Между нами тишина

Краснодарское высшее военное авиационное училище лётчиков (КВВАУЛ), зима 2001-2002 гг. Зима в Краснодаре была мягкой, бесснежной, больше напоминающей затяжную промозглую осень. Сырой воздух пропитывал стены казарм и учебных корпусов, а серое, низкое небо давило на психику, усугубляя и без того напряжённую атмосферу училища. Для Джисона эти месяцы стали временем глухой обороны. Он выстроил вокруг себя непроницаемый периметр из служебных обязанностей, ночных бдений над архивами и молчаливого, отстранённого наблюдения за всем происходящим. Физические травмы после падения зажили. С рёбер сняли фиксирующую повязку, лодыжка окрепла и больше не напоминала о себе ноющей болью при ходьбе. Но внутренние шрамы, трещины в душе, лишь глубже ушли внутрь, прикрытые ледяной маской безупречного инструктора. И самым сложным, самым непредсказуемым элементом новой реальности стал курсант Дмитрий Орлов. Мальчик выздоровел, гипс сняли, сменив на жёсткий ортез. Он вернулся к учёбе, получив от врачей строгий наказ избегать физических нагрузок и регулярно проходить реабилитацию. Возвращение в строй было встречено товарищами с лёгким пиететом, история о падении самолёта и чудесном спасении усилиями «Призрака» уже обросла легендами. Дмитрий извлёк из этой истории иной, глубоко личный вывод. Благодарность Джисону, смешанная с юношеским восхищением и травмой, полученной в тот страшный день, трансформировалась в нечто большее. В его глазах молчаливая, скупая забота инструктора была не искуплением вины, а знаком некого тайного избранничества. Он, Дмитрий Орлов, был спасён самим «Призраком». И теперь между ними существовала особенная, невидимая для других связь. Джисон, погружённый в своих демонов и абсолютно слепой в вопросах подобных тонких материй, поначалу не замечал подмены. Видел лишь раненого подчинённого, за чьё здоровье и карьеру он нёс ответственность. Ежедневные визиты с фруктами или соком были для него не более чем исполнением долга, простым и понятным алгоритмом действий, как проверка давления в шасси перед вылетом. Но для Орлова каждый такой визит был знаком внимания. Каждое молчаливое кивание — одобрением. Каждая оставленная на столе методичка — личным доверительным жестом. Он начал искать встреч. После лекций по тактике он задерживался, дожидаясь, когда аудитория опустеет. — Товарищ лейтенант, можно вопрос? — он подходил к кафедре, опираясь на костыль, глаза горели неестественным блеском. Джисон, собравший свои конспекты, смотрел на него отстранённо. — По теме лекции? — Ну... не совсем. — Орлов краснел. — В учебнике Громова на странице 215 приведена тактика уклонения от ракеты с тепловой головкой на малой высоте. Но на прошлой неделе в журнале «Авиация и космонавтика» я читал, что сейчас применяют модернизированные головки с памятью цели... Как вы думаете, метод Громова ещё актуален? Вопрос был грамотным, не детским. Джисон, ценящий ум и инициативу, не мог просто отмахнуться. — Громов устарел, — сухо констатировал он. — Его метод сработает в одном случае из десяти против современного «Стингера». Нужно не уходить вниз, а делать резкую горку с отстрелом ловушек в пике. Вот. — Он взял с кафедры чистый лист и быстрыми, точными движениями набросал схему. — Разберись. Завтра расскажешь мне выводы. Орлов взял листок как священную реликвию. — Так точно, товарищ лейтенант! Спасибо! Джисон кивал и уходил, не видя, как курсант ещё долго смотрит ему вслед, сжимая в руке заветный листок. Ситуация стала обостряться. Орлов начал появляться в местах, где мог находиться Джисон, будто случайно. В столовой в то же время, в библиотеке за соседним столом. Он не подходил, просто находился рядом, бросая украдкой взгляды. Джисон, привыкший к тому, что на него смотрят с опаской, с восхищением, с ненавистью поначалу не придавал этому значения. Пока однажды не столкнулся с ним лицом к лицу в узком коридоре возле тренажёрного зала. — Товарищ лейтенант! — лицо Орлова озарилось улыбкой. — Я как раз хотел вас поблагодарить за ту схему. Я разобрал её, и на тренажёре сегодня отработал