Предложение с пожизненным сроком

Вызов к государю пришёл утром. Пушкин, ещё не отошедший от вчерашних бурных споров и страстей, наскоро привёл себя в порядок и отправился в Зимний. Его грызла тревога — что на этот раз? Новая опала? Выговор ? Или, того хуже, вопросы о его отношениях с Бенкендорфом, которые, казалось, уже ни для кого не были тайной? Поэта проводили в малый кабинет императора. Дверь была приоткрыта, и прежде чем дежурный адъютант успел объявить о его прибытие, Пушкин замер на пороге. Николай стоял у карты Российской империи, развернутой на большом столе. Рядом с ним, склонившись, был Бенкендорф. Они говорили так тихо, что слов было не разобрать, но язык их тел был куда красноречивее. Император что-то показывал на карте, рука его лежала на плече графа — не по-дружески, а скорее по-собственнически, с привычной, долей близости между ними. Александр Христофорович слушал, чуть склонив голову, и в его позе читалось не подобострастие, а глубокая, молчаливая преданность и полное понимание. Острая, ядовитая игла ревности метко вонзилась в сердце поэту. Эта картина — двое у карты, немое согласие, эта рука на плече — говорила о связи, такой старой и прочной, что его собственные страсти и сомнения казались детскими забавами на её фоне. В этот момент Николай поднял взгляд и заметил поэта, при этом руку с плеча графа убирать он не спешил. — А, Пушкин! Входите, входите. Бенкендорф поднял голову. Его взгляд на секунду встретился с глазами поэта, и в нём мелькнула сложная смесь чувств — предупреждение? Укор? Но тут же погасло, сменившись привычной служебной сдержанностью. Александр Сергеевич вошёл и сделал низкий, церемонный поклон, маскируя дрожь в коленях. — Ваше Императорское Величество. Ваше Сиятельство. — Ну что, Пушкин, — начал Николай, наконец убирая руку и подходя к нему ближе. — Пора и честь знать. Время сослужить службу своему государь. Отбуянил — теперь поработай на славу империи. Пушкин внутренне сжался, готовясь к худшему. Ссылка? Новые ограничения? — Я к вашим услугам, государь, — глухо произнес он. Николай выдержал паузу, наслаждаясь его напряжением, а потом рассмеялся — громко и искренне. — Расслабьтесь, не на каторгу же вас отправляю. Напротив. Я даю вам шанс обессмертить своё имя в веках не только как поэта, но и как историка. Он подошёл к столу и указал на карту. — Я хочу, чтобы вы изучили и написали историю пугачевского бунта. Основательно, с архивными изысканиями, с поездкой на места событий. Мне нужна правда. Суровая, неприкрашенная правда о том, что это было, чтобы понять корни смуты и предотвратить её в будущем. Готовьтесь потрудиться. Пушкин обомлел. Он ожидал чего угодно, но... не этого. Историческое исследование? Доверенное императором лично ему? Это была не опала, это была высочайшая милость и признание его ума. — Ваше Величество… — он запнулся, ища слова. — Я… не знаю, что сказать. Это огромная честь и ответственность. — Ответственность я с вас ещё спрошу, — кивнул Николай. — Но я верю, вы справитесь. Александр Христофорович, — он повернулся к Бенкендорфу, — обеспечьте господину Пушкину доступ во все архивы и полное содействие в его изысканиях. — Слушаюсь, Ваше Величество, — ровно ответил Бенкендорф, кивая. Пушкин был польщен, взволнован, но игла ревности всё еще глубоко сидела в нём. Он видел, как они снова обменялись быстрыми, понимающими взглядами и нахмурился только сильнее. «Это его идея? Он уговорил государя, чтобы отвлечь меня? Занять чем-то? Но зачем?»

