Между нами тишина

Москва. Престижный бизнес-центр «Башня на Набережной». Спустя полгода. Воздух в Москве был колючим, промозглым, пропитанным запахом машинных выхлопов и предновогодней суеты. После месяцев работы в Европе, в утончённых, выдержанных в едином стиле городах, российская столица воспринималась как хаотичный, агрессивный калейдоскоп. Здесь роскошь била в глаза грубее, бедность была заметнее, а правила игры жёстче и циничнее. Но для Криса и Минхо это был родной хаос. Поле, на котором они выросли и которое теперь покоряли с новой, отточенной вдали от дома силой. Возвращение ознаменовалось серией безупречно проведённых операций. «Хозяева Тайги», переродившиеся из грубой силы в изощрённый теневой синдикат, наращивали влияние. Теперь они торговали не только ресурсами, но и информацией, влиянием, судьбами. И самым ценным активом был Минхо. Их связь за эти полгода достигла невероятного, почти телепатического уровня симбиоза. Они были как два отдельных организма, слившихся в один идеальный механизм. Крис — стратегический мозг, железная воля, грубая сила. Минхо — изощрённый интеллект, харизма, искусство манипуляции и проникновения. Вместе они были практически непобедимы. И Крис, одержимый своим сокровищем, с каждым днём доверял ему все больше. Текущее задание было тому подтверждением. Речь шла о вербовке ключевого чиновника из министерства, курировавшего оборонные заказы. Человека осторожного, умного, не подверженного стандартным порокам. Его слабым местом была страсть к японской каллиграфии и философии дзен. Подход требовался тонкий, ювелирный. Грубый нажим или подкуп могли все разрушить. — Он не купится на деньги или угрозы, — сказал как-то вечером Крис, разглядывая досье в их новом пентхаусе с видом на Москву. — Ему нужно предложить нечто большее. Иллюзию духовного выбора. Исключительности. Минхо, сидевший у камина с чашкой зелёного чая, лишь кивнул. Он уже изучил досье вдоль и поперек. — Он хочет чувствовать себя просветленным самураем, делающим выбор в пользу «высшего блага», — произнёс Минхо, голос был спокоен и холоден. — Даже если это «благо» — предательство. Нужно сыграть на этом. Крис наблюдал за ним с тем особым восхищением, которое появлялось в глазах, когда Минхо раскладывал человеческую душу по полочкам. — Именно. И ты идеален для этой роли. Ты сможешь говорить с ним на его языке. Я выпускаю тебя одного. Полная свобода действий. Минхо поднял на него глаза. В них мелькнуло удовлетворение от признания его мастерства. — Я не подведу, — просто сказал он. И вот он здесь. В уединённом, дорогом чайном клубе на территории бизнес-центра. Место было выбрано не случайно, тихое, пахнущее сандалом и дорогими сортами чая, с полумраком, приглушённой традиционной музыкой и звуком воды в каменном фонтане. Здесь чиновник, человек по имени Арсений Павлович, чувствовал себя в безопасности. Здесь он отдыхал душой. Минхо ждал его за низким столиком из тёмного дерева. Был одет неброско, но безупречно — тёмные брюки, свитер из тонкой шерсти, подчёркивавший хрупкость его фигуры. Он выглядел как молодой, многообещающий востоковед или аспирант-философ, а не как эмиссар преступного синдиката. Руки лежали на столе ладонями вверх. Арсений Павлович вошёл, окинув взглядом зал. Взор задержался на Минхо, и в глазах мелькнуло любопытство. Минхо встретил его лёгким, почти незаметным кивком, как коллега.  