Между нами тишина

Поезд подходил к знакомой станции, и сердце Джисона сжималось с новой силой. Он смотрел в окно на проплывающие мимо убогие задворки родного города, и каждый кирпич, каждое дерево будто кричало о прошлом. О Минхо. Родители, заметив напряжение, переглянулись. — Мы остановимся не у друзей, — сказала мать, кладя руку ему на колено. — Поедем к моим родителям. К бабушке и дедушке. Им будет так приятно тебя видеть. Джисон кивнул. Бабушка и дедушка... их дом всегда был островком тишины и безоговорочной любви в непростом детстве. Такси довезло их до старого, но ухоженного домика на окраине, с резными наличниками и палисадником, утопающим в сирени. Дверь распахнулась, и на пороге появилась бабушка, маленькая, сухонькая, в белоснежном фартуке. Увидев Джисона, она всплеснула руками, и лицо, изборождённое морщинами, расплылось в самой счастливой на свете улыбке. — Внучок! Родной мой! Да каким же ты богатырём стал! — она заключила его в объятия, пахнувшие свежей выпечкой и душистым мылом. Из-за её спины вышел дед, высокий, чуть сутулый, с седыми усами и мудрыми, добрыми глазами. Он молча обнял Джисона, и крепкие, натруженные руки похлопали внука по спине. — Подрос, — констатировал он просто, но по взгляду было видно, как он рад. Дом встретил их тем особым, ни с чем не сравнимым уютом, который бывает только в домах, где живут всей жизнью. Пахло пирогами, травами, сушёными яблоками и старой, добротной мебелью. За столом, ломящимся от яств, начался неспешный, тёплый разговор. Бабушка то и дело подкладывала Джисону самые вкусные куски, приговаривая: — Кушай, внучок, в столице-то, поди, не так кормят. Ты расскажи, как ты там? Привыкается? Небось, скучал по нам, по старикам? Джисон, на которого нахлынула волна нежности и ностальгии, забыв о своей тревоге, начал рассказывать. Сначала робко, потом все увлеченнее. Рассказывал о Москве, о её масштабах и суете, о школе, новых предметах. А потом, под ободряющими взглядами, заговорил о друзьях. — У меня там... друг появился. Феликс, из ГДР. И его... ну, подруга, Лина. Кореянка,  — он запнулся, чувствуя, как краснеет при упоминании Лины. — Ой, смотри-ка, у нас внучек невесту себе присмотрел! — подмигнула бабушка деду. — Ба, да ну тебя, — смутился Джисон. — Она просто друг. Как и... еще одна девочка, Рита. Мы с ней в кружок вместе ходим. Родители, сияя, добавили: — Он у нас совсем освоился. И учится хорошо, и с ребятами хорошими дружит. Мы так за него рады. — Видно, видно, что парень в себя пришел, окреп, — кивнул дед, прихлебывая чай из блюдечка. — Не то что... — он запнулся и посмотрел на Джисона с внезапной грустью. Разговор плавно перетёк на другие темы, но тень прошлого уже витала над столом. Джисон чувствовал её, и радость понемногу таяла. Вечером, когда родители и бабушка остались убирать со стола, Джисон вышел на крыльцо. Воздух был тёплым и густым, пахло скошенной травой и цветущей липой. На старой скамье, покуривая самокрутку, сидел дед. Молча подвинулся, давая внуку место. Они сидели в тишине, слушая, как трещат сверчки. Потом дед тяжело вздохнул, стряхнул пепел и спросил тихо, почти негромко: — А с Миненькой что? Общаетесь? Как он там? Имя, прозвучавшее в тишине, ударило Джисона, как обухом. Вся боль и обида хлынули наружу. Он сжал кулаки, и слова понеслись сами, сбивчивые, полные горечи. — Нет, деда. Никак. Я... я ему писал. Много писем. Сначала каждую неделю. Потом реже... Потом перестал. Он... он ни разу не ответил. Ни строчки. — Голос дрогнул. — Я думал, он обиделся, что я уехал. Что нашёл новых друзей и забыл меня. А может... может, я