***

Вечером того же дня в литературном салоне Александры Фёдоровны царило оживление. Пушкин, одетый с иголочки, старался быть общительным, но его взгляд постоянно возвращался к графу, почтившему вечер своим визитом. Тот стоял в окружении придворных дам, высших чинов, вёл беседу с императором. И снова картина их близости, их неприступного круга, куда ему не было хода, жгла его изнутри. Пушкин старался вести себя отстраненно, холодно отвечая на вопросы, и когда Бенкендорф попытался подойти к нему, Пушкин демонстративно отвернулся и завёл разговор с первым попавшимся знакомым. Совершенная нелепость случилась у буфета. Пожилой князь, размахивая бокалом шампанского и что-то горячо доказывая, пошатнулся и опрокинул огромное блюдо с жареными фазанами прямо на светлое платье молодой фрейлины. Раздался визг. Все замерли. Пушкин, стоявший рядом, инстинктивно отпрыгнул, но тут же увидел, как Бенкендорф, не теряя ни секунды, снял свой парадный мундир и набросил его на плечи рыдающей девушки, скрывая неловкость и пятна. Он сделал это быстро и галантно, а затем поспешил к опешевшему князу. — Ваша Светлость, кажется, вы переоценили крепость наших напитков и дамских нервов, — произнес он сухим, ровным тоном, разряжая обстановку. — Позвольте предложить вам перейти на более лёгкое вино. Смех и одобрительный гул пронеслись по залу. Инцидент был исчерпан. Пушкин, сам не зная зачем, шагнул вперед и подхватил под руку пошатнувшегося князя. — Позвольте, Ваша Светлость, я провожу вас до кресла и помогу выбрать то самое «лёгкое вино». Их взгляды — его и Бенкендорфа — встретились на секунду над головой старого князя. Взгляд граф был вопросительным, Пушкина — ледяным. Даже в такой ситуации они действовали вместе, не сговариваясь.

***

После приёма поэт, не смотря на отстранённость, всё же последовал за Бенкендорфом к его карете. Молчали всю дорогу. В тишине оба вошли в строгий, аскетичный кабинет графа в его служебной квартире, и едва дверь закрылась, Пушкин прижал Бенкендорфа к ней всем телом, и грубо, жадно впился в его губы. — Александр… — попытался осадить его Бенкендорф, но поэт был неумолим. — Пушкин! — Молчи. Сегодня ты мой. Он был ослеплен своей ревностью. Его пальцы, обычно такие ловкие и быстрые, судорожно теребили пуговицы парадного мундира графа, срывая их. Бенкендорф, привыкший всегда командовать, в этот миг решил принять правила игры и отдал ему бразды правления. Он откинул голову, обнажив горло, и губы Пушкина скользнули вниз по линии челюсти, оставляя горячие, влажные следы. Александр Сергеевич стаскивал с него одежду, его движения были резкими, почти грубыми, но даже в этом ослеплении он помнил о подготовке. В кармане у него хранился маленький флакон с маслом. — На что-то надеялись, Пушкин? — хрипло пошутил Бенкендорф, глядя на флакон. — На чудо, граф, что ты наконец перестанешь болтать. В следующем порыве Александр Сергеевич толкнул графа на широкий кожаный диван и, пристально глядя ему в глаза, стянул с него последние детали туалета. Он опустился перед ним на колени, смазывая, готовя, растягивая пальцами, внимательно следя за каждой реакцией на лице шефа жандармов. Его пальцы были удивительно нежны, резко контрастируя с пылающим взглядом. Бенкендорф закусил губу, подавив стон, но его бедра непроизвольно дрогнули, выдав нетерпение. — Ну что, всемогущий начальник Третьего отделения? — прошептал Пушкин, его дыхание обжигало кожу внутренней поверхности бедра. — Где теперь твои предписания и циркуляры? Поэт поднялся, устроился между расставленных ног графа, и вошёл в него, заставляя того ахнуть