на «отлично»! Преподаватель похвалил! — Молодец, — автоматически ответил Джисон, пытаясь пройти. Но Орлов не отступал, продолжая говорить, запинаясь от волнения: — И я хотел спросить... Может, вы могли бы посмотреть мои расчёты по дипломному проекту? Я выбрал тему «Оптимизация маловысотного полёта в условиях сильного радиоэлектронного противодействия»... Мне бы очень хотелось узнать ваше мнение... Джисон остановился и медленно повернулся к нему. Взгляд стал холодным и тяжёлым. — Курсант Орлов, — произнёс он ровным, безэмоциональным голосом. — Для консультаций по дипломным работам существуют назначенные научные руководители. Моя задача учить вас тактике и выживанию в воздухе, а не решать за вас учебные задачи. Ясно? Лицо Орлова помрачнело, как у ребёнка, у которого отняли любимую игрушку. — Так точно... — пробормотал он. — Просто я думал... — Не думай. Выполняй устав и приказы непосредственного начальства, — отрезал Джисон и прошёл мимо, оставив курсанта в одиночестве. Казалось, это должно было помочь. Жёсткое, уставное обращение. Чёткое обозначение дистанции. Но для Орлова, с уже сформировавшейся в голове картиной, это был лишь ещё один элемент сложной игры. «Он строгий, — думал Дмитрий. — Он проверяет меня. Проверяет мою преданность, мою серьёзность. Он не может показывать благосклонность при всех. Это же «Призрак»». И преданность лишь крепла, принимая порой абсурдные формы. Как-то раз на разборе полётов один из старших преподавателей, майор Ершов, человек старой закалки и известный консерватор, позволил себе критику в адрес методов Джисона. — ...и вообще, эта ваша новомодная тактика «прижаться к земле и ждать» — она от безысходности! Настоящий лётчик должен атаковать! Искать бой, а не прятаться от него, как суслик! Джисон, привыкший к подобным выпадам, слушал молча, лицо не выражало ничего. Но прежде чем он мог что-то возразить, с задних рядов встал Орлов. — Товарищ майор, разрешите обратиться! Тактика старшего лейтенанта Хана основана на анализе семидесяти трёх воздушных инцидентов за последние десять лет! Его метод снижает вероятность обнаружения на восемьдесят процентов по сравнению со стандартным манёвром уклонения! Это не трусость! Это высший пилотаж расчета! В аудитории повисла гробовая тишина. Курсант, публично поправляющий майора? Это было неслыханно. Ершов покраснел от ярости. — Курсант Орлов! Кто вам дал право голоса?! Немедленно замолчать и следовать в моё служебное помещение для составления рапорта о грубейшем нарушении субординации! Орлов, поняв, что натворил, побледнел ещё больше, но не сдался: — Я просто привёл факты, товарищ майор! — Факты?! — взревел Ершов. — Я научу вас фактам!... В этот момент вмешался Джисон. Его голос прозвучал тихо, но ясно, перекрывая гнев майора: — Товарищ майор. Курсант не прав, прерывая старшего офицера. Но приведённые им данные верны. Я предоставлю вам все отчёты после занятия. А с курсантом Орловым я разберусь лично. — Его взгляд скользнул по Дмитрию. — Курсант, ко мне после отбоя. Отрабатывать нарушение устава. Дополнительные десять часов на тренажёре. Ершов, немного остыв, кивнул. Его самолюбие было удовлетворено, а инцидент исчерпан. После занятия Джисон вызвал Орлова в пустой класс. Долго молча смотрел на него, а тот стоял по стойке смирно, уставившись в стену за спиной инструктора. — Объясни, — наконец произнёс Джисон. — Что это было? — Я... я не мог молчать, товарищ лейтенант! — выпалил Орлов. — Он говорил неправду о вас! Он не понимает... — Он майор, — жёстко прервал его Джисон. — А ты курсант. Его дело учить. Твоё учиться и выполнять приказы. Твоё мнение, твои «факты» здесь никого не интересуют. Ты подставил не только себя. Ты подставил меня. Показал всем, что мои курсанты не умеют держать язык за зубами и не знают элементарных норм поведения. Это проявление не ума, Орлов, а глупости. И за эту глупость ты будешь наказан. Десять часов в свободное время. Начинаешь завтра. — Но, товарищ лейтенант.. — Выйди, — голос Джисона стал опасным. — Пока я не добавил ещё десять. Орлов, сражённый, вышел, но даже