ему вообще не нужен был? Может, наша дружба для него ничего не значила? Он выпалил все, что копилось в нем все эти месяцы, все свои сомнения и страхи. Дед слушал молча, не перебивая, только старческие, прожигленные глаза смотрели на внука с безмерной жалостью и пониманием. Когда Джисон замолк, иссякнув, дед медленно покачал головой. — Эх, дитятко... Сердечушко-то у тебя ранимое, прямо. Не тем петухом, видать, спел. — Он затянулся, выпустил дым струйкой. — Видал я его, Миненьку-то, краем глаза. Не раз. По городу шныряет один, как неприкаянный. Вид у него... не ахти какой. Похудел сильно, осунулся весь. Глаза пустые, будто неживые. Не по-детски смотрит. Джисон замер, сердце упало. — Что? Но... его родители? — Родители... — дед махнул рукой, — те, поди, и не замечают ничего, как всегда. В своём угаре. А он... приметил я, стал с ребятами водиться. Не с нашей дворовой шпаной, нет. С другими... постарше. С теми, что у техникума тусуются. — Дед поморщился, будто от неприятного вкуса. — Вид у них, скажем так, лихой. Без царя в голове. Шумные, нагловатые. Слово крепкое любят. И Миненька с ними... не то чтобы свой, но тенью за ними бегает. Как будто ищет, за что зацепиться. Ищет силу, что ли... а вокруг одни ветра да пустота. Он повернулся к Джисону, и взгляд стал пронзительным. — Непохоже, парень, чтобы он тебя забыть мог. Похоже, что ему самому туго пришлось. Очень туго. Может, письма твои до него и не дошли... Мало ли что. Почта — штука ненадежная. А может, и не до писем ему было. Когда у самого душа сжимается в комок, не до чужих слов. Джисон слушал, и по щекам текли предательские слезы. Он представлял себе Минхо, худого, с пустыми глазами, бегущим за какими-то грубыми старшими парнями. Эта картина была в тысячу раз страшнее, чем образ счастливого Минхо с новыми друзьями. — Почему... почему он мне не написал? Почему не попросил помощи? — прошептал он. — Гордость, внучок, — тихо сказал дед. — Гордость она и у стариков гнётся, а у пацанов и вовсе ломается. Сказать «помоги» — себя унизить. Лучше молча глотать слезы, да делать вид, что все нипочем. — Он положил свою шершавую, узловатую руку на руку Джисона. — Не кисни, хлопец. Не время слезы лить. Сердце своё в кулак сожми. Дед помолчал, давая внуку успокоиться. — Сходи к нему. Навести. Глаза в глаза посмотри. Не для упрёков, нет. Просто... узнай, жив ли тот мальчик, с которым ты дружил. Может, он там, внутри, ещё есть и ждёт. Ждёт руку помощи, а не упрёка. А может... — дед тяжело вздохнул, — может, и нет. Тогда и правда путь ваш разошёлся. Но знать надо. Чтобы потом, через годы, не корить себя, что не попытался. Не спросил. Джисон смотрел на деда, на его мудрое, изборождённое морщинами лицо, и в душе что-то переворачивалось. Гнев и обида отступали, уступая место страху, не за себя, а за Минхо. И странному, щемящему чувству надежды. — Я... я попробую, — тихо сказал он. — Вот и славно, — хлопнул по плечу дед. — Мужайся, внучек. Жизнь она, брат, не пряник, а больше похожа на репу с горбушкой хлеба. И горек бывает, и твёрд, но питает и силы даёт. Иди. Узнай. И каким бы ответ ни был помни, у тебя есть свой путь. И есть те, кто тебя любит. Он встал, костяшками потянулся. — А теперь иди-ка спать. Утро вечера мудренее. Завтра день большой будет. Джисон остался сидеть на крыльце один. Ночь была тихой и звёздной. В сердце больше не было хаоса. Теперь там была только тихая, суровая решимость. Завтра. Завтра он найдёт Минхо. И получит свои ответы, какими бы горькими они ни были. Всю ночь Джисон ворочался на старой бабушкиной перине, не смыкая глаз. Под потолком