Переговоры начались. Минхо говорил мало, в основном слушал. Задавал точные, выверенные вопросы о японской эстетике, о принципе «ваби-саби», о красоте несовершенства. Речь была тихой, насыщенной тонкими отсылками и цитатами из восточных философов. Именно в этот момент, когда Минхо был полностью поглощён игрой, на грани своего мастерства, дверь в чайный зал снова открылась. Вошла группа людей, видимо, участники какого-то корпоративного мероприятия. Они были шумны, немного неуместны в этой атмосфере тишины. Минхо, не отрываясь от Арсения Павловича, краем глаза отметил их присутствие как досадную помеху, которую следует игнорировать. Но один из вошедших замер на месте, словно вкопанный. Джисон. Он был здесь по счастливой, нелепой случайности. Свадьба Феликса и Лины была назначена на завтра. Сегодня же был скромный мальчишник, поход в банный комплекс на территории этого же бизнес-центра с парой друзей из училища. Выпив пару кружек пива, они решили зайти в «экзотическое место», чтобы продолжить общение в более спокойной обстановке. Джисон, уже тосковавший по шуму и простоте армейской среды, шёл сзади, уставший и немного отстранённый. И он увидел его. Сначала показалось, что это мираж, наваждение, продукт усталости и подсознательной, неотпускающей годами тоски, но нет. Это был он, Минхо. Он сидел, откинувшись на спинку низкого кресла, его профиль был освещён мягким светом настольной лампы. Он изменился: стал тоньше, острее, в позе была утончённая, почти надменная грация, которой не было в юности. Но это был он, тот, кого Хан искал годами, о ком думал каждую чертовую ночь. Сердце Джисона заколотилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Кровь отхлынула от лица, а затем прилила обратно, обжигая кожу. Мир сузился до этой одной фигуры за столиком в углу. Звуки, смех друзей, музыка, голос Арсения Павловича, слились в оглушительный, бессмысленный гул. Им двигал слепой порыв. Порвалась какая-то внутренняя плотина, сдерживавшая годы надежды, отчаяния и вины. — Минхо? — голос прозвучал хрипло, неестественно громко в тихом зале. Он сделал несколько неуверенных шагов вперёд. Блондин медленно, словно против воли, оторвал взгляд от своего собеседника и повернул голову. Глаза, холодные, отстранённые, скользнули по Джисону без малейшего признака узнавания, как по назойливой мухе. Джисон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Нет, он не мог не узнать. — Минхо, это же я… Джисон, — он произнёс своё имя с наивной, детской надеждой, как пароль, который должен был открыть дверь в прошлое. В глазах старшего дрогнуло… раздражение. Лёгкое недоумение, как будто отвлекли от очень важного дела чем-то совершенно незначительным. — Вы ошиблись, — голос Минхо был ровным, в нем не было ни капли тепла или смятения. — Я вас не знаю. Эти слова ударили Джисона сильнее, чем любой физический удар. Они были настолько бесстрастными, настолько окончательными, что на секунду он онемел. — Как не знаешь? — голос Джисона снова сорвался, в нем зазвучали нотки паники. — Это я, Хан Джисон! Мы же… мы дружили! Ты что, правда не помнишь? Он сделал ещё шаг, движение было резким, порывистым. Это заставило Минхо откинуться назад, и в глазах, наконец, промелькнуло что-то ещё — быстрый, как вспышка, страх. Но не перед Джисоном, перед возможным провалом миссии. Перед гневом Криса, если все пойдёт не по плану. Этот страх был знаком куда лучше, чем лицо человека перед ним. Арсений Павлович смотрел на эту сцену с нахмуренным, неодобрительным лицом. Уединение было разрушено. — Молодой человек, — сухо обратился он к Джисону, — мы заняты важным разговором. Уйдите, пожалуйста. Но Джисон его не слышал, видел только Минхо, как тот напрягся, как пальцы бессознательно сжали край стола. И это мельчайшее проявление нервозности стало для Джисона спасательным кругом. — Ты помнишь, — настаивал он, уже почти умоляюще. — Ты должен помнить! Мы же… Я тебе писал, Минхо! Писал так много писем! Почему ты не ответил? Почему? Каждое слово было вырвано из самой глубины души. Он выкладывал на стол свое израненное прошлое, свою вину, свою тоску перед этим холодным, прекрасным незнакомцем. Внутри Минхо происходила настоящая буря. Голос Джисона, глаза, отчаянные слова — все это будило какие-то глубоко запрятанные, заблокированные механизмы. Воспоминания всплывали обрывками, запах пыли на гаражах, звук гитары, ощущение теплого ветра на коже… и боль от того, что этот человек уехал и бросил его. Но поверх этих обрывков немедленно накатывала