это не образумило его. В голове слова Джисона трансформировались: «Он защитил меня от Ершова. Он взял моё наказание на себя. Он не позволил майору меня раздавить. Он заботится обо мне». Дополнительные занятия на тренажёре отрабатывал с упоением мученика. Джисон, наблюдая за этим, впервые почувствовал нечто похожее на беспокойство. Он наконец начал понимать, что имеет дело не с простой благодарностью, а с чем-то более глубоким и опасным. Но как бороться с этим? Как объяснить человеку, что тот живёт в выдуманном мире? Джисон не знал. Его инструментарий состоял из приказов, тактических схем и холодного расчёта. Против этой иррациональной, человеческой стихии он был безоружен. И тогда он стал избегать Орлова. Сократил до минимума любые контакты, кроме сугубо служебных. Перестал задерживаться после лекций. Если видел его в столовой — выбирал самый дальний стол. Ответом на любые попытки заговорить становилось ледяное, уставное: «Курсант, выполняйте свои обязанности». Орлов тяжело переживал это. Становился мрачным, замкнутым. На занятиях сидел, уставившись в одну точку, не реагируя на замечания других преподавателей. Он искал причину в себе. Может, сделал что-то не так? Слишком навязчив? Недостаточно хорош для него? Учёба, ещё недавно бывшая блестящей, пошла на спад. Он стал делать глупые ошибки на тренажёрах, терял концентрацию. Джисон видел это и чувствовал тяжёлое, неприятное чувство вины. Он не хотел калечить парня. Он хотел лишь оградить себя от нежелательного внимания. Но выходило только хуже. Пиком этого странного противостояния стали увольнительные Джисона. Раз в месяц он получал право на поездку в Москву. Эти выезды были для него глотком воздуха, возможностью на несколько дней сменить роль «Призрака» на просто Джиза, побыть с друзьями, которые не боялись, не боготворили и не ждали от него ничего, кроме его самого. В день отъезда Орлов находился в состоянии, близком к прострации. Мог часами сидеть у окна в казарме, смотря на дорогу, по которой уезжала машина Джисона. Он не участвовал в разговорах товарищей, отказывался от предложений сходить в город, просто ждал возвращения. Его мир пустел и терял краски на эти несколько дней. Однажды, когда Джисон, вернувшись из Москвы, шёл по территории училища к своему кабинету, он увидел Орлова. Тот стоял в стороне, у гаража, и просто смотрел на него, во взгляде было столько тоски, обожания и боли, что его вдруг пробрала до дрожи. Это было пугающе. Он прошёл мимо, не подав виду, но в ту ночь не мог уснуть. Лежал и смотрел в потолок, анализируя ситуацию как сложную боевую задачу, но решения не находил. Это была партизанская война на территории собственной жизни. Он понимал, что нужен совет, но кому он мог рассказать? Начальству? Смешно. Сослуживцам? Они бы лишь посмеялись или, что хуже, сплетничали бы. Оставался только один человек. Тот, кто знал его лучше всех и кто умел слушать. Сынмин. И в следующий уик-энд, получив увольнительную, Джисон снова отправился в Москву. На этот раз не только ради встречи со всеми, но и с тайной надеждой выговориться старому другу. Москва, бар «Авиатор», январь 2002 года. Бар «Авиатор» встретил привычным гомоном и тёплой, уютной атмосферой. Джисон, переступив порог, сбросил с плеч невидимый груз казарменной дисциплины. Здесь он мог позволить себе расслабиться на полсантиметра. Первым, как всегда, заметил Феликс. — Джиз! Лётчик-испытатель несчастья! — он раскатисто засмеялся, обнимая друга. — Как выживаешь в диких степях Краснодарского края? Небось, уже казачком стал, с шашкой наперевес? — Пока не выдавали, — улыбнулся Джисон, скидывая пальто. — Всё на самолётах. — Скучно, — фыркнул Феликс. — Лучше бы с шашкой. Гораздо мужественнее. Лина, сидевшая рядом, толкнула его локтем в бок: — Перестань его донимать. Джиз, не слушай. Садись, рассказывай. Как ты? За столиком в их привычном углу сидели все: Феликс, Лина, Сынмин и Рита. Последняя, к удивлению Джисона, выглядела как-то особенно спокойно и умиротворённо. Даже её обычно острый, колючий взгляд смягчился. Джисон уселся, заказал пиво. Первые