Ещё никакой

      Ночь оставляет после себя чёткое воспоминание, которое Лёша проживает во сне: в нём всё, как было в реальности. Отец раскрывает окно, а сетки нет. Ледяной воздух врывается в квартиру и кричит: «Беги! Беги, пока не поздно!» Своими порывами подгоняет к выходу, пытается отрезвить шлепками по лицу, но Лёша беспомощно сидит и смотрит на белый квадрат.       «Сейчас выкинет» — проносится в его голове, и отец хватает под мышки. Одна половина остаётся в квартире, а другую подхватывает ветер.       «Сейчас выкинет…»       Если не бежать, то падать.       По ногам бежит тёплая моча, а по лицу слёзы.       — Блядь! Вшивая ты мразь!       И Лёша летит из окна.       Он открывает глаза и первым чувствует мокрую спину, потом шею, затем руки и ноги. Он трогает себя, стирает пот, который ложится увесистой влагой на ладони. Он не обмочился. Всё хорошо. Кровать почти сухая.       Лёша пытается откинуть тяжёлое одеяло, но оно сильнее его.       Новые мама и папа купили, чтобы сон был не таким тревожным.       «Тревожным…» — Лёша повторяет себе это слово, но не понимает, как оно должно ощущаться. Он всегда ощущал страх, который вбивал в него мысль вместе с ударами сердца, что сегодня он умрёт. Если не умер сегодня, умрёт завтра или послезавтра, или на следующей неделе. Скоро, но умрёт. От рук своих родителей.       Родителей, от которых его забрали.       Новую маму зовут Анна Семёновна, нового папу — Кирилл Евгеньевич, а новая фамилия Лёши — Небесный.       Лёша Небесный, которого родной отец и мать пытались отправить на небо.       Лёша тянет к себе ноги и прижимает их к груди, лбом утыкается в коленки и снова плачет. Он не может остановить эти слёзы, сколько бы ни старался — так он хотел думать, но ни одна слезинка не вышла из него.       Он не мог заплакать. Сколько бы ни старался, каким бы тревожным ни был, сколько бы страха после сна ни испытывал и ни переживал наяву.       Лёша вздрагивает от аккуратного стука и косится на дверь. Это был не громкий звук, тихий, такой, который боится разбудить. Но Лёша вздрогнул, будто это отец барабанил по стулу, под который Лёша уместился.       — Лёша, ты ещё спишь? — Это Анна Семёновна.       — Нет… — тихо отвечает он. Так тихо, что его не должны были услышать за дверью.       Его никто не должен был слышать.       — Мы зайдём? — Лёша знает, что Анна Семёновна улыбается, её голос звучал по-доброму, но Лёша никак не мог унять себя: всё казалось, что будет как раньше. Что и Анна Семёновна, и Кирилл Евгеньевич — это те же самые родители, которые у него были, только с другой фамилией.       — Д-да. — Лёша поджимает колени плотнее к себе, и потёртая ручка поворачивается, а дверь открывается: она не ударяется о стену, не ползёт медленно, она открывается нормально.       — С днём рождения, — в один голос говорят новые родители.       Они улыбаются, смотрят на Лёшу, а в руках у Анны Семёновны торт. Только без свечей. От огня Лёше тоже плохо, и они об этом знают. Только не орут на него, не бьют по голове и не говорят, что всё это херня.       Анна Семёновна ставит торт на тумбочку и присаживается на край кровати, но заметно дальше от Лёши. Кирилл Евгеньевич не сразу находит себе место, обшарив глазами доступные позиции, и остаётся перед кроватью. А Лёша кивает, выражая свою благодарность. Пытается всеми силами кивать, но голова не двигается.       — Ты весь мокрый, — говорит Анна Семёновна, но её рука не тянется, чтобы убрать прилипшие ко лбу волосы, не трогает сжатые руки, не касается стоп через одеяло. Она только голосом выражает беспокойство, потому что ближе Лёша подпустить к себе не может. — Кошмар приснился?       — Да… — отвечает на выдохе Лёша и прячет взгляд.       — Хочешь тортик? Зебра. Пробовал такой?       — Нет.       — Я сама сделала. На вкус ничего, но на вид, — она слегка смеётся, чтобы не спугнуть, а Лёша смотрит на тумбочку, — провалился немного.       Середина, правда, проваливалась, а заставшая глазурь трескалась. Прямо как Лёша.       У него было право есть такую еду? Он мог принять их улыбки? А что потом? Чем нужно заплатить? Что нужно будет от себя отдать? Второй глаз?       — А ложку мы не взяли, — говорит Кирилл Евгеньевич. — Вкуснее же, когда от целого ешь. — Он тоже улыбается, тоже говорит мягко и тоже смотрит по-другому. Лёша качает головой — не хочет, не сейчас. Может быть, никогда.       — Лёша, а чем бы ты хотел сегодня заняться? — снова Анна Семёновна. Снова спрашивает. Снова просит.       — Дома… посидеть.       — Хорошо, если куда-то захочешь, только скажи. Завтракать с нами будешь?       На это Лёша научился соглашаться.       Завтракает Лёша, устроившись на угол дивана, он держит дистанцию и с Анной Семёновной, и с Кириллом Евгеньевичем, а они разговаривают с ним — задают односложные вопросы, на которые Лёша в состоянии ответить или покачать головой, взглядом спрашивают разрешение установить зрительный контакт, предлагают, чем заняться, но никогда не напирают.       Если мыслей нет, можно придумать потом. Или не придумывать вовсе.       Если не хочешь есть, оставь на потом.       Если страшно, мы не будем подходить, но попытаемся найти новый подход.       Если новые родители такие, то почему прошлые были другими?       Лёша не доедает манную кашу и оставляет ложку в тарелке. Смотрит на проступающие капельки масла и думает, что он так же не вписывается в новую семью. В Небесных. Что новая жизнь не для него.       — Лёша, поможешь помыть посуду? — спрашивает Анна Семёновна.       И на это согласиться проще, чем съесть праздничный торт.