лавина, ядовитые наставления Криса. «Он приманка. Он пришёл не спасать, а уничтожить. Хочет отнять у тебя все. Вернуть тебя в тот ад. Он враг». И голос Криса был громче. — Я сказал, Вы ошибаетесь, — повторил Минхо, и в голосе впервые прозвучала сталь. Он отвернулся, демонстративно возвращаясь к Арсению Павловичу. — Простите за эту бестактность, Арсений Павлович. Не понимаю, что это было. Это было хуже, чем пощёчина. Джисон стоял, чувствуя, как сердце разрывается на части. Друзья, смущённые и непонимающие, пытались его оттащить. — Джиз, да ладно, че ты пристал к людям? Человек занят… — Пошли, тут скучно… Но Джисон вырвался. Последняя, отчаянная мысль пронеслась в его голове. Он не мог уйти вот так, не мог потерять его снова. Он должен был что-то оставить. Он порывисто полез в карман куртки, нащупал в нем клочок бумаги, чек из магазина, и обрывок карандаша, который всегда носил с работы. Спиной к друзьям, закрываясь от них, он на колене, крупным, нервным почерком вывел свой номер телефона и адрес общежития. Он не думал о последствиях, действовал на чистом инстинкте. — Извините, я… я ошибся, — пробормотал он, и голос дрогнул. Он сделал шаг к столику, и пока друзьям казалось, что он просто извиняется, сунул смятый клочок бумаги под край салфетницы, стоявшей на краю стола Минхо. — Просто… если что… — он не закончил, развернулся и почти побежал к выходу, чувствуя жгучий стыд, отчаяние и слабую, безумную надежду. Минхо не подал виду, лицо снова стало маской холодной вежливости, но краем глаза он видел этот быстрый, нервный жест. Видел, как белая бумажка скрылась под фарфором. И внутри сцепились в смертельной схватке два зверя. Один старый, израненный, шептавший: «Это Хан, твой Джисон. Он искал тебя и пришел. Это шанс. Это спасение» Другой выдрессированный, рычавший голосом Криса: «Это ловушка. Дотронешься — умрёшь. Он хочет твоей смерти. Предай его первым». И второй зверь был сильнее. Он был накормлен страхом, властью, извращённой любовью, был настоящим. Минхо сделал глубокий вдох и снова обратился к чиновнику, голос вновь обрёл гипнотическую плавность. — Как я уже говорил, Арсений Павлович, истинный путь воина — это путь осознанного выбора. Даже если он кажется окружающим неправильным… Но пальцы, спрятанные под столом, сжались в безжизненные кулаки. А в голове, словно заевшая пластинка, звучал тот самый, давний, из другого мира шепот: «Не оставляй меня, пожалуйста…». Он предал его снова, молчанием. А бумажка с номером телефона лежала под салфетницей, как неразорвавшаяся бомба, тикающая в самом сердце их хрупкого, опасного мира.

***

Переговоры с Арсением Павловичем завершились с ледяной, безупречной эффективностью. Минхо, будто робот, переключившийся на резервную программу, довел беседу до нужного результата. Уловил мимолётное замешательство чиновника, вызванное внезапным появлением Джисона, и мастерски превратил его в чувство вины за собственную подозрительность. Он предложил «уединённую встречу для более глубокой беседы о дзен-принципах принятия судьбоносных решений», идеальную приманку для гордого своим «духовным путём» человека. Арсений Павлович согласился, польщенный и заинтригованный. Миссия была выполнена, более чем. Но когда дверь за чиновником закрылась, магия рассеялась. Минхо остался сидеть за низким столиком. Тишина чайного клуба, ещё несколько минут назад бывшая рабочим инструментом, теперь давила на уши звенящей, невыносимой тяжестью. Взгляд, остекленевший, уставился на ту самую салфетницу из тёмного фарфора. Под ней лежал кусочек бумаги. Ключ от клетки, который мог оказаться отмычкой для взрывчатки. Пальцы, лежавшие на коленях, задрожали, он сжал их в кулаки, пытаясь остановить дрожь, но она шла изнутри, из самого нутра, из того места, где когда-то жил мальчик. «Возьми его. Протяни руку и возьми. Это всего лишь бумажка», — шептал один голос, слабый, почти заглушенный годами молчания. «Не смей. Это ловушка. Он все