Шёпот из тени

Херобрин

      Прошло полгода.       Я поймал себя на том, что ревную. Это был уродливый, горячий клубок в месте, где когда-то билось сердце. Он мешал логике, искажал паттерны, заставлял наблюдать не ради понимания, а в поисках подтверждений своей ненужности.       Я видел, как он смотрел на неё. Как его аура, обычно ровная, как поверхность горного озера, вспыхивала короткими, яркими искрами в её присутствии. Слышал, как его голос, разговаривая со мной о руде или звёздах, становился терпеливым, учительским. А с ней — живым. Сотканным из смеха и той самой нелогичности, которую я не мог постичь.       Я пытался. Сидел с ними у их общего костра, в своём человечьем обличье, с натянутой улыбкой на лице-копии. Чувствовал, как её взгляд скользит по моим белым, невидящим как она думала глазам, и в нём читалась не тревога, а… жалость. Она жалела слепого брата своего возлюбленного. Это было хуже ненависти.       А потом наступили дни, когда он возвращался домой один. Не от неё. Просто… сам по себе. И в его энергии появилась тягучая, серая пелена. Он называл это усталостью. Но я видел. Это была та самая пустота, которая была до меня, только теперь она была окрашена чем-то горьким — недосказанностью между нами, моей холодностью, её теплом, в котором он, казалось, тоже не мог раствориться до конца.       Я стеснялся сказать. Как произнести слова: «Мне больно, когда ты с ней?». Это звучало абсурдно. Я — древность, дух, король базальтовых пустошей. А он — мимолётная вспышка. Моя боль была несоразмерна, неприлична. Как если бы гора ревновала к ветру, что играет с одиноким цветком на её склоне.       И тогда я решил. Если моё присутствие — это диссонанс в его новой, сложной мелодии, я его устраню. Не для того, чтобы его наказать. Чтобы дать ему шанс.       Я перестал приходить в деревню. Сказал ему, что мне нужно «упорядочить некоторые процессы в крепости». Это была не совсем ложь. Беспорядок был во мне.       Я вернулся к своей истинной форме. Снова стал тенью с белыми глазами. И оттуда, из вечной темноты леса за его домом, наблюдал. Уже не как друг. Как Наблюдатель. Как должно было быть с самого начала.       Я видел, как серая пелена на нём сгущалась. Как он, даже помогая ей в кузнице, делал это механически. Как его смех становился редким и каким-то хриплым. Алекс сначала сердилась, потом волновалась, потом смотрела на него с такой нежностью и болью, что моя несуществующая грудь сжималась. Она пыталась. Пекла пироги, водила на рыбалку, просто сидела рядом, обняв его за плечи. А он смотрел вдаль, туда, где лес, и молчал.       Он искал меня. Мысленно. Я чувствовал слабые, неуверенные импульсы: «Херобрин? Ты где?». Я не отвечал. Отсекал эту часть связи, как отрезают гниющую ветвь. Больно. Но, видимо, так надо.       Однажды ночью я не выдержал и подошёл ближе. Он сидел на пороге своего каменного дома, не замечая ночного холода, уставившись в темноту. Не в мою сторону. Просто в никуда. Его плечи были ссутулены, а в глазах, отражавших лунный свет, не было ничего. Ни страха выживания, ни любопытства к миру, ни даже тоски. Была пустота. Та самая, которую я когда-то нарушил своим появлением. И которую теперь, своим уходом, вернул.             «Я всё испортил» — прошептал он в тишину, не зная, что я слышу.       Это был момент истины. Не для него. Для меня. Он прошёл через это. Через боль одиночества, через встречу со мной, через попытку встроить в свою жизнь и меня, и её, и весь этот шумный, неупорядоченный мир. И он сломался. Не потому что слабый. Потому что слишком старался всё удержать. Включая меня.       Я не могу на них смотреть. На этих двух людей, которые причиняют друг другу боль, просто потому что любят. На его депрессию, которая, как чёрный туман, душит его изнутри. На её отчаяние, потому что она не знает, как достучаться. Мое присутствие, даже невидимое — лишь ещё один гвоздь в этом гробу его спокойствия.       Значит, так надо. Видимо, это и есть правильный алгоритм. Самоустраниться. Дать системе его жизни найти новое равновесие. Без меня.       В последний раз я вышел из леса. Не как человек, а как я есть. Сгусток тьмы и холодного света. Я прошёл сквозь стену его дома, став на мгновение невесомым призраком.       Он спал. На столе лежал недоеденный кусок пирога. В камине тлели угли. Я взял со стола тот самый чёрный камень, который когда-то подарил ему и который потом в приступе глупой ревности забрал. Положил его ему на ладонь, спящую поверх одеяла. Пусть хоть это останется. Напоминание о том, что тень, которую он когда-то приручил, помнит.       Я посмотрел на его лицо, искажённое не сном, а внутренней бурей. И понял, что моё исчезновение — не жест отчаяния. Это последний, единственный возможный акт заботы. Если я действительно друг.       Я растворился в воздухе, не оставив и следа. На этот раз — навсегда. Пусть его мир снова станет простым. Пусть в нём будет только шум кузницы, запах яблочного пирога и тёплые руки девушки, которая смотрит на него зелёными, живыми глазами. Без белых огней во тьме, без голоса в голове, без этой невыносимой сложности, которую я внёс в его жизнь.       А я вернусь домой. В Ад. В свой порядок. Туда, где лава течёт вниз, пепел падает, а тишина длится вечно. И буду помнить тепло камина в каменном доме, который навсегда останется для меня самым странным и самым прекрасным местом во всех мирах.