полчаса прошли в общих разговорах. Расспрашивали о службе, он отшучивался общими фразами, рассказывали о своих делах. Феликс и Лина с жаром обсуждали детали предстоящей свадьбы, которая была назначена на май. — Всё никак не можем выбрать тамаду! — разводила руками Лина. — То один слишком пафосный, то другой с пошлыми шутками. Я хочу что-то элегантное и весёлое! — Главное, чтобы водка была хорошая, — философски заметил Феликс. — С хорошей водкой и медведь сойдёт за тамаду. — Вот именно из-за таких женихов и приходится всё брать в свои руки! — Лина покачала головой, но глаза её смеялись. Джисон слушал и ему становилось легче. Это была нормальная жизнь, простые, человеческие заботы. Он ловил себя на том, что улыбается их спору. Потом разговор как-то сам собой перекинулся на Сынмина и Риту. — А вы как? — спросила Лина, обращаясь к ним. — Готовитесь к тихой семейной жизни? Присмотрели уже квартиру? Рита и Сынмин переглянулись. И на их лицах появилась одна и та же, странная, сдержанно-счастливая улыбка. Та улыбка, за которой явно скрывался большой секрет. — Кое-что присмотрели, — уклончиво сказал Сынмин. — Но это пока не точно. — Да брось ты секретничать! — взорвался Феликс. — Мы же свои! Говори, в каком районе? Сынмин снова посмотрел на Риту, как бы спрашивая разрешения. Та чуть заметно кивнула, и её рука незаметно для других легла на живот. Сынмин глубоко вздохнул, и обычно спокойное, сдержанное лицо озарилось таким светом, что все разом замолкли. — Ребята, — сказал он тихо, и голос дрогнул от переполнявших чувств. — У нас... у нас будет ребёнок. Повисла тишина, длинная и оглушительная. Даже Феликс потерял дар речи. — Что? — первым нашлась Лина. Её глаза стали размером с блюдце. — Серьёзно?! Рита?! Правда?! Рита кивнула, губы растянулись в самой широкой и счастливой улыбке, которую Джисон когда-либо видел на её лице. — Правда. Третий месяц. Поднялся взрыв восторгов, поздравлений, объятий. Лина плакала, Феликс хлопал Сынмина по плечу так, что тот покачивался. Джисон, ошеломлённый, молча обнял друга, чувствуя, как тот дрожит от счастья. — Вот это да, — наконец выдохнул Феликс, когда все немного успокоились. — Вот это новость! Так скоро! А вы молчали, черти! — Ждали, пока пройдёт самый опасный период, — объяснил Сынмин, всё ещё не могущий снять с лица ослепительную улыбку. — Чтобы наверняка. — Мальчик или девочка? — спросила Лина, вытирая слёзы. — Ещё не знаем, — ответила Рита. Её рука снова легла на живот инстинктивным жестом защиты. — Но... я чувствую, что девочка. — Девочка! — восторженно взвизгнула Лина. — О боже, я уже представляю, какие бантики ей будем покупать! Все засмеялись. Сынмин же посмотрел на Риту, и в глазах было столько нежности и любви, что Джисону стало почти неловко быть свидетелем этой сцены. — Я тоже хочу дочку, — вдруг тихо сказал Сынмин, и слова прозвучали с такой искренней, почти детской мечтательностью, что все снова замолкли, слушая его. — Представляете? Маленькая. С твоими глазами, Рита, — он посмотрел на жену, — и, надеюсь, с моим спокойным характером. Все рассмеялись. — Ну, с твоим характером — это вряд ли, — пошутил Феликс. — Она будет буянить, как мама! — И пусть, — Сынмин не смутился. — Пусть буянит. Я... я положу к её ногам весь мир. Я буду работать день и ночь, чтобы у неё было всё, чтобы она ни в чём не нуждалась. Чтобы она была самой счастливой девочкой на свете. Буду защищать её ото всех, учить всему, что знаю... — он замолчал, словно осознав, что говорит вслух свои самые сокровенные мысли. Джисон смотрел на него и видел не своего старого друга, а человека, который нашёл свой настоящий, прочный смысл жизни. Не в прошлом, не в боли, а в будущем. В новой, чистой жизни, которая скоро придёт в этот мир. Видел, как преображается Сынмин, как из вечного спокойного «монаха» в сильного, вдохновлённого отца, готового на всё ради своего ребёнка. — Она будет умной, — продолжал Сынмин, уже не обращая внимания на остальных, глядя только на Риту. — Красивой и сильной. Мы научим её всему. Ты — быть смелой и независимой. Я — быть доброй и