видит. Он всегда все видит. Ты знаешь, что бывает с теми, кто предаёт», — немедленно нарастал другой, громкий, знакомый до боли голос Криса, вросший в собственное сознание. Он не посмел коснуться бумаги, прикосновение было бы актом измены, признания, что этот человек имеет над ним какую-то власть. Что его слова что-то значат. Но он не мог и оставить это здесь. Не мог позволить, чтобы этот клочок прошлого нашли официанты и выбросили вместе с чайной заваркой. Минхо медленно, с усилием, словно против чьей-то невидимой силы, наклонился вперёд. Сделал вид, что поправляет шнурок на ботинке. Глаза, фотографические, за долю секунды зафиксировали каждую деталь: нервный, угловатый почерк, знакомый до боли, хотя и повзрослевший. Цифры номера, название улицы, которую он не знал, номер общежития. Это был профессиональный рефлекс — запоминать все. Выпрямился, данные были выжжены в памяти. Он предал Криса, не действием, но мыслью. Тем, что позволил этому призраку проникнуть внутрь, за броню. Он проявил слабость. А слабость в их мире была смертным грехом. Поднялся с места, движения были механическими. Вышел из клуба, сел в поджидавший автомобиль. Дорога до пентхауса промелькнула как один сплошной шумовой фон. Перед глазами стояло одно-единственное лицо, Джисон. Испуганное, наивное, полное неподдельной боли. И лицо Криса, холодное, всевидящее, обещающее расплату. Он должен был впервые за долгое время — солгать сознательно, продуманно. Когда он вошел в пентхаус, Крис стоял у панорамного окна, спиной к нему, с бокалом виски в руке. Он не обернулся, но Минхо почувствовал, как все тело напряглось, сканируя его, считывая малейшие вибрации. — Ну? — голос Криса был спокоен, ровен. Минхо сделал шаг вперёд, возвращая себя в привычную роль блестящего орудия, довольного своей работой. — Все прошло по плану. Лучше, чем по плану, — собственный голос прозвучал странно отдалённо, но он смог вложить в него нужные нотки, лёгкую усталость, удовлетворение, превосходство. — Он клюнул. Встреча через три дня. Он уже наполовину наш. Говорил о «более высоком долге» и «необходимости идти против системы для её же спасения». Стандартное самооправдание, работает безотказно. Он подробно, детально отчитался о беседе, о каждом нюансе, о каждой реакции Арсения Павловича. Это была блестящая, отполированная правда и он использовал её как щит, чтобы скрыть единственную, но самую важную ложь. Крис медленно повернулся, глаза изучали Минхо. Он подошёл близко, вдохнул его запах, дорогие духи, чай, тёплый майский воздух. — Хорошая работа, — произнёс он наконец, пальцы провели по щеке Минхо. Но прикосновение было не ласковым, а оценивающим. — Ты выглядишь уставшим. Это был тест. Минхо почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он заставил себя расслабиться, слегка наклонить голову, прикоснуться щекой к шершавым пальцам. — Да, немного. Эти игры в просветлённость выматывают сильнее, чем прямые угрозы. — Он сделал паузу, заглядывая в глаза, играя в откровенность. — Крис… Можно я на пару дней переберусь в старую квартиру? Бровь Криса едва заметно поползла вверх. — В ту? На Чистых прудах? — в голосе прозвучало неподдельное удивление. — Почему? Минхо заранее подготовил ответ. Он должен был быть идеальным, соответствующим его образу. — Я устал от этой… — он сделал лёгкий, брезгливый жест рукой, обводя роскошный интерьер, — безупречности. От этих видов, от постоянного ощущения, что я на сцене даже здесь. Иногда мне нужно побыть в чем-то простом. Где пахнет не полиролью, а книгами и старым паркетом. Где можно просто… подышать. Чтобы собраться с мыслями перед следующей встречей. Он говорил правду, но не всю. Да, он хотел простоты, но не для отдыха, а для того, чтобы выплакать все, что копилось годами. Чтобы разрешить себе ту слабость, которую никогда не позволил бы здесь, под всевидящим оком Криса. Старший смотрел на него долго и пристально, взгляд был рентгеновским, он, казалось, видел