и выгнуться дугой, вцепившись в обивку дивана. — Он тоже может довести тебя до такого исступления?! — прорычал Пушкин, двигаясь в яростном, почти методичном ритме, каждый толчок был точным и неумолимым. — Ваш государь? Он тоже может заставить тебя стонать вот так?! Бенкендорф зажмурился. Он пытался сохранить хоть крупицу контроля, но тело предавало его. Мышцы живота напрягались и вздрагивали, на лбу выступил пот. Волна нахлынувшего удовольствия была слишком сильна и ослепительна. Он привык отдавать приказы, быть тем, кто ведёт, сейчас... Его вели — к краю, захватив врасплох этой бурей страсти и ревности. — Саша… — вырвалось у него сдавленно. — Саша, чёрт возьми… — Вот так. Правильно. Ты мой, — требовательно шептал Пушкин, ускоряясь, чувствуя, как тело под ним всё больше отдается, плавится под его руками. Бенкендорф внезапно громко застонал, откинувшись назад, шея напряглась. Этот звук полного поражения и наслаждения только подстегнул Пушкина. Он двигался с яростью, желая стереть все мысли, все образы, оставить в этом гордом, сильном человеке только себя. Пальцы поэта оставляли отметины на бёдрах. Когда пик настиг их обоих, это было похоже на сокрушительный взрыв. Они рухнули вместе, тяжело дыша, совершенно обессиленные. Лёжа на спине, глядя в тёмный потолок своего кабинета, Бенкендорф вдруг тихо рассмеялся — хрипло и беззвучно. — Ну что, успокоился, мятежник? Выместил свою обиду на империю? Мои бедные штаны… они, кажется, не пережили осады. — Они пали на поле брани с почестями, — пробормотал Пушкин, голос его был хриплым. Поэт, всё еще дрожа, приподнялся на локте и посмотрел на графа. Его гнев отступил, оставив после себя опустошение и стыд. — Прости, — прошептал он. — Я не хотел так грубо… — Врёшь, — мягко поправил его Бенкендорф и положил руку на затылок Пушкина, притягивая его к своей груди. — Хотел, и я это тебе позволил. Иногда… и мне нужно терять контроль. Они лежали в тишине, прислушиваясь к затихающему стуку сердец. Ревность ещё тлела где-то глубоко внутри поэта, но её уже затмевало другое чувство — понимание, что эта связь, такая сложная и мучительная, действительно имела место быть в их бушующем море долга, условностей и одиночества. — Твой мундир, — вдруг вспомнил Пушкин, касаясь пальцами потёртых плеч, где давили золотые эполеты. — Он теперь пропах фазаном и дамскими духами. — Скажу, что пострадал при исполнении. Сам Пушкин на меня напал со своим вдохновением и миндальным маслом. Пушкин фыркнул, и этот смех, тихий и настоящий, наконец растопил последний лёд между ними. Поэт прижался щекой к его груди, слушая ровный, медленный стук сердца, и подумал, что даже империя не сможет забрать у него этот странный, нелепый и прекрасный мир.

***

Утро застало их уже в спальне. Первые лучи зимнего солнца пробивались сквозь строгие, без лишних складок шторы, выхватывая из полумрака две обнажённые фигуры. Пушкин проснулся первым. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и с улыбкой смотрел на спящего графа. В холодном утреннем свете его лицо казалось еще более резким и неприступным. Мелкие морщины у уголков глаз и губ, седина у висков — все говорило о годах напряжения, ответственности, непролитых слез, и всё же в этом облике было что-то беззащитное, заставляющее сердце Пушкина сжиматься от щемящей нежности. Он протянул руку, чтобы поправить сбившуюся на лоб прядь, но в этот момент Бенкендорф вздрогнул и открыл глаза. Его взгляд мгновенно прояснился, как у солдата, привыкшего просыпаться по тревоге. — Ты ещё здесь, — произнес он хриплым от сна голосом. — Думал, я сбегу, как