медленно кружилась тень от ночника, принимая очертания то знакомых гаражей, то искажённого страхом лица Минхо. В голове проносились диалоги, сцены, монологи. Он представлял, как стучит в дверь, как открывается, и на пороге стоит его друг. Что он скажет? «Привет. Я приехал». Или «Почему ты не отвечал?». А может, сразу бросится к нему с объятиями, забыв все обиды? Он строил планы, один грандиознее другого. Может, он уговорит его уехать с ними? В Москву! Родители помогут, они же видят, как он страдает. Минхо может жить с ними, они будут учиться вместе, все будет как раньше, только лучше. Эти мысли гнали прочь сон, заставляя сердце биться чаще. Как только за окном посветлело, окрасив небо в бледно-серые тона, Джисон сорвался с кровати. Натянул первые попавшиеся джинсы и футболку, нашёл свои кроссовки и, не завязывая шнурков, уже было ринулся к выходу. — Куда это ты, сокол ясный, так спозаранку? — из кухни донёсся спокойный, но властный голос бабушки. Джисон замер на пороге. Бабушка, уже одетая и в фартуке, помешивала что-то в кастрюле на плите. Пахло овсяной кашей и свежесваренным цикорием. — Я... мне надо, бабушка, — запинаясь, сказал он, делая шаг к двери. — Никуда не пущу натощак, — возразила она, и в тоне не было места возражениям. — Серьёзные разговоры на пустой желудок не ведутся. Садись. Покушаешь  и с Богом. Джисон понимал, что спорить бесполезно. Покорно уселся за стол, едва касаясь стула, весь превратившись в одно большое нетерпение. Механически проглотил тарелку горячей каши, запил её густым, обжигающим напитком и, едва получив бабушкино благословение кивком головы, вылетел из дома, как пуля. Он бежал по знакомым, но таким чужим теперь улицам, и сердце колотилось не от усталости, а от предвкушения и страха. Вот он, их неблагополучный район. Вот она, серая, обшарпанная пятиэтажка, похожая на все остальные. Он замер у подъезда, вдруг осознав всю шаткость своего предприятия. А что, если родители дома? А что, если Минхо действительно не хочет его видеть? Поднял голову, пытаясь разглядеть окна на пятом этаже. Шторы были задёрнуты, ничего не понятно. Собрав всю волю в кулак, втянул голову в плечи и рванул в подъезд. Лестница пахла все той же затхлостью и безнадегой. Остановился у знакомой двери, прислонился ухом к холодному дереву. Внутри была гробовая тишина. Ни голосов, ни звука телевизора. Сердце упало. Опустился на корточки и на ощупь нашёл под засаленным ковриком холодный металл запасного ключа. Рука дрожала, когда он вставлял его в замочную скважину. Скрипнув, дверь открылась. Запах ударил в нос, спёртый воздух, прокисшее пиво, старая пыль. В прихожей валялись груды грязной одежды, пустые бутылки. Сердце Джисона сжалось. Осторожно, на цыпочках, прошёл в комнату Минхо. Она была совершенно пуста. Не было постели, не было стола, не было тех самых постеров на стенах. Пыль лежала толстым слоем на голых полках. Лишь на подоконнике валялся одинокий, сломанный карандаш. Комната выглядела как склеп, как могила того прошлого, которое он помнил. Минхо здесь не жил. И не жил уже очень давно. Волна разочарования и отчаяния накатила на него с такой силой, что он прислонился к косяку, чтобы не упасть. Все планы, все ночные фантазии рассыпались в прах. Его не было здесь. Он механически закрыл квартиру и побрёл вниз по лестнице. На улице он остановился, не зная, куда идти. Город, ещё недавно такой знакомый, стал чужим и враждебным. И тогда он вспомнил слова деда. «С теми, что у техникума тусуются». Техникум был недалеко. Джисон побрёл туда, чувствуя себя потерянным щенком. Он часами ходил вокруг кирпичного