каждый нерв, каждую трещинку на идеальном фасаде Минхо. В воздухе повисло напряжённое молчание. Минхо чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле, громко, предательски. Наконец Крис медленно кивнул. — Хорошо. — Одно слово, но в нем была целая вселенная невысказанных мыслей. — Отдохни. Ты это заслужил. Но чтобы охрана была рядом. Всегда — Конечно, — Минхо выдавил из себя улыбку, чувствуя одновременно облегчение и новый, более глубокий страх. Через час он был в старой квартире. Крис купил ее на один из первых серьезных заработков. Она была меньше, уютнее, проще. Здесь пахло именно так, как он говорил, старыми книгами, воском для дерева и лёгкой пылью. Здесь оставались его первые вещи, купленные Крисом, не такие дорогие, но более личные. Здесь были их первые воспоминания, ещё до головокружительных взлётов, до тотального контроля, до золотой клетки пентхауса. Дверь закрылась. Минхо прислонился к ней спиной, зажмурился и прерывисто выдохнул. Одиночество обрушилось на него не тишиной, а оглушительным грохотом всех тех мыслей и чувств, которые он подавлял все эти часы. Ноги подкосились, и он медленно сполз по двери на пол, в холодную прихожую. И тогда его накрыло, тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Зубы стучали, он обхватил себя руками, стараясь сдержать эту дрожь, но это было бесполезно. Это была не физическая слабость, его разрывало изнутри. «Джисон. Он сказал Джисон», — пронеслось в голове. Это имя, которое он не слышал вечность, имя, которое Крис выжег из реальности, назвав «слабостью». «Он искал меня. Писал письма» — ещё один удар под дых. Все эти годы… все эти годы он думал, что его предали. А это… это было… — Нет! — чуть не крикнул он вслух, сжимая голову руками. — Это ложь! Это провокация! Крис прав! Он военный и его подослали. Голос Криса в голове был таким же ясным и властным, как если бы он стоял здесь, в этой комнате. Он звучал рационально. «Почему сейчас? Почему именно здесь, на моей операции? Слишком удобно. Слишком идеально. Он хочет войти в твоё доверие, узнать все. А потом уничтожить нас обоих». Очень правдоподобно. В мире, в котором они существовали, доверия не существовало, особенно к тем, кто был из прошлого. Но… но его глаза, в них не было лжи, там была только боль, такая же всепоглощающая, как и у него самого. Минхо сжался в комок на полу, уткнувшись лицом в колени. Его трясло все сильнее. Внутри него сражались два человека, два мира. Мир Криса. Мир силы, власти, красоты, адреналина. Мир, где он был самым ценным сокровищем, где его обожали, где он был защищён. Мир Джисона. Мир пыльных гаражей и наивных мечтаний. Мир бедности, боли, унижений, но также мир чистой, бескорыстной дружбы, где его любили не за что-то, а просто так. Где он был не трофеем, не оружием, а просто мальчиком. Как выбрать? Как поверить? Вспомнилось лицо Криса, когда он впервые по-настоящему ударил его, не в гневе, а холодно, методично, «воспитывая». Потом держал его на руках, плакал, целовал синяки и говорил, что это больно ему самому, но это необходимо. Что так он делает его сильнее, закаляет. Вспомнилось, как Крис впервые подарил кольцо с сапфиром. Сказал: «Ты моё самое прекрасное сокровище». Взгляд в тот момент был полон такого обожания, что захватывало дух. Вспомнилось, как он учил его стрелять. Держать паузу, читать людей, как гордился им. Как говорил: «Только мы с тобой настоящие. Все остальные — пешки». Крис построил его. Вылепил из того запуганного, затравленного существа того, кем он был сейчас. Он был его творцом и его тюремщиком. Но разве можно предавать своего создателя? Разве можно сомневаться в том, кто дал тебе жизнь? Даже если эта жизнь — ад? А Джисон… Джисон его бросил. Оставил одного на растерзание, давал детские клятвы, которые ничего не стоили в жестоком взрослом мире. Он был слабым и сейчас, вероятно, остался таким же слабым — пешкой в руках сильных людей из ФСБ. «Но ты плакал…» — слабо прошептало