вор, с рассветом? — усмехнулся Пушкин немного нервно. Бенкендорф сел на кровати и провёл рукой по лицу. Его спина, широкая и мускулистая, была испещрена старыми шрамами — молчаливыми свидетельствами войн, о которых он никогда не рассказывал. — У меня сегодня доклад у государя, — сказал он, вставая и натягивая штаны. Его движения были чёткими и по делу. — Тебе тоже есть чем заняться. Архивы ждут. Пушкин почувствовала холодок. — Да, архивы, — произнес он, тоже поднимаясь и начиная искать свою рубаху. — Бунтарь пишет историю бунтаря для императора. Какая ирония. Бенкендорф обернулся, застегивая манжеты. — Не ирония. Доверие. Цени его. — О, я ценю, — Пушкин нашёл рубаху под стулом и наконец натянул её. — Я всегда ценю… внимание ко мне Его Величества. В голосе поэта прозвучал тот самый, ядовитый оттенок ревности, который он не смог скрыть. Бенкендорф замер и посмотрел на Пушкина тяжёлым, усталым взглядом. — Опять об этом? Хватит. Это по-детски. — Что по-детски? — вспыхнул Пушкин. — То, что я вижу, как он смотрит? Как касается тебя? Или то, что ты позволяешь ему это? Они стояли друг напротив друга посреди спальни — разгоряченный, растрепанный поэт и холодный, идеально собранный генерал. Пропасть между ними снова казалась непреодолимой. Внезапно в дверь постучали. Голос адъютанта прозвучал сдержанно: — Ваше Сиятельство, курьер от военного министерства. Срочные бумаги. Бенкендорф вздохнул, последний раз взглянул на Пушкина — взглядом, в котором скользило предупреждение и усталое раздражение, — и вышел из комнаты. Пушкин остался один. Он глубоко вздохнул и медленно оделся, чувствуя горечь на губах. Из спальни Александр вышел очень тихо, стараясь не привлекать внимания. Холодный воздух обжёг лёгкие. Пушкин шёл по набережной, не разбирая дороги, глотая слезы ярости и унижения. Он вернулся к себе домой, в квартиру, где теперь жил и Пущин, сгорбившись под грузом собственной ревности. В прихожей горел свет. Пущин сидел в кресле у тусклого камина, завернутый в плед, и читал книгу. Увидев друга, он поднял взгляд и слегка удивился. — Саша? Я думал, ты останешься у… графа, — он сделал едва заметную паузу перед последним словом. Пушкин, сбрасывая мокрый плащ, замер. — Почему ты так подумал? Пущин отложил книгу и внимательно посмотрел на него. Его взгляд был спокойным и проницательным. — Потому что обычно после таких… бурных вечеров ты там и остаешься. Или он здесь. Я же не слепой, Саша. Пушкин почувствовал, как кровь бросается ему в лицо. Смущение смешалось с облегчением — наконец-то кто-то сказал это вслух, но и с тревогой. — Ваня, я… никого не посвящал… — И не надо, — мягко прервал его Пущин. — Это и так очевидно. Сначала, признаюсь, думал… что он тебя использует. Что ты стал его ручным поэтом ради меня. Пушкин хотел уже возразить, но Пущин поднял руку, останавливая его.. — Данзас мне уже всё разъяснил, как есть. Рассказал, как граф на войне себя вёл, как ты здесь с ума по нему сходил. Костя открыл мне глаза, показал, что между вами… не сделка, а что-то настоящее. Пусть и безумное. Пушкин медленно опустился в кресло напротив. Вся его поза выражала усталость и растерянность. — Это и есть полное безумие, — тихо выдохнул Александр. — И вчера… я окончательно спятил. Из-за него. Из-за государя. Он рассказал ему обо всём. О том, как Николай положил руку на плечо Бенкендорфа утром в кабинете, об их тихом разговоре, о той ядовитой, душащей ревности, которая поднялась в нём вечером. — Они так близки, Вань. Так давно. У них своя вселенная, куда мне просто хода нет, и когда я вижу это… меня бес путает. Пущин