Шёпот из тени

      Стив проснулся от боли. Не острой, режущей, а глубокой, разлитой, тупой. Болело всё: мышцы бёдер, поясница, особенно сокрушительно — внутри, в самом интимном месте, где жгло и ныло одновременно, будто его наизнанку вывернули и забыли вернуть на место. Он пошевелился и тихо застонал.       Рядом лежащий Херобрин, который, как Стив и предполагал, не спал, а пребывал в состоянии глубокой медитации-анализа вчерашних данных, мгновенно ожил.             «Стив? Что случилось?»             «Мне больно…» — выдохнул Стив, и к его глазам, к собственному ужасу, неожиданно подступили предательские слёзы. От бессилия, от усталости, от этого всепоглощающего, унизительного дискомфорта.       Херобрин подскочил, как будто его ударили током. Его белые глаза расширились, в них вспыхнула паника, куда более страшная, чем при виде яда.             «Где? Покажи. Дай осмотреть.»       Его руки, обычно такие точные, дрожали, когда он осторожно откинул одеяло. Он увидел, и его лицо исказилось. Нежная кожа была покрасневшей, слегка отёкшей, а на простыне… остатки их общей ночи, которые теперь, остыв и засохнув, причиняли Стиву адскую боль при любом движении.             «Ошибка — прошептал Херобрин, и голос его звучал надтреснуто. — Критическая ошибка в пост-коитальном уходе. Я не предусмотрел… не очистил… Трактат упоминал, но я увлёкся анализом ощущений и забыл о практических последствиях. Прости. Прости.»       Он не стал тратить время на самобичевание. Действовал быстро. Обняв Стива, который слабо попытался протестовать, он мягко, но неумолимо переместил их обоих сквозь пространство — не в Ад, а в небольшую, тёплую банную пристройку. Там уже стоял пар, и вода в деревянной купели была горячей.       Херобрин поставил Стива на ноги, но тот пошатнулся, слабость и боль сковывали движения.             «Держись за перекладину — тихо скомандовал Херобрин, его голос приобрёл тот самый, безэмоционально-деловой тон, который бывал в самые критические моменты. — Я войду пальцами. Всё уберу. Будет немного больно, но необходимо. Поверь мне.»       Он обнял Стива сзади, прижимаясь к его спине, и начал целовать его в шею, в плечи, в спину — не страстно, а успокаивающе, непрерывно, как будто пытаясь отвлечь каждым прикосновением.             «Просто расслабься, пожалуйста. Дыши. Я здесь. Я всё исправлю.»             «Хорошо — сдавленно выдохнул Стив, закрыв глаза и положив лоб на холодное дерево перекладины. Он пытался расслабиться, но тело предательски напрягалось от ожидания боли.       Херобрин, предварительно смазав пальцы специальным, охлаждающим и обезболивающим гелем, который он, видимо, приготовил «на всякий случай» после чтения трактата, вошёл в него. Движение было медленным, аккуратным, но Стив всё равно издал сдавленный, болезненный стон, вцепившись в перекладину до побеления костяшек.             «Прости, прости — бормотал Херобрин, целуя его в макушку. — Почти… Стив мне нужно, чтобы ты встал на поленья. Как для сидения. Помоги мне.»       Стив, стиснув зубы, кое-как приподнялся и встал ногами на скользкие, тёплые поленья в купели, широко расставив их. Поза была унизительной, уязвимой до предела, но в глазах Херобрина он видел только сосредоточенную заботу и леденящий ужас от причинённой боли.       Херобрин, стоя сзади на коленях, продолжил работу. Его пальцы двигались внутри уже не для очистки, а для лёгкого, бережного массажа, помогая мышцам расслабиться и выпустить остатки застоя. Это было больно, но по-другому — больно, как после тяжёлой тренировки, когда разминают забитые мышцы. Стив, склонив голову, тяжело дышал, чувствуя, как жар и острое жжение постепенно отступают, сменяясь глубокой, ноющей, но уже более терпимой болью.       Наконец Херобрин вынул пальцы и помог Стиву осторожно опуститься в горячую воду. Тот погрузился с головой, чувствуя, как тепло обволакивает и успокаивает разодранные мышцы. Он просидел так несколько минут, а когда вынырнул, Херобрин уже был рядом с большой мягкой губкой и кувшином с чистой водой, чтобы смыть с него остатки геля.       Попытка Стива встать и выйти из купели закончилась тем, что ноги подкосились, и он рухнул бы обратно в воду, если бы Херобрин не поймал его на лету.             «Всё, хватит — тихо сказал Херобрин. — Теперь отдых.»       Он завернул Стива в огромное, мягкое полотенце, а затем, не дав ему сделать и шага, взял на руки, как тогда, после похода, и понёс обратно в дом. Стив не сопротивлялся. У него не было сил даже на стыд.       Херобрин уложил его в постель, уже застеленную свежим бельём, укутал одеялом, подоткнул края. Потом принесёл воды, поставил рядом. Он двигался, как отлаженный механизм, но лицо его было каменным, а в белых глазах стояла такая мрачная, беспросветная вина, что Стиву стало не по себе.       Стив лежал, уставясь в окно, где зачинался ясный, слишком яркий день. Всё тело было чужим, разбитым. И не только физически. Эмоционально он чувствовал себя опустошённым, вывернутым наизнанку. Вчерашний экстаз казался сейчас чем-то далёким и нереальным, а на его месте осталась лишь эта тяжёлая, тёмная усталость.       Херобрин стоял у кровати, не решаясь присесть. Потом, видя, как Стив безучастно смотрит в окно, его самообладание дало трещину. Он опустился перед кроватью на колени, как кающийся грешник, и взял руки Стива в свои. Его пальцы были холодными.             «Стив… прости. Я… не подумал. Так захлестнуло вчера… данные, ощущения… я забыл о базовых мерах предосторожности. Я причинил тебе боль. Своей небрежностью. Я…»             «Ты не виноват — тихо, но чётко перебил его Стив. Он смотрел не на него, а в окно. — Мы оба были в экстазе. Оба… не думали. Просто сейчас всё болит. И я… просто истощён. И физически, и морально. Это не твоя вина. Это цена.»       Херобрин молчал, сжимая его руки. Потом спросил, и в его голосе звучала беспомощность, с которой он редко позволял себе обращаться:             «Что я могу для тебя сделать? Скажи. Всё, что угодно.»       Стив повернул к нему голову. Его лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами.             «Не знаю, Херо. Честно.»       Херобрин задумался. Его аналитический ум, отринув панику, начал снова работать, ища решение. «Ты не ел. Трата энергии была колоссальной. Нужно восполнить ресурсы. Может… хочешь что-то вкусное? Не просто похлёбку. Что-то… особенное. Я могу сделать плов. По рецепту, который видел в памяти одного из… жителей деревни. С пряностями, мясом, морковью.»       Предложение было настолько неожиданным, таким простым и человечным, что Стив почувствовал, как в его сжатом горле что-то разжимается.             «Да — выдохнул он. — Пожалуйста. Я… посплю пока.»       Он закрыл глаза, чувствуя, как волны усталости накатывают с новой силой. Перед тем как погрузиться в сон, он услышал, как Херобрин поднимается, и его голос, тихий и твёрдый:             «Спи. Я здесь. И, Стив…»       Пауза.             «Не извиняйся. Любимый. Ты вчера… отработал.»       В этих последних словах, в этой странной, их смеси нежности и солдатского юмора, была такая глубокая признательность и такая сокрушительная неловкость за свою оплошность, что Стиву, даже сквозь боль и усталость, захотелось улыбнуться. Он не смог, только слабо сжал его пальцы в ответ.       Когда он проснулся несколько часов спустя, в доме витал дивный, сложный аромат — тушёного мяса, шафрана, чёрного перца и чего-то ещё, неуловимого. На столе стояла миска с идеальным, рассыпчатым пловом, украшенным сверху поджаренной морковкой и барбарисом. Рядом — чашка травяного чая.       Херобрина не было видно, но Стив чувствовал его присутствие где-то на границе восприятия — не навязчивое, а охраняющее. Он медленно, превозмогая боль в мышцах, сел и начал есть. Плов был восхитительным. Точным, сбалансированным, сделанным с такой же педантичной заботой, с какой Херобрин делал всё.       Боль не ушла. Но поверх неё, как тёплое одеяло, легло это простое, бессловесное «я здесь, я позабочусь». Они прошли через новый рубеж — не только страсти, но и её последствий. И вышли из него не с обидой, а с ещё более глубоким, более трезвым пониманием друг друга. Стив допил чай, лёг обратно и снова закрыл глаза. На этот раз сон пришёл быстро и был мирным. Он знал, что его учёный, его король, его неуклюжий, бесконечно преданный любовник где-то рядом. И просто ждёт. Готовый ко всему.