что-то глубоко внутри. «Ты плакал, когда он уезжал. И он плакал сегодня. Разве можно подделать такие слезы?» Сомнения грызли изнутри, как стая голодных крыс. Он метался по квартире, не находя себе места. Заходил в маленькую спальню, смотрел на узкую кровать, на которой они с Крисом спали, прижавшись друг к другу, в первые месяцы, когда все было еще проще и… и что? И человечнее? Или это тоже была иллюзия? Он подошёл к книжной полке, провёл пальцами по корешкам старых книг. Взял в руки том японской поэзии, который Крис подарил ему на первое удачное самостоятельное задание. Надпись на форзаце: «Моему гениальному мальчику. Ты самая прекрасная из моих побед». Его победа. Его собственность. Боль в груди стала невыносимой. Он схватился за сердце, с трудом переводя дыхание. Слезы, которые он сдерживал все эти годы, наконец хлынули. Не тихие, красивые слезы, а надрывные, истеричные рыдания. Плакал до тех пор, пока не осталось сил. Пока горло не стало першить от рыданий, а глаза не опухли. Пока дрожь не сменилась полной, опустошающей апатией. Лежал на полу в гостиной, в луже собственных слез, и смотрел в потолок. В памяти, как заезженная пластинка, всплывали цифры номера телефона, адрес. Он не взял бумажку, был верен Крису даже в своём предательстве. Не оставил материальных улик, но запомнил все: каждую цифру, каждую букву. И теперь этот адрес горел в мозгу раскаленным железом. Он не знал, что делать. Звонить? Пойти? Или навсегда стереть эту информацию из памяти, выжечь её, как когда-то выжег все остальное? Он закрыл глаза, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. Он был разорван надвое. И обе половинки истекали кровью. «Крис… помоги…» — прошептало сердце, обращаясь к тому, кто, возможно, и был причиной всей этой боли. Но в ответ была только тишина старой квартиры и оглушительный гул собственного, непоправимого смятения. Его вытащили из чайного клуба под руки, как пьяного. Но он не был пьян, он был отравлен видом призрака, который оказался реальным, и тем ледяным, абсолютным неприятием, которое он встретил. — Джиз, да ты чего, опомнись! Чего ты к тому парню пристал? — голос одного из друзей, Саши, звучал смущённо и раздражённо. Он пытался говорить бодро, но сквозь фальшь пробивалась тревога. Джисон ничего не слышал. Мир вокруг него превратился в размытое, шумное пятно. Он видел только одно, холодное, прекрасное, абсолютно пустое лицо. Глаза, в которых не было ни искры узнавания. Как будто стёрли ластиком все, что было между ними. Все их детство, все их тайны, все слезы на том самом подоконнике. Его привели в банный комплекс, где пахло дубовым веником и хлоркой. Кто-то сунул ему в руку стакан с водой. Джисон машинально сжал пальцы, и хрупкий стакан с треском разлетелся на сотни осколков, обдав ботинки ледяной водой. Звук словно спустил курок. Тишина внутри него взорвалась. Крик вырвался из самой глубины порванной души, полный такой нечеловеческой боли и ярости, что друзья отшатнулись. Он рванулся вперёд, не видя ничего перед собой, и кулаком со всей дури вмазал в деревянную вешалку. Та затрещала и рухнула на пол вместе с грудой верхней одежды. — Джисон! Ты чего, ахуел?! — крикнул Феликс, пытаясь схватить его сзади. Но тот с рёвом развернулся и отшвырнул от себя. Феликсу повезло, он отлетел на мягкий диван. В Джисоне проснулась та самая сила, которую годами ковали в училище, и которую он всегда с таким трудом сдерживал в мирной жизни. — Не трожь меня! — голос был низким, рычащим, незнакомым ему самому. — Всех нахуй! Всех, блять, идите нахуй! Он схватил небольшой деревянный столик, на котором стояли электронные браслеты от шкафчиков, и с размаху швырнул в стену. Пластик и микросхемы разлетелись с удовлетворяющим хрустом. — Это пиздец… — прошептал кто-то. — Он с ума сошёл. Администратор, молодой парень, испуганно выглянул из-за стойки. — Ребята, что тут происходит? Успокойте вашего друга, а то я вызову охрану! — Да мы хуй