здания, заглядывал на задний двор, где курили студенты, прошёлся по парковке, всматриваясь в каждое лицо. Никого, кто бы напоминал Минхо, не было. Отчаяние начало подступать к горлу. И тогда он, собрав остатки смелости, подошёл к случайной компании студентов, выходивших из здания. — Извините, — голос прозвучал сипло и неуверенно. — Я ищу одного парня. Может, вы его знаете? Минхо. Он... высокий, худой, очень худой. Рыжие волосы, нос ровный, глаза узкие, как у кошки. И... и ссадины часто на лице. Студенты переглянулись, пожимая плечами. Но одна девушка, с короткими фиолетовыми волосами и пирсингом в носу, вдруг внимательно посмотрела на него. Она вспомнила, что такой парень был на новогодней тусовке в студии Криса, как она ему подносила алкоголь. — А Минхо... он же с Крисом сейчас. Они неразлучны, как сиамские близнецы. — С Крисом? — переспросил Джисон, не понимая. — Ну да. Крис, его старший брат, походу. Механик. Они в гаражах своих вечно ковыряются. — Девушка видимо поняв, что информация жизненно важна для него, добавила: — Гараж у них в кооперативе «Восход», ряд 5, номер 12. А если их там нет, найди Чанбина. Он друг Криса, качок, барабанщик. Он в подвале качалку свою устраивает, на улице Гагарина, в доме 10, подвал №3. Скажешь, что от Криса, он поможет. Джисон едва успел поблагодарить её, как уже бежал. Сначала к гаражному кооперативу. Нашёл ряд 5, номер 12. Дверь была закрыта на здоровенный амбарный замок. Заглянув в щель, он увидел лишь голые стены и следы от покрышек. Никого. Тогда он, уже почти бегом, помчался на улицу Гагарина. Нашёл дом 10. Рядом с подвальным окном, из которого доносились приглушённые удары тяжёлого рока, стоял мускулистый мужчина, что встречал у входа в подвал. Он курил, разминая могучие плечи. — Мужчина, извините, — запыхавшись, начал Джисон. — Я ищу Чанбина. Мне сказали, он здесь. Мужик лениво оглядел его с ног до головы, выпустил дым колечком и кивком указал на дверь в подвал. — Там. Ищет, значит. Только не мешай ему, у него сейчас подход. Джисон рванул в подвал, сбегая по скрипучим, обшарпанным ступеням. Воздух здесь был  тяжёлым, пахнущим потом, железом и пылью. Глухие удары музыки бились о стены, смешиваясь со звоном железа и дыханием тренирующихся. Он растерянно озирался, пытаясь в полумраке разглядеть лицо среди накачанных, сосредоточенных фигур. — Извините... — голос, тихий и срывающийся, терялся в грохоте. — Чанбин? Где Чанбин? Его неумышленно толкали, бросали рассеянные, раздражённые взгляды. Он чувствовал себя чужим, лишним в этом царстве мускулов и пота. Пробирался дальше, к источнику самого громкого шума, где-то в углу кто-то с оглушительным лязгом бросал на пол тяжеленную штангу. И вдруг перед ним выросла стена из мышц. Высокий, широкоплечий парень с добродушным, но сейчас нахмуренным лицом преградил ему путь. Это был Чанбин. Он вытирал лицо полотенцем, и бицепсы напряглись, как шары. — Ты чего тут шумишь, пацан? Мешаешь людям заниматься. Кто тебя пустил? Джисон, запыхавшийся и бледный, смотрел на него широко раскрытыми глазами. — Вы... вы Чанбин? Мне... мне нужно найти Минхо. Мне сказали... что вы знаете Криса... что если его нет в гараже... — слова вылетали пулемётной очередью, спутанные и нервные. Чанбин нахмурился, внимательнее всматриваясь в лицо. Что-то, видимо, щёлкнуло в памяти. — Постой... Ты... не тот ли ты москвич? — Да! Да! — кивнул Джисон, чувствуя прилив надежды. — А Минхо... он мой друг. Самый лучший. Я должен его найти! Чанбин покачал головой, но взгляд смягчился. Он положил свою тяжелую, потную ладонь на плечо Джисона. — Ладно, ладно, не