терпеливой. И мы всегда, всегда будем рядом. Рита положила свою руку на его и крепко сжала. В глазах стояли слёзы, но это были слёзы счастья. Джисон почувствовал неожиданный приступ острой, щемящей радости за них. И одновременно глухой, тяжёлый укол собственного одиночества. Он был счастлив за них, искренне, безоговорочно, но эта картина семейного счастья, светлого будущего лишь подчеркнула мрак и бесцельность собственного существования. Его жизнь была посвящена призраку из прошлого, в то время как друг строил настоящее. Они просидели ещё несколько часов, обсуждая планы, придумывая имена, строя воздушные замки. Джисон молча слушал, пил своё пиво и чувствовал, как тяжёлый камень на душе понемногу становится легче. Быть среди них, быть частью этого круга, даже молчаливым наблюдателем, было лекарством. Когда Феликс и Лина отправились танцевать, а Рита пошла в дамскую комнату, за столиком остались только Джисон и Сынмин. Наступила удобная пауза. Джисон глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Мини... — начал он, глядя на дно своего бокала. — Мне нужен совет. Сынмин, всё ещё светящийся изнутри, повернулся к нему, взгляд стал внимательным и серьёзным. — Я слушаю, Джиз. Что-то случилось? — Не знаю, как сказать... — Джисон поморщился. — Это звучит... глупо. — Попробуй, — мягко подбодрил парень. И Джисон рассказал всё про курсанта Орлова. Говорил скупо, по-военному, просто констатируя факты, но Сынмин, знавший его лучше всех, читал между строк. — ...и теперь он смотрит на меня как... я не знаю, как потерянный щенок. Или как на... — Джисон не нашёл слов и махнул рукой. Сынмин слушал, не перебивая. Когда Джисон закончил, он долго молчал, вращая свой бокал. — Ясно, — наконец произнёс он. — Сложная ситуация. — Я не знаю, что делать, — признался Джисон. — Я не могу его уволить. не могу перевести. Любые мои действия он воспринимает как... знак внимания. Я в тупике. — Джиз, — Сынмин посмотрел на него прямо. — Ты уверен, что это именно то, о чём ты думаешь? Может, он просто благодарен и не знает, как это выразить? Может, у него нет отца или старшего брата, и он тянется к тебе как к фигуре наставника? Джисон покачал головой. — Нет. Я чувствую, что это что-то другое. Он защищал меня перед майором, рискуя карьерой. Он... он опустошается, когда я уезжаю. Это ненормально, Мини. Это пугает. Сынмин вздохнул. — Да, похоже на болезненную фиксацию. Посттравматическое, возможно, усугублённое твоим... ну, твоей манерой держаться. — Что это значит? — нахмурился Джисон. — Ну, Джиз, посмотри на себя, — мягко улыбнулся Сынмин. — Ты ходячая загадка. Молчаливый, брутальный, умный герой-одиночка, который ни с кем не сходится. Для впечатлительного молодого парня, да ещё спасённого тобой из огня, ты идеальный объект для обожания. Ты для него как персонаж из романтического боевика. Он не видит тебя настоящего. Он видит миф, который сам же и создал. Джисон мрачно выслушал. — И что мне делать с этим мифом? — Разрушать его, — просто сказал Сынмин. — Но аккуратно. Тебе нужно поговорить с ним. Не как начальник с подчинённым, а как старший товарищ. Объяснить, что то, что он чувствует — это благодарность и уважение, и это нормально. Но что между вами нет и не может быть ничего большего. Что у него есть своя жизнь, своя карьера, свои будущие девушки. И что твоя роль в его жизни — это роль инструктора. И только. — Он не поймёт, — мрачно сказал Джисон. — Попробуй. И... Джиз? — Сынмин положил руку ему на плечо. — Может, тебе и правда стоит задуматься? О своей жизни. Ты видишь, мы все движемся вперёд. Феликс с Линой женятся. У нас с Ритой будет ребёнок. А ты... ты всё ещё в плену у прошлого. Может, хватит? Может, пора отпустить его и начать жить своей жизнью? Найти свою девушку? Свою семью? Джисон отвернулся. Слова друга попали в самую точку, в ту самую рану, которую он старался не трогать. — Я не могу, — тихо сказал он. — Пока не найду его. Пока не получу ответы. Я не могу. Сынмин с пониманием кивнул. Он знал, что переубедить Джисона было невозможно. — Тогда хотя бы начни с малого. Поговори