его успокоим! — почти взвыл Саша. — Он нас сейчас сам перекрошит! Джисон не слышал их, метнулся к стене и начал бить по ней кулаками, снова и снова, не чувствуя боли в сбитых в кровь костяшках. Каждый удар сопровождался хриплым, сдавленным матом. — Сука! Он видел эти глаза, пустые как у куклы. В них не было того мальчика, который смеялся до слез, который доверял ему все свои страхи, который смотрел на него как на брата, как на спасителя. — Я… я же… писал… — он захлебнулся, спотыкаясь о слова. — Каждый день… каждый, блять, день! А он…этот ублюдок… Он обернулся, взгляд метнулся по комнате, выискивая новую жертву для своей ярости. Упавший столик. Он пнул остатки ногой, отправив обломки лететь в противоположный угол. — Джисон, прекрати! Очнись! — Феликс снова попытался приблизиться, более осторожно. — О чем ты вообще? Он же сказал, ты ошибся! — ОШИБСЯ?! — Джисон завизжал, и этот звук был леденящим душу. — Я ОШИБСЯ?! ДА Я ЕГО, БЛЯДЬ, ЛУЧШЕ СЕБЯ ЗНАЛ! Я ЕГО КРОВЬЮ СВОЕЙ, БЛЯТЬ, ИЗ ИХ ЛАП ВЫТАСКИВАЛ! ОН МНЕ… ОН МНЕ ВСЮ ЖИЗНЬ, ВСЮ, БЛЯДЬ, ЖИЗНЬ… Он не договорил, комок подкатил к горлу, ярость внезапно сменилась отчаянием. Он схватился за голову и согнулся пополам, словно от физической боли. Из груди вырвалось нечто среднее между стоном и рыданием. — Он… он не узнал меня… — это прозвучало уже тихо, почти по-детски беспомощно. — Как так? Как можно не узнать? Медленно опустился на корточки среди осколков и обломков, трясясь всем телом. Слезы, которые он сдерживал все эти годы, слезы обиды, тоски, чувства вины, хлынули потоком. Плакал тихо, сдавленно, плечи судорожно вздрагивали. Друзья переглянулись. Гнев и испуг сменились неловкостью и растерянностью. Они видели Джисона всегда собранным, немного замкнутым, железно контролирующим себя. Таким он вернулся из училища, таким он был на их глазах все эти годы. А сейчас перед ними был совершенно сломленный человек. Саша осторожно присел рядом, отодвигая осколки стекла. — Джиз… — он неуверенно положил руку ему на плечо. — Бро… я не понял ничего, объясни нормально. Какой парень? Кто он тебе? Джисон с силой тряхнул головой, смахивая слезы тыльной стороной ладони, размазывая кровь по лицу. — Он…он мой… — замолчал, не в силах подобрать слово. Брат? Друг? Часть души? — Мы выросли вместе. Я его…я его как мог защищал, а потом мы уехали. Я писал, блять, письма! Каждый месяц! А в ответ тишина. А сегодня…сегодня он смотрит на меня как на пустое место. В голосе снова заплескалась ярость, но теперь она была горькой, саморазрушительной. — И знаешь что самое пиздатое? — он поднял на Сашу воспалённые, мокрые глаза. — Он выглядит…блять…таким ухоженным. Дорогие часы, костюм…Сидит с каким-то чинушей, пьет чай в этом ебаном месте…А я…я тут… — он с ненавистью оглядел себя, свою простую куртку, — …иду с мальчишника, пьяный, и валюсь к нему в ноги, как последний нищий! Он меня нахуй послал, и он был прав! Я и есть нищий! Нищий, который годами жил какими-то дурацкими иллюзиями! Он снова вскочил на ноги, с бешенством пиная осколки столика. — Я дурак! Наивный дурак! Думал, он там мучается, ждёт меня! А он, блять, преуспевает! Забыл все! Забыл меня! Ему на меня насрать! На все наши клятвы насрать! — Ну, может, не все так… — начал Феликс, но Джисон взорвался с новой силой. — МОЖЕТ, БЛЯТЬ, ЗАТКНЁШЬСЯ?! ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛ?! Я ДЛЯ НЕГО НИКТО! НИКТО! ПУСТОЕ МЕСТО! КУСОК ГОВНА НА ЕГО ИДЕАЛЬНОМ БОТИНКЕ! Он снова задышал часто и прерывисто, глаза блестели лихорадочным блеском. Боль и ярость кружили в нем воронкой, не давая опомниться, не давая мыслить здраво. — И знаешь что? — голос внезапно стих, стал опасным, шёпотом. — Я, наверное, тоже должен забыть. Выбросить это все нахуй из головы, как он. Стать таким же чёрствым, холодным ублюдком. Потому что иначе…иначе просто с ума сойти можно. Посмотрел на свои окровавленные руки, сжал их в кулаки. — Система… — прошипел он. — Вся эта, блядская, система… Она