слушал молча, его лицо оставалось непроницаемым. Когда Саша закончил, он с усмешкой покачал головой. — Мы с тобой тоже близки. С детства. Ты мне почти как... Брат. Скажи, наша дружба мешает тебе быть близким с графом? Пушкин заморгал, сбитый с толку этим простым вопросом. — Это… другое. — Чем? — мягко продолжал настаивать Пущин. — Тем, что мы одного возраста? Или тем, что граф не ревнует тебя ко мне, хотя мы с тобой всегда были близки? Всем нам не обойтись без близких друзей. У графа это государь и ты. И вы… не исключаете друг друга. Вы просто разные. Ты же поэт, должен понимать, что сердце — не гардероб, где один мундир вытесняет другой. Пушкин уставился на тлеющие угли в камине. Простые слова Вани, сказанные без осуждения, с позиции человека, прошедшего через ад и научившегося видеть суть, медленно доходили до его воспаленного сознания. Он действительно вёл себя как избалованный ребенок, требующий исключительного внимания. — Глупец, — наконец пробормотал он. — Да, — согласился Пущин без упрека. — Но теперь ты это понял. И у тебя есть выбор: продолжать ломать копья о каменную стену его долга перед империей… или принять эту часть его жизни, как он, похоже, принял твою бунтарскую сущность и твоих друзей. Иван встал, потянулся и похлопал друга по плечу. — Я пойду налью чаю, а тебе… если хочешь помириться, лучше не откладывать. У людей в мундирах тоже болит сердце. Только они этого не показывают. Пущин ушёл, оставив Пушкина наедине с тишиной и треском поленьев. Александр Сергеевич глубоко вздохнул и перед глазами встала грустная картина. Он там — за столом, среди бумаг, с холодным лицом, отгородившийся от всего мира, укоряющий себя за слабость. И его собственная ревность вдруг показалась ему мелкой и эгоистичной. Они оба были заложниками этой странной, невозможной связи, и оба до ужаса боялись её потерять. В тот день Пушкин не пошёл в архивы. Он дождался вечера, купил в лавке бутылку дорогого красного вина — того, что любил Бенкендорф, — и вернулся к нему домой. Александр не стал стучать в парадную дверь — зашёл через чёрный вход, который показал ему сам граф, и поднялся в кабинет. Бенкендорф привычно сидел за столом, погруженный в бумаги, и даже не услышал, как Пушкин вошёл. — Александр, — тихо позвал поэт. Бенкендорф вздрогнул и поднял голову. Его лицо было усталым и напряженным. Увидев Пушкина, он нахмурился. — Ты? Я думал… — Я принёс вина, — перебил его поэт, поднимая бутылку. — Чтобы помириться и… чтобы сказать, что я понимаю. Он подошёл к столу и поставил бутылку перед ним. Их взгляды встретились. Стена дала трещину. — Что ты понимаешь? — тихо спросил граф, откладывая перо. — Что трудно быть опорой для всех и иметь одну-единственную трещину. Бенкендорф замер, его глаза расширились. Он смотрел на Пушкина, и в его взгляде была настоящая, неприкрытая уязвимость. Шеф жандармов молча протянул руку и налил вина в два бокала, стоявших на столе для чернил, и протянул один Пушкину. Они выпили молча, не спуская глаз друг с друга. Вино было густым и терпким. — Я не хочу ссориться, — наконец сказал Пушкин. — Особенно из-за него. Он — твой долг, а я… — он запнулся. — Ты — моё безумие, — закончил за него Бенкендорф, и впервые за день его губы тронула слабая, усталая улыбка. — Которое я не в силах прогнать. Он вышел из-за стола, подошёл к Александру Сергеевичу и обнял его. Это было молчаливое, усталое примирение. — Останься, — тихо попросил его граф, прижимаясь губами к его виску. — В этот раз до завтрака. Пушкин, забыв об архивах, о Пугачеве и всей империи, кивнул, пряча своё лицо на его груди.