с этим мальчиком, ради него самого. Чтобы он не сломал свою жизнь из-за иллюзии. В этот момент вернулись остальные. Напряжённая атмосфера разрядилась. Но совет Сынмина повис в воздухе между ними. Джисон знал, что друг прав. Ему предстоял трудный, крайне неприятный разговор, но иного выхода не было. Они проговорили ещё около часа. Джисон смотрел на счастливые лица друзей, на сияющего Сынмина, на умиротворённую Риту, и в душе впервые за долгое время зародился крошечный, слабый росток надежды. Может, и правда... когда-нибудь... Но потом он вспомнил о своём долге. И росток надежды погас, придавленный грузом прошлого. Вернулся в училище на следующий день. И первым, кого он увидел, выходя из машины, был курсант Орлов. Тот стоял у КПП, словно ждал его. И в глазах вспыхнул такой немой, обожающий свет, что Джисон почувствовал, как сжимается желудок. Разговор предстоял тяжёлый, но его нельзя было откладывать.

***

Воздух в комнате Джисона был густым и неподвижным, пахнущим пылью, старой бумагой и слабым, едва уловимым ароматом его одеколона, ничего лишнего, ничего личного. Комната-клетка: кровать с тугой, как струна, простынёй, письменный стол, заваленный схемами и отчётами, металлический шкаф для формы. Ни одной фотографии, ни одного намёка на жизнь за стенами училища. Это было идеальное отражение внутреннего состояния, стерильная, функциональная пустота. Орлов стоял посреди этой пустоты, стараясь держать выправку, но глаза жадно ловили каждую деталь, каждый крошечный намёк на личную жизнь человека, которого он боготворил. Для него эта комната была святилищем. — Садись, — голос Джисона прозвучал глухо, без привычной уставной металлической нотки. Он указал на жёсткий деревянный стул у стола. Орлов, почтительно кивнув, опустился на край сиденья, выпрямив спину. Руки лежали на коленях, сжатые в кулаки от волнения. Он был уверен, что этот вызов, тот самый знак, которого он так ждал. Наконец-то стена между ними дала трещину. Командир пригласил его к себе, на свою территорию, один на один. Это не могло быть просто так. Джисон медленно прошёлся по комнате, остановившись у окна, спиной к курсанту. Смотрел на плац, где маршировали другие курсанты, и искал в голове слова, которые должны были быть точными, как пуля, и в то же время не убить этого мальчика. Слова, которые советовал Сынмин. — Курсант Орлов, — начал он, всё ещё глядя в окно. — Я вызвал тебя, чтобы обсудить твоё... поведение. — Так точно, товарищ лейтенант! — голос Дмитрия звенел от готовности и преданности. — Я весь во внимание. Джисон обернулся. Лицо было усталым, а в глазах, обычно скрытых под маской безразличия, плескалось что-то сложное и тяжёлое то, что Орлов никогда раньше не видел и с радостью принял за проявление доверия. — Твоё рвение в учёбе... заметно, — Джисон выбрал слово осторожно. — Но твоё личное отношение ко мне выходит за рамки устава и субординации. Это должно прекратиться. Орлов замер. Восторженное выражение не исчезло, а лишь сменилось лёгким недоумением. — Я... я не понимаю, товарищ лейтенант. Я лишь стремлюсь быть достойным вашего доверия. Вашего... внимания. — Внимания? — Джисон сделал шаг вперёд, и его тень накрыла курсанта. — Какого внимания, курсант? Объясни. Дмитрий сглотнул, уверенность пошатнулась, но лишь на мгновение. Он видел не гнев, а проверку. — Я... я восхищаюсь вами, товарищ лейтенант. С того дня... вы не просто спасли мне жизнь. Вы... вы показали мне, каким должен быть настоящий офицер. Сильным. Решительным. Я хочу быть таким, как вы. Я хочу... — он запнулся, краснея, но глаза горели фанатичным огнём, — я хочу быть возле вас. Учиться у вас, не только тактике... а всему. Джисон почувствовал, как холодная волна раздражения смешивается с щемящей жалостью. Сынмин был прав, мальчик жил в мифе. — Орлов, то, что ты чувствуешь — это благодарность и, возможно, уважение. Это нормально, но это — всё. Твоё место среди других курсантов. Моё место быть твоим инструктором и ничего более. Ты должен понять это, ради себя самого. Эти слова прозвучали как отказ. Лицо побледнело, а глаза