Ещё никакой

      Было хорошо, когда можно было лежать весь день на матрасе под окном и никто не трогал.       Было хорошо, когда злость его прежних родителей обходила стороной.       Было хорошо, когда присутствие Лёши оставалось невидимым.       Но оказалось так же хорошо, когда можно слушать музыку, которую никто не орёт надрывно, и сидеть в кресле, закутавшись в плед. Хорошо получать подарки. Хорошо, когда не только отпускают, но и видят Лёшино существование: задают вопросы, встают раньше, чтобы первыми встретить и сказать: «Доброе утро», чтобы поздравить с днём рождения, которого раньше у Лёши не было.       Прошлых родителей интересовали только их праздники: их дни рождения, их двадцать третье февраля, их восьмое марта, день победы, день России, день народного единства. Но Лёшин праздник туда не затесался. Ему не было места, не было внимания, не было доброты.       Он спрашивал, возможно, и не один раз, когда будет его праздник, когда он сможет радоваться, когда он будет улыбаться, но мама никогда не говорила. Этого праздника не существовало, а потом Лёша узнал, что он всё-таки был — этот праздник, только значения у него никакого не было.       Пока он не оказался с Анной Семёновной и Кириллом Евгеньевичем.       Праздник, рождение, радость — нужно было связать эти слова в одно, но Лёша не представлял, как его рождение может принести радость. Его рождение было наказанием для прошлых родителей, но новые… новые говорят, что всё иначе.       Для них жареные картошка и курица — это повседневность. Новая одежда — часть быта. Подарок без повода — способ показать улыбку. Лёше тяжело всё это понять. Он уверен, что даже не понимает — нисколько. Как и почему, что за чем идёт. Когда он об этом думает, начинает болеть голова.       Перестаёт, когда вспоминает прошлую квартиру с серыми полутонами, частью которых был. Но он не хочет вспоминать об этом. Он хочет видеть цвета, как в мультике про монстров-игрушек, хочет слышать не только оскорбления и маты, но и музыку духовых, хочет, чтобы на него смотрели с добрыми намерениями, как это делают новые мама и папа.       — Заснул? — шепчет Анна Семёновна.       — Похоже, — отвечает ей тише Кирилл Евгеньевич. — Перенести, как думаешь?       — Не знаю даже… вдруг проснётся? Не хочется лишний раз Лёшу тревожить.       А Лёша всё слушает и слушает. Глаза открыть не получается. Он застрял на выходе из сна, но — чему он больше всего удивлялся — что он знает: глаза открывать не надо, не надо подрываться и прятаться. Он может остаться на кресле, может заснуть, может проснуться, когда будет нужно. У него есть на это право. Но пока слушать Анну Семёновну и Кирилла Евгеньевича было приятнее. Интереснее.       Как они говорят о нём, что они думают, и их тёплые взгляды Лёша чувствует на себе. Они не хотят навредить, хотят помочь, хотят сделать то, чего Лёша уже перестал просить давно.       Перестал и потерял веру. Потерял себя, который ещё тянулся к людям.       Как это было? Давно ли Лёша забыл? И что теперь нужно чувствовать?       Жизнь, несмотря на жестокость, казалась правильной. Другой и быть не могло, но теперь Лёша пребывает в этом самом «могло», без всех «не».       Ему нужно её принять, изучить, понять, но какими же далёкими и неестественными казались все слова Анны Семёновны и Кирилла Евгеньевича. Они не из Лёшиного мира. Не из мира его родителей. Не из мира прошлого, они ютятся здесь — в настоящем. Свернувшись вместе с ним клубком на кресле под тёплым пледом, и отзываются долгими, протяжными звуками, которых Лёша ещё не знает, как назвать.       Они тянутся, гудят, свистят. В районе мягкого живота.       — Хорошо поспал, Лёша? — улыбается ему Анна Семёновна, а за окном уже закат.       Лёша кивает и смотрит на свою новую маму. Она не ждёт от него повиновения, смирения, она не ждёт, что он заговорит и полюбит её. Она просто ждёт.       И надеется, как когда-то делал сам Лёша.       — П-поедим… т-торт? — бурчит он в плед.       — Конечно. Ждёт тебя не дождётся. Чайную ложку или столовую?       На кухне всё по-прежнему, но в провалившейся глазури стоит незажжённая свеча. Анна Семёновна советует загадать желание, а оно исполнится несмотря на то, что никакие огоньки не задували. Она и Кирилл Евгеньевич постараются исполнить Лёшины желания, какими бы они ни были.       И Лёша просит провести этот вечер вместе — сохраняя дистанцию, но вместе — уплетая ложка за ложкой полосатый изнутри торт.       Он безумно сладкий, нежный и сам проситься быть съеденным.       Родители берут от торта поменьше, чтобы Лёше досталось больше.       Он не хочет, чтобы о нём так много думали — думали о том, сколько торта он съест. Как сильно ему понравится. Как спокойно он будет чувствовать себя, и в то же время — это та самая вещь, в которой он нуждался все семь лет, пока жил с теми, кого называл «мама» и «папа».       Он их так называл, но этими людьми они не были. Незнакомцы. Чужие, к которым он попал по ошибке, и сам стал ошибкой.       Можно ли её исправить? Можно ли его исправить?       Лёша хотел бы верить, как раньше, что можно. Что он станет лучше, не будет плохим человеком, что он будет приносить свет для других, а не обрушиваться на них мёртвой тенью. Лёша на самом деле много чего хотел, только не позволял себе об этом думать, а Анна Семёновна и Кирилл Евгеньевич позволяли.       Они говорили, что можно. Что такое нельзя запрещать. Они видели что-то такое, что Лёше было недоступно, но с ними он сможет увидеть. Понять. Распознать.       Лёша очень на это надеется и задувает невидимый огонёк над цифрой восемь, а за ней — новые мама и папа. И в первую очередь Лёша хочет перестать добавлять к ним «новые». Они первые.