мелкая дрожь.       Молчание. Длинное. Мне казалось, я слышала, как тикают невидимые часы, отмеряя секунды моего возможного приговора. – Я откажусь. Эта информация должна быть зафиксирована и услышана всеми, кто участвует в расследовании. – Голос был холодным, как сталь. В нём не было места для обсуждения.       Отчаяние толкало меня на глупости. – А можно отключить вот эту… голосину? – выпалила я и тут же мысленно себя ударила. Что за бред? – Чёрт, я имела в виду, можно ли вернуть нормальный голос?       Я замерла, ожидая отказа, насмешки или просто молчания. Я ведь потребовала невозможного. Почему он должен идти мне навстречу? Я — всего лишь подозреваемая в его клетке. Я слышала его настоящий голос только один раз — там, в университете, когда он произнёс моё имя и обвинение. Голос, лишённый искажений, навсегда врезался в память вместе с леденящим ужасом того момента.       Тишина затянулась. Не сделает. Конечно, не сделает. Зачем ему это?       Но затем искажение исчезло. Следующая фраза прозвучала тем самым, узнаваемым голосом — тихим, плоским, не оставляющим сомнений. – Хорошо. Теперь вы всё расскажете?       Это была маленькая, неожиданная победа. Но не та, что мне была нужна. Он пошёл на уступку в мелочи, чтобы получить главное. Я не могла на этом остановиться. – Нет, – повторила я, сжимая кулаки, чувствуя, как последние крупицы смелости тают. – Я требую личной аудиенции. Я не заговорю иначе. – Хорошо, – снова сказал L, и в его голосе, казалось, мелькнула тень чего-то — усталости? Нетерпения? – Мы подождём.       Последние слова прозвучали как приговор. Моё мнимое мужество испарилось. Улыбка окончательно слетела с лица. Сколько? Сколько они могут ждать? День? Неделю? Месяц? Я снова оказалась в тупике, только теперь он был вымощен моим же страхом. Я склонила голову, закрыв глаза. Тяжёлые времена только начинались. У страха, как оказалось, глаза действительно были велики — настолько, что за ними уже не было видно выхода. ---       Тот же день, штаб. Взгляд со стороны L.       L откинулся в своём кресле, приняв привычную позу — сидя на корточках, обхватив колени руками, большой палец у рта. На экране Аканэ Сидзуки сидела, обхватив колени, её плечи были ссутулены, выражение лица — поражёнческое. Весь её вид кричал о подавленном страхе. Но не о сломе. – Интересно, – пробормотал он себе под нос, не отрывая взгляда от монитора. – Первоначальный импульс — говорить. Затем — страх. Не передо мной. Она боится кого-то конкретного из предполагаемой аудитории. Это ключ.       Он бросил короткий, оценивающий взгляд на монитор, показывающий другую комнату, где Лайт Ягами, соблюдая условия, наблюдал за допросом в полной тишине. Тот сидел неподвижно, его лицо было внимательным маской. – Ватари, – позвал L, не повышая голоса. – Отправьте Лайту Ягами чай. Очень сладкий. Скажите, что это помогает концентрации. И проследите, выпьет ли он его. – Для наблюдения за реакцией на сахар? – уточнил Ватари. – Для наблюдения за реакцией на жест, – поправил L. – На неожиданное внимание в момент стресса.       Он снова уставился на Аканэ. Её требование личной аудиенции было смелым, почти отчаянным. Она пыталась установить контроль, изменить динамику власти в камере. Это говорило не о слабости, а о наличии плана, пусть и продиктованного паникой. – Она знает что-то важное. И боится, что это знание убьёт её, если оно станет достоянием других, – тихо резюмировал он. – Нам нужно это «что-то». Но сначала нужно сделать её страх… управляемым. Увеличьте уровень углекислого газа в её камере на 0.3%. Незначительно, на грани восприятия. Вызовет лёгкую тревожность, сонливость. Подождём. ---       Тот же день, штаб. Взгляд со стороны Лайта Ягами.       Лайт сидел в предложенном кресле, неподвижно, как статуя. Перед ним на столе стоял чай, присланный Ватари. Горячий, сладкий, почти приторный. Он сделал маленький глоток, не меняя выражения лица. Этот жест «заботы» от L был многослойным: проверка, провокация, демонстрация контроля. Лайт это понимал и принимал, как принимал бы отравленное угощение — с внешней благодарностью и внутренней осторожностью.       Его внимание было приковано к экрану. Аканэ требовала разговора с L наедине. «Умная девчонка. Трусливая, но умная», – пронеслось у него в голове. Её страх был его временным щитом. Пока она молчала или настаивала на приватности, информация была в безопасности. А её страх перед «ними» лишь укреплял его уверенность: она догадывалась или знала, что он, Лайт, может быть вовлечён. И боялась именно его.       Но щит был хрупким. L был мастером психологического давления. Он мог ждать, мог менять условия, мог изматывать её бессонницей, холодом, одиночеством. Рано или поздно она сломается. И тогда хлынет поток. Его ум лихорадочно работал, взвешивая варианты. «Если она знает хоть что-то конкретное, что-то настоящее… тогда придётся пойти на риск. Любой риск. Но если она просто параноик, который накрутил себя догадками… тогда любой мой шаг будет лишним и опасным. Он выдаст меня». Нужно было выяснить это, не делая лишних движений. Быть тенью, быть идеальным наблюдателем.       Он снова посмотрел на её сгорбленную фигуру на экране. «Держись, Аканэ, – холодно думал он. – Молчи. Своим страхом ты покупаешь мне время. А время мне нужно, чтобы понять, знаешь ли ты что-то… или просто боишься призраков». В его глазах, внимательных и спокойных, отражался свет монитора. В них не было ни капли жалости, только холодный, безжалостный расчёт. Игра продолжалась, и ставки только росли.