***

Петербург опустел. Столица всё также шумела и жила своей жизнью, но главного источника хаоса и безрасудства… солнца русской поэзии в нём больше не было. Пушкин уехал. Отъезд был стремительным, как и всё у поэта — собрался в дорогу за два дня, завалив Бенкендорфа просьбами о бумагах, рекомендательных письмах и прочих мелочах, а затем умчался в сторону Оренбурга, оставив после себя лишь облако дорожной пыли и тишину. Бенкендорф не вышел проводить его. Он стоял у окна своего кабинета в Зимнем, глядя, как коляска поэта скрывается за поворотом, и чувствовал странную, непривычную тяжесть на душе. Как ни странно, единственной его слабой нитью, связывающей его с Пушкиным во время его отъезда был Иван Пущин. После отъезда поэта Бенкендорф установил за ним негласное наблюдение. Не из подозрения — Пущин вёл себя тихо, почти затворнически, — а из какого-то другого порыва, похожего на чувство долга. «Он его друг. Он важен для него. Значит, я должен убедиться, что с ним всё в порядке», — так он объяснял это самому себе. Но Пущин был не дурак. Бывший декабрист, прошедший Сибирь и каторгу, внутренним чутьем ощутил слежку, и вместо того, чтобы испугаться или разозлиться, он, к изумлению Бенкендорфа, явился к нему на приём напрямую. Бенкендорф как раз заканчивал свою дискуссию с Жуковским, когда адъютант доложил о визитере. Пущин вошёл, бледный, но с прямой спиной. Увидев Жуковского, он слегка расслабился и кивнул ему. — Ваше Сиятельство. Василий Андреевич. — Иван Иванович, — Бенкендорф указал на свободный стул. — Что привело вас ко мне? Пущин сел, тщательно выбирая слова. — Я пришёл, чтобы поблагодарить вас за… внимание к моей персоне. Я заметил, что за мной присматривают, и понял, что это ваша забота. Спасибо, но… это лишнее. Я не представляю угрозы. Я просто жду возвращения друга. Жуковский с интересом смотрел то на одного, то на другого. Бенкендорф сохранял ледяное спокойствие. — Протокол, Иван Иванович. Ничего личного. Рад, что вы не видете в этом ничего… обидного. — Обидного? — Пущин горько усмехнулся. — После всего, что было, сложно обижаться на присмотр, но я вижу в этом нечто иное. Заботу не о государстве, а о… нашем общем друге. О Саше. В кабинете повисло напряженное молчание. Жуковский закашлял. — Иван, может, не стоит… — Нет, Василий Андреевич, стоит, — неожиданно мягко прервал его Бенкендорф. Он мерил Пущина взглядом. — Вы проницательны. Да. Его отъезд… создал некоторый вакуум, и я считаю своим долгом обеспечить сохранность всего, что ему дорого. Включая вас. Пущин кивнул, его напряжение немного спало. — Он вам пишет? — Сухие отчеты. О дороге, об архивах. Ничего… личного. — Он и не умеет иначе в письмах, — улыбнулся Пущин. — Всё его личное — в стихах. Стихи он вам, я полагаю, не шлет. — К счастью, — сухо парировал Бенкендорф, но в его глазах мелькнула зажумчивая тень. Жуковский решил вступить в разговор, чтобы снять напряжение. — Мне он тоже пишет. Восторгается степями, говорит, что нашёл старуху, которая помнит самого Пугачёва. Александр по-настоящему загорелся этой работой. Для него это хорошо. Отвлекает. — Отвлекает? — переспросил Бенкендорф. — От собственных мыслей. Он же у нас натура мятежная. Государь мудро поступил, поручив ему это, — Жуковский посмотрел на Бенкендорфа с легким укором, давая понять, что догадывается, кто ещё мог этому поспособствовать. Пущин смотрел на них обоих, и на его лице отражалась сложная гамма чувств — благодарность, тревога, недоумение. — Вы… оба его бережёте. Вы — своей властью, — кивнул он Бенкендорфу. — Вы — своей добротой, — повернулся к Жуковскому. — А он… он этого даже не замечает. Он просто живёт, сметая всё на своём пути. — Именно, — вздохнул Жуковский. — Такова его природа, — сказал Бенкендорф. Наступила пауза. Пущин вдруг поднялся. — Знаете, господа, считаю, такой уровень откровенности требует крепкого напитка. Приглашаю вас обоих в кабак, как простые смертные. На один вечер я даже готов закрыть глаза на то, что один из вас — шеф жандармов, а другой — воспитатель будущего императора. Взамен вы закроете глаза на то, что я — бывший государственный преступник. Жуковский опешил. Бенкендорф смотрел на Пущина с нескрываемым изумлением, которое постепенно сменилось редкой ухмылкой на его лице. — Вы опасный человек, Иван Иванович. Предлагать такое. — Я уже ничем не рискую, Ваше Сиятельство, кроме своей репутации затворника. Идёмте? Бенкендорф перевёл взгляд на Жуковского. Тот развел руками с выражением человека, попавшего в водоворот безумия. — Кажется, мы не можем отказать… бывшему государственному преступнику, — сказал Бенкендорф и поднялся.