кипятись. Пойдем-ка ко мне, поговорим спокойно. Тут не место для разговоров. Парень провел Джисона в дальний угол подвала, завешенный старыми коврами. Там стоял разваленный диван, стол, заваленный спортивным питанием, и маленькая плитка. Это была его «каморка». Чанбин предложил Джисону сесть. — Сиди. Сейчас чайку заварю. Вид у тебя, как у приведения. Пока он хлопотал с чайником, Джисон сидел, сжимая и разжимая кулаки, нервы были натянуты до предела. Чанбин вернулся с двумя горячими кружками чая и уселся напротив, его массивная фигура занимала все пространство. — Ну, так о чем речь? Про Минхо? — Да! — выдохнул Джисон. — Я... я не знаю, где он. Я приехал из Москвы специально... Мы... я думал, он на меня обижен... а его дома нет... комната пустая... Чанбин тяжело вздохнул и отхлебнул чай. — Так... Слушай сюда и не перебивай. — И он начал рассказывать. Медленно, обстоятельно, иногда сбиваясь на свойственный ему мат, который тут же извиняюще пропускал. Он рассказал все. Как Крис нашёл замкнутого, затравленного пацана у гаража. Как тот боялся даже слова сказать. Как они стали общаться. Как Крис увидел на нем следы побоев. Как забрал его к себе, рискуя всем. Как помогал ему с учёбой, как они вместе возились с машинами, как Минхо постепенно начал оживать, становиться сильнее. Как они мечтали о поездке в Москву и как Крис, добыл на это деньги. — ...и вот, дня три назад они укатили, — закончил Чанбин. — В Москву. Как раз туда, откуда ты приехал. Крис обещал ему, вот и выполнил. Джисон слушал, и с каждым словом земля уходила из-под ног. Он чувствовал себя персонажем какого-то жестокого, абсурдного фарса. «Они в Москве прямо сейчас. Пока я здесь, в этом душном подвале, они гуляют по тем же улицам, по которым я гулял несколько дней назад. Мы разминулись. Прямо как в плохом кино. Я искал его здесь, в его прошлом, а он... он уехал в моё настоящее. И он не один. У него есть кто-то... Крис. Который спас. Который забрал. Который сделал для него то, что не смог сделать я.» Горечь, зависть, облегчение и очередная порция отчаяния — все смешалось в нем в один клубок. Он опоздал на целую вечность. Пока обижался и строил планы мести, лучшего друга избивали. Пока наслаждался жизнью в Москве, друг боролся за выживание. И помог ему не он, а какой-то незнакомый парень по имени Крис. — Он... он жив. — с трудом выдохнул Джисон, и голос предательски дрогнул. — С ним все хорошо? — Жив, жив, — успокоил его Чанбин. — Окреп, повзрослел. Улыбаться начал, блять, что с ним раньше редко бывало. Не кисни, парень. Встретитесь ещё. Судьба такая ироничная, она вас обязательно столкнёт лбами. Он порылся в ящике стола и достал смятый листок бумаги и карандаш. — На, держи. Это моя почта. Пиши, что захочешь. Я им передам, когда вернутся. Обещаю. — Он протянул листок Джисону. Тот взял дрожащими пальцами. Этот клочок бумаги был теперь единственной ниточкой, связывающей его с Минхо. Хлипкой, ненадёжной, но единственной. — Спасибо, — прошептал он, сжимая листок в кулаке. — Да ладно, — отмахнулся Чанбин. — Мужайся. Иди теперь. И не пропадай. Джисон вышел из подвала на свет. Солнце било в глаза, но мир вокруг казался плоским и безразличным. Он стоял на улице, сжимая в кармане листок с заветным адресом, и понимал, что его большое путешествие заканчивается не встречей, а лишь новой надеждой на письмо. Они с Минхо были как два поезда, мчащиеся навстречу друг другу по параллельным путям. Видели огни друг друга, чувствовали ветер, но не могли встретиться. И теперь ему оставалось только ждать и верить, что когда-нибудь их пути все же пересекутся.