всех таких, как мы, перемалывает. Одних в алкоголиков, как его отца. Других в таких… в таких вот прекрасных, холодных киборгов. А я, долбанный романтик, думал, что мы сможем её победить. Наивный, кретин. Администратор, видя, что погром закончился, а буйный гость находится в состоянии тяжёлого психологического срыва, решил не вызывать охрану, а просто стоял в стороне, нервозно наблюдая за происходящим. — Ребята, — обратился он к друзьям, — может, его домой? Ему явно плохо. Саша кивнул. — Джиз, пошли. Выспишься... — Не трожьте меня! — Джисон снова отпрянул. — Я никуда не пойду! Я… я не могу… я не могу это просто так оставить! Снова схватился за голову, словно пытаясь вырвать из неё навязчивые мысли. — Он же должен был…должен был хоть что-то почувствовать! Хоть что-то! А там… ничего! Как будто я…как будто меня никогда и не было! Осознание было самым страшным. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног в прямом смысле слова. — Он стал другим, — прошептал он, глядя в пустоту. — Совсем другим. Инстинкты, обострённые армией, вдруг сработали уже постфактум. Да, в том красивом молодом человеке было что-то…чужеродное, прикрытое лоском элегантности. И это «что-то» смотрело на него с легким презрением и…предупреждением. — Блять, — выдохнул Джисон, осенённый новой, ужасной догадкой. — А что, если он не забыл? Что, если он просто…не может? Не может показать, что узнал? Потому что…потому что за ним следят? Потому что это опасно? Эта мысль была как луч света в кромешной тьме отчаяния. Но тут же накатила новая волна ярости теперь уже на самого себя. — И что я сделал? Я идиот, мог все испортить! Подставил его! Если за ним и правда следят…то теперь они знают про меня! Снова начал метаться по предбаннику, теперь уже ругая себя последними словами за глупость, за несдержанность, за то, что не продумал, не просчитал, повёл себя как последний дилетант. — Надо было молчать! Наблюдать! Вычислить, понять! А я…я как щенок кинулся к нему с визгом! Сука, сука, сука! Он снова ударил кулаком по стене, на этот раз уже не чувствуя ничего, кроме глухой, всепоглощающей ненависти к собственной непрофессиональности. Друзья уже не пытались его успокоить. Они стояли и молча наблюдали за этой душераздирающей драмой, понимая, что стали свидетелями чего-то очень глубокого и очень личного, во что им не дано было проникнуть. Постепенно ярость снова стала выдыхаться, сменяясь леденящей пустотой. Джисон остановился посреди комнаты, плечи бессильно опустились, дыхание выравнивалось, оставляя после себя лишь физическую боль в сбитых кулаках и ссадинах, и душевную, такую, что, казалось, ещё немного, и сердце просто разорвётся на части. — Ладно, — хрипло произнёс он, не глядя на друзей. — Пошли. Сам пошёл к выходу, не оглядываясь на разруху, которую учинил. Друзья молча последовали за ним, переглядываясь. На улице ударил прохладный воздух. Джисон глубоко вдохнул, чувствуя, как остужает воспалённые лёгкие. Посмотрел на улицы Москвы, на огни, на спешащих людей. Весь этот огромный, безразличный город. Где-то здесь был его Минхо. А что, если этот спектакль с равнодушием был именно спектаклем? Но тут же накрыла новая волна стыда. Даже если и так… что он может предложить? У него нет роскошных квартир, нет власти, нет ничего, кроме своей дурацкой, никому не нужной верности и сбитых в кровь кулаков. Он никто, простой солдат. А тот парень в чайном клубе… он выглядел как принц из другой, недосягаемой вселенной. — Забудь, — прошептал он сам себе, стиснув зубы. — Забудь и иди дальше. Твоя жизнь здесь. Завтра свадьба Феликса. Ты обещал быть шафером. Он попытался вцепиться в эту мысль, в нормальность, в простые, понятные вещи. Но внутри все было выжжено дотла. Он знал, что несмотря на все свои крики, клятвы забыть, он будет ждать, как наивный, вечный мальчишка, который так и не смог повзрослеть. Потому что забыть, значило бы предать самого себя, а на это он  не был способен.