***

Недорогой, шумный трактир на окраине был не тем местом, где можно было ожидать встретить таких господ. Они уселись в углу, за деревянным столом, который Данзас, случайно заглянувший сюда и тут же присоединившийся к их компании, немедленно заставил графинами с водкой и кружками с пивом. Первый тост поднял Пущин: — За отсутствующих! Пусть их путь будет лёгок, а дела — успешны! Все выпили. Жгучая влага разлилась по жилам, согревая и развязывая языки. Второй тост поднял Данзас: — За тех, кто нас терпит! А то мы, грешные, того… не сахар! — его взгляд с усмешкой скользнул по Вани, который незаметно задел его ногу под столом. Все снова выпили, стало уже веселее. Третий тост, к всеобщему удивлению, поднял Бенкендорф. Он вертел в руках пустой графин. — За неожиданные союзы и за тех, кто находит в себе силы их принять. Он посмотрел на Пущина и выпил. Тот в ответ кивнул и осушил свою рюмку. Пиво и водка делали своё дело. Жуковский, раскрасневшись, начал рассказывать забавные истории из жизни. Данзас подхватывал, разбавляю их солдатскими баками. Пущин, сначала скупой на слова, постепенно размяк и тоже начал вспоминать. Бенкендорф молчал больше всех, но пил наравне со всеми. Его строгое лицо постепенно расслабилось, и он даже улыбнулся некоторым историям. Вдруг граф повернулся к Пущину. — Иван Иванович, — начал он, тщательно подбирая слова. — Вы… человек наблюдательный, и вы знаете его давно. Скажите честно… что вы думаете об этом? О… нас? Это безумие, не правда ли? Вопрос повис в воздухе, заглушив на мгновение общий гул трактира. Жуковский замер с поднятой кружкой, Данзас притих. Все смотрели на Пущина. Тот медленно поставил свою рюмку на стол. Лицо его было серьезным. — Безумие? Да. Самое настоящее, — тихо сказал он. — Опасное. Возможно губительное. — Он сделал паузу, глядя прямо на Бенкендорфа. — Но я знал его до встречи с вами. До... моей ссылки. Мятежного, одинокого, бьющегося о стены, которые сам же и возводил, и я вижу его теперь. Он… целый. Да, он все тот же ураган, но у него появился… якорь. Пусть даже это скала, о которую можно разбиться. Но пока что… она его держит. Так что я думаю? Думаю, это страшный риск, но, кажется, игра стоит свеч. Бенкендорф слушал, не отрываясь. Он кивнул, как будто выслушивал приговор суда, и выпил залпом свою водку. — Спасибо за прямоту, — хрипло сказал он. — Иногда… нужно услышать мнение со стороны. Жуковский облегченно вздохнул и поднял кружку. — За то, чтобы скала выстояла, а ураган не принёс разрушений! Они пили долго и много. Говорили о Пушкине, о войне, о жизни, о глупостях. В какой-то момент Бенкендорф, уже изрядно выпивший, положил руку на плечо Пущину и сказал: — Вы хороший друг. Он в вас не ошибся. — И вы — хороший друг, — ответил Пущин, в его голосе не было лести. — Как это ни странно. Когда они наконец вышли на холодный ночной воздух, было за полночь. Жуковский и Данзас, поддерживая друг друга, побрели в одну сторону. Бенкендорф и Пущин остановились на мгновение. — Дойдёте? — спросил Бенкендорф. Голос его был хриплым, но ясным. — Дойдём, — поправил Пущин с кроткой улыбкой . Они молча шли по спящим улицам, два самых несовместимых человека на свете, связанные любовью к одному и тому же мятежному, неудобному, гениальному поэту. И в этом молчании рождалось новое, неожиданное начало.