***

Джисон брёл по улицам, не видя и не слыша ничего вокруг. Ноги несли автоматически, а в голове бушевал ураган из самых мрачных и горьких мыслей. Крис. Это имя теперь звучало в сознании как набат. Кто он? Добрый самаритянин, ангел-хранитель, появившийся в самый тёмный час? Или… что-то другое? Чанбин говорил о нем с уважением, но Чанбин был его другом. А каков он на самом деле? Взрослый парень, студент, взял к себе затравленного подростка. Почему? Из чистой благотворительности? Бывает ли такое? Может, у него свои мотивы? Может, он хочет сделать из Минхо своего подручного, свою тень, своего раба? Ведь Минхо такой уязвимый, такой благодарный за любую доброту… его легко подчинить. Но тут же накатывала вторая, тёмная волна. А что, если этот Крис... не так прост? Что, если он не просто помог, а заменил? Вдруг он, видя ранимость Минхо, его потребность в защите, методично выстраивал стену между ним и прошлым? Внушал, что старые друзья — это слабость, что тот, кто уехал, — предатель? Ведь это так логично, очернить того, кого нет рядом, чтобы стать единственным светом в темноте. «Минхо теперь со мной. Он тебе не нужен. Он тебя забыл. Он предал тебя первым», — шептал в воображении голос незнакомца по имени Крис. Джисон представлял их вместе: Минхо, такого, каким его описал Чанбин — окрепшего, улыбающегося, и этого загадочного Криса. Они чинят машину, смеются над чем-то своим, им не нужен никто со стороны. Особенно тот, чьи письма стали обузой. Эта картина причиняла почти физическую боль. Он чувствовал себя окончательно и бесповоротно вычеркнутым из жизни лучшего друга. Замененным. Отодвинутым на второй план кем-то более сильным, более интересным, более нужным здесь и сейчас. «Он теперь со мной не захочет разговаривать,» — пронеслось в голове у Джисона. «У него есть новый, крутой друг, который все умеет, все знает, который его спас. Зачем ему я? Я — часть того болезненного прошлого, от которого он сбежал. Я — напоминание о слабости, о унижениях. Он вычеркнул меня. Просто взял и вычеркнул.» Эта мысль была такой острой и болезненной, что Джисон физически согнулся от боли, сделав несколько шагов, не видя дороги. Потому что был погружен в свой внутренний ад, в цикл самоуничижения и паранойи, и совершенно не следил за тем, куда идёт. И потому не заметил, что свернул в те самые грязные, безрадостные задворки. Не заметил, как почти вплотную столкнулся с высокой, неустойчивой фигурой. — Эй, ты чё слепой, куда прёшь? — раздался хриплый, опьянённый голос. Джисон поднял глаза и кровь застыла в жилах. Перед ним, пошатываясь, стоял отец Минхо. От него разило перегаром и немытой одеждой. Глаза, мутные и запавшие, с трудом фокусировались на лице Джисона, и в них медленно, как ржавый механизм, забрезжило узнавание. И за ним злорадная, хищная усмешка. — А-а-а... — растянул он, и рука, сильная и грубая, с силой вцепилась в запястье Джисона. — Какая встреча. Пташка залетная вернулась. Спаситель наш объявился. Джисон онемел от ужаса и омерзения. Он не пытался вырваться. Был парализован, глядя в лицо, которое терроризировало лучшего друга. — Чё, приехал своего говнюка проведать? Так его тут уже нету! Свалил к какому-то ушлёпку! Яблочко от яблоньки, блядь, недалеко падает! — Он тянул его ближе, и зловонное дыхание опалило лицо Джисона. — Почему он мне не отвечал? — вдруг выдохнул Джисон, и собственный голос прозвучал чужим и надтреснутым. — Я же писал ему! Много писем! Почему?! Вопрос вырвался сам, из самой глубины израненной души. Отец Минхо усмехнулся ещё шире. Он увидел в этом свой шанс причинить боль. Шанс отомстить этому благополучному мальчишке за все свои неудачи, за свою никчёмность. — Ах, письма... — он с наслаждением растянул слово, подбирая самые ядовитые, самые отвратительные формулировки. — Как же он их ждал, твои письмеца... Руки тряслись, когда конверты вскрывал... Читал и рыдал в подушку, умоляя, чтобы ты отстал от него наконец. Чтобы забыл его, как кошмарный сон. Джисон почувствовал, как почва уходит из-под ног. Сердце заколотилось, пытаясь вырваться из груди. — Не... не может быть... — Ещё как может! — мужчина наклонился ближе, и дыхание, зловонное