наполнились обидой и неподдельным страданием. — Почему? — вырвалось у него, голос дрогнул. — Почему вы отталкиваете меня? Я же... я же всё делаю для вас! Я защищаю вас, я учусь лучше всех, я... я думаю о вас постоянно! Разве вы не видите? Разве вам всё равно? Джисон сжал зубы. Собственное беспокойство нарастало, превращаясь в гнев, не на Орлова, а на ситуацию, на свою неспособность её разрешить. — Мне не всё равно, что ты губишь свою карьеру и свою репутацию из-за... — он искал слово, — из-за иллюзии. Ты построил в голове образ, который не имеет ко мне никакого отношения. Я не герой. Я офицер, который выполняет свою работу. И твоя работа учиться. Всё. — Нет! — Вскрикнул Орлов, и это был крик отчаяния. Он вскочил со стула. — Это не иллюзия! Я знаю, что вы ко мне чувствуете! Вы же заботитесь! Вы приходили, когда я был в лазарете! Вы защитили меня от Ершова! Вы... вы просто не можете или не хотите это признать! Джисон понял, что слова бессильны. Стена мифа была непробиваема. Он видел, как курсант дрожит, как юное, наивное лицо искажено болью, и впервые за долгое время почувствовал себя абсолютно беспомощным. Что он может сделать? Приказать? Угрожать? Это лишь усугубит всё. Он вздохнул, пытаясь сбросить напряжение, и повернулся, чтобы снова подойти к окну. Ему нужно было время. Мгновение тишины. Но курсант воспринял этот жест как окончательное отвержение. И тогда в нём что-то надломилось. Месяцы обожания, тоски, надежды и страха вырвались наружу в порыве слепой, отчаянной решимости. Он не мог больше ждать, не мог больше терпеть эту дистанцию. Если слова не работают — нужно действие. Дверь в комнату была прикрыта. — Я докажу вам, — прошептал Орлов, и голос звучал с непривычной, почти безумной твёрдостью. — Я докажу, что это не иллюзия. Джисон, услышав шорох движения, обернулся от окна и увидел, как курсант делает стремительный шаг вперёд. Инстинкт, отточенный годами боёв и тренировок, сработал мгновенно. Левая рука метнулась вперёд, схватив Орлова за предплечье, правая за шиворот куртки. Поворот корпуса, бросок через бедро, чёткий, отработанный до автоматизма приём. Он не хотел причинять боль, лишь нейтрализовать угрозу, обездвижить. Но Орлов, не ожидавший такого, потерял равновесие и рухнул не на голый пол, а на узкую железную кровать. Пружины жалобно взвизгнули. И прежде чем Джисон успел опомниться, понять всю чудовищность ситуации, Дмитрий воспользовался моментом и близостью. Его рука вцепилась в воротник кителя инструктора и потянул. Джисон, потерял равновесие и рухнул вперёд, едва не оказавшись на курсанте. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он увидел расширенные зрачки Дмитрия, его заплаканные глаза, дрожащие губы. И в них не страх, не вызов, а обречённая, безумная мольба, крик души, задыхающейся в собственных иллюзиях. И тогда Дмитрий поцеловал его. Это было дрожащее, влажное, неловкое прикосновение испуганного и безумно отважного мальчика, который бросил в бой всё, что у него было. Последняя попытка достучаться. Для Джисона мир рухнул. Разум, всегда такой ясный и холодный, на мгновение отключился полностью. Но тело…годами жившее в тактильном вакууме, в изоляции, где единственными прикосновениями были рукопожатия сослуживцев, хлопок по плечу Феликса или холодная сталь оружия… тело отозвалось. Волна жара, странная и забытая, прокатилась по жилам. Это не было желанием, не было страстью. Это была пронзительная, до боли острая память о простой человеческой близости. О том, каково это — быть человеком, к которому прикасаются. Губы, годы знавшие лишь вкус железа, пыли и одиночества, на мгновение дрогнули, не отвечая, но и не отвергая. Они просто… позволили этому безумию случиться. В тактильной пустыне это прикосновение, пусть и такое неверное, такое неправильное, было…оазисом. Собственная рука, всё ещё сжимавшая куртку Орлова, непроизвольно разжалась. Ладонь скользнула вверх, к шее курсанта, к линии челюсти. Пальцы коснулись горячей, влажной от слёз кожи. Это было инстинктивно - ответить на прикосновение прикосновением. Он почувствовал, как