и спиртное, обожгло щеку Джисона. — Он тебя ненавидит, сопляк. Ненавидит всей душой. Говорил, что ты предатель. Что ты свалил в свою сытую жизнь и бросил его тут гнить. Каждое твоё письмо он тут же в печку и с наслаждением смотрел, как оно горит. Смеялся, сука, над твоими соплями! Над твоей дружбой! Говорил: «Чтоб он сдох, этот выродок, и не писал больше никогда!». Каждое слово было как удар ножом. Они падали на благодатную почву собственных страхов и сомнений, которые он лелеял все эти месяцы. Мозг, отравленный обидой и болью, отключил критическое восприятие. Логика, голос разума, который мог бы шептать: «Он лжёт, он просто хочет сделать тебе больно», был полностью заглушён оглушительным рёвом эмоций. Он ПОВЕРИЛ. Поверил всей душой, каждому ядовитому слову. Потому что это было самым страшным и самым логичным объяснением. Потому что это подтверждало самые худшие подозрения о себе самом, что он предатель, что он бросил, что он недостоин дружбы. Из глаз хлынули слезы абсолютной, всепоглощающей обиды и отчаяния. Он не видел больше злобного лица перед собой, не чувствовал боли в запястье. Видел только образ Минхо, того, каким теперь представлял: смеющегося, сжигающего его письма, проклинающего его имя. С новыми силами, рождёнными от этой жгучей боли, он рванулся, выдернул руку из ослабевшей от удивления хватки и побежал. Бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь, вслепую, заливаясь слезами. Горькая, солёная влага заливала лицо, попадала в рот. Прочь от этого места, от этого человека, от этой правды, которая оказалась страшнее любой лжи. Бежал к единственному месту, где мог найти хоть какое-то утешение, к дому бабушки и дедушки. К их тихой, безоговорочной любви, которая сейчас была нужна, как воздух. Последняя надежда на примирение, на прощение, на дружбу — умерла, растоптанная и сожжённая, как те самые письма в печке. Теперь в сердце жила только одна правда: Минхо его ненавидит. И он будет носить эту правду в себе, как открытую, кровоточащую рану, всю оставшуюся жизнь.

***

Джисон не сразу увидел дом. Шёл, опустив голову, видя перед собой только размытый асфальт и собственные мокрые от слез кроссовки. Он был пустой оболочкой, из которой вынули всю боль, всю надежду, всю веру. Лицо стало бледным и опухшим от слез, глаза красными и абсолютно потухшими. Он не плакал теперь, внутри была лишь ледяная, оглушающая пустота. Он походил на человека, которого не просто избили, а выпотрошили, оставив лишь кожу да кости. Почти дошёл до калитки, не зная, как войдёт внутрь, как посмотрит в глаза бабушке, что скажет родителям, когда из-за резного наличника окна гостиной мелькнуло знакомое лицо. Дедушка. Мудрые, всевидящие глаза сузились, заметив состояние внука и быстро исчез из окна. Джисон замер у калитки, не в силах повернуть ручку. И в этот момент скрипнула входная дверь, и на крыльцо вышел старик. Он был без верхней одежды, и лицо было серьёзным и сосредоточенным. — Внучек, — тихо, но твердо окликнул он. — Иди ко мне. Этих слов было достаточно. Вся искусственная собранность Джисона рухнула. Он толкнул калитку, сделал несколько шагов по палисаднику и почти бегом кинулся к деду, как много лет назад, будучи малышом, кидался к нему, ушибив коленку. Сильные, старческие руки обняли, прижали к груди, пахнущей табаком и домашним уютом. Джисон зарылся лицом в грубую ткань рубахи, и его снова затрясло от беззвучных, глухих рыданий. Он не мог говорить, не мог издать ни звука, только плечи судорожно вздрагивали. Дед не произносил ни слова. Просто держал, гладя одной рукой по спине, как когда-то гладил в детстве, а другой крепко сжимая его плечо, давая опору. Он знал, что сейчас никакие слова не нужны. Нужно просто быть рядом. И он с тревогой поглядывал на дверь, опасаясь, что выйдет бабушка или родители. Видел, что внук разбит вдребезги, и не хотел лишних вопросов, лишней суеты вокруг него. Он дождался, когда рыдания пошли на убыль, сменившись прерывистыми всхлипами, и тихо сказал: — Давай-ка сядем, хлопец. Ноги-то подкашиваются, поди. Он подвёл к старой скамье у стены дома, усадил рядом с собой, не отпуская его плеча. Джисон сидел, сгорбившись, уставившись