под пальцами вздрогнуло тело Дмитрия, услышал прерывистый, захлёбывающийся вздох, не страха, а потрясённого, безмерного счастья. — Я… знал… — прошептал Дмитрий, губы, всё ещё прижатые к губам Джисона, дрожали. — Я знал, что вы… чувствуете… Голос курсанта, полный слёз и торжества, стал тем ключом, который повернул замок и выпустил наружу всю накопленную ярость, страх и стыд. Сознание вернулось к Джисону с грохотом обрушившейся стены. «Что я делаю?» Мысль была острой и ясной, как лезвие бритвы. «Что я блять делаю?!» Он дёрнулся назад так резко, что слетел с кровати и отшатнулся к столешнице, едва не опрокинув её. Рука непроизвольно поднялась к губам, стирая следы того поцелуя, того влажного, чужого прикосновения. Ощущение въелось в него, как клеймо. В груди что-то колотилось, дико и беспорядочно, неподдельная паника, смешанная с всепоглощающим чувством вины. Он смотрел на Орлова, который медленно поднимался с кровати, лицо юноши сияло лихорадочным, испуганным, безграничным счастьем. В глазах читалось: «Он ответил. Он прикоснулся ко мне. Я был прав». — Что…что ты наделал? — голос прозвучал хрипло, чужим, сломанным тоном. Он видел Джисона не в позе грозного командира, а сидящим на полу, с растрёпанными волосами, с лицом, искажённым шоком и усталостью. И этот человек был уязвим. Эта уязвимость, странным образом, лишь разожгла в Дмитрии новую волну нежности и желания быть ближе. — Теперь вы поняли? — прошептал Дмитрий, губы дрожали. — Теперь вы видите? Джисон чувствовал, как его тошнит, не от действия, а от чудовищности ситуации. Он переступил грань, которую никогда не должен был переступать, пусть и в самообороне. — Молчи, — прошипел он, и в голосе впервые зазвучала настоящая, неподдельная ярость, замешанная на страхе. — Сиди и не шевелись. Орлов не послушался. Медленно, словно во сне, сполз с кровати и опустился на колени перед сидящим Джисоном. Расстояние между ними составляло не больше полуметра. — Я не хочу причинять вам боль, — тихо сказал Дмитрий, глаза блуждали по лицу лейтенанта, словно пытаясь запечатлеть каждую черту. — Я никогда не хотел. Я просто хочу… быть ближе. Я хочу, чтобы вы перестали прятаться. — Я не прячусь, — сквозь зубы процедил Джисон, отводя взгляд. Тело напряглось, готовое к новому рывку. — Я выполняю свой долг. А ты нарушаешь устав. Встань и выйди, сейчас же. — Нет, — это было не дерзкое неповиновение, а тихое, обречённое упрямство. Дмитрий медленно поднял руку, намереваясь коснуться руки Джисона, лежавшей на колене. Новое вторжение в личное пространство, заставило Джисона среагировать мгновенно. Пальцы сомкнулись на запястье Дмитрия. Боль была резкой и неожиданной. Орлов вскрикнул, но не попытался вырваться. Вместо этого тело обмякло, он позволил Джисону провернуть свою руку за спину, обездвижив его в болезненном, но не калечащем замке. Их тела оказались близко. Спина Дмитрия прижалась к груди Джисона, дыхание сбилось. — Видишь? — Джисон прошептал ему прямо в ухо, голос был низким и опасным. — Это то, к чему ведёт твоё нарушение границ. Ты думал о чём-то возвышенном? О чём-то прекрасном? А получил боль и унижение. Такова цена. Дмитрий зажмурился, но не от боли, а от близости. Голос Джисона, дыхание на своей шее, тепло тела, прижимавшего его спину… Это было мучительно и пьяняще. — Мне… всё равно, — выдохнул он, голос дрожал. — Если это исходит от вас… мне всё равно. — Ты глупец, — голос Джисона сорвался. В нём послышалась не только злость, но и отчаянная усталость. — Ты не понимаешь, что ты разрушаешь. Себя. Меня. Всё. Он почувствовал, как мышцы в захваченной руке Дмитрия вновь расслабились. Парень полностью отдался его власти, прекратил любое сопротивление. Эта покорность была ошеломляющей. Сила хватки Джисона рефлекторно ослабла на долю секунды. И этой доли секунды хватило. Дмитрий, почувствовав послабление, действовал как влюблённый, отчаянный мальчик. Развернулся в ослабевших руках, не пытаясь освободиться, а пытаясь приблизиться. Движения были неуклюжими, порывистыми, лишёнными всякой агрессии, но полными слепого желания. Прежде