в землю, и тихо шмыгал носом. — Ну что, — тихо начал дед, когда Джисон немного успокоился. — Выложишь, что стряслось-то? По лицу вижу не простое горе. Что узнал? В голове у деда пронеслись самые страшные догадки. Минхо убит? Заболел чем-то страшным? Или... или он действительно, как боялся внук, сам его отверг? Послал куда подальше? Последнее казалось самым вероятным и самым горьким. Джисон сглотнул ком в горле и, не поднимая глаз, начал говорить. Голос был тихим, прерывающимся, но удивительно связным. Он рассказал все, что узнал. И потом, запинаясь и снова срываясь на слезы, про встречу с отцом Минхо. Он дословно повторил все те мерзкие, ядовитые слова, которые тот в него выплеснул. — ...и он сказал, что Минхо ненавидит меня, — закончил он, и голос сорвался в шёпот. — Что он сжигал мои письма. Что смеялся над ними. Что молился, чтобы я отстал. И я... я поверил ему. Потому что это... это объясняет все. Почему он молчал. Почему не искал. Почему уехал, даже не попытавшись меня найти. Он умолк, и по лицу снова потекли слезы, но теперь тихие, безнадёжные. Дед слушал, не перебивая. Лицо было непроницаемым, но в глазах бушевала буря. Когда Джисон закончил, он тяжело вздохнул, достал из кармана платок и протянул внуку. — Вытрись, внучек. Успокойся. — Он помолчал, выбирая слова. — Слушай меня и слушай внимательно. Ты только что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Ты поверил лжи. Джисон поднял на него заплаканные глаза. — Но... почему? Почему он стал бы врать? — Потому что он червь, — жёстко и без обиняков сказал дед. — Потому что он ничтожество, которое всю жизнь топило других в грязи, чтобы самому казаться чуть выше. Он видел твою боль, видел, что ты уязвим, и ударил в самое больное место. И получил удовольствие, видя, как ты страдаешь. Это его пища. Его воздух. Он положил свою шершавую руку на руку Джисона. — Ты думаешь, если бы Миненька и правда тебя ненавидел, он стал бы сжигать письма? Нет. Он бы их даже не открывал. Выбросил бы и забыл. А смеяться... — дед покачал головой, — над чужим горем смеются только ублюдки. Такие, как его отец. Но не те, каким был Миненька. Не таким, каким ты его помнишь. Джисон смотрел на деда, и в глазах читалась борьба. Ему отчаянно хотелось верить. — Но почему он молчал? Почему не написал? — Почему? — переспросил дед. — Мало ли почему! Может, письма и правды не доходили. Может, отец их перехватывал и уничтожал, а мальчишке врал, что ты о нем и не вспоминаешь. Может, ему было так стыдно за свою жизнь, так больно, что он не мог заставить себя взять ручку. Он посмотрел на Джисона прямо. — Ты позволил самому подлому человеку украсть у тебя память о лучшем друге. Ты позволил ему отравить воспоминания, которые должны были согревать все эти месяцы. Это ли не глупость? Слова деда, твёрдые и уверенные, как молот, били по той стене лжи, которую выстроил в голове отец Минхо. Стена дала трещину. Джисон видел её злобное, довольное лицо, слышал его хриплый смех. И понимал, да, этот человек был способен на такую подлость. Это было в его характере. На смену горькой обиде пришло другое чувство — стыд. Стыд за то, что он так легко поверил. За то, что предал свою дружбу, усомнившись в ней из-за слов отъявленного негодяя. — Что же мне теперь делать? — прошептал он беспомощно. — Жить, — просто сказал дед. — Жить и помнить того мальчика, которого ты знал. А не того, которого тебе описал алкоголик. И писать. Писать ему на тот адрес, что тебе дали. Писать правду. О своей боли, о своих сомнениях, о своей злости. И о том, что ты все равно его ждёшь. Рано или поздно правда всплывёт. Она всегда всплывает. А ты будь готов ее принять. Какая бы она ни была. Он встал и потянул мальчика за собой. — А теперь идем. Умоешься, приведёшь себя в порядок. Скажем бабушке, что ты споткнулся и расстроился. А вечером...подумаем, как тебе это письмо написать. Ладно? Джисон кивнул. В душе по-прежнему было больно и пусто, но ледяной осколок обиды начал понемногу таять. Ему было стыдно, но уже не так безнадежно. У него ещё был шанс. Маленький, хрупкий, как тот листок с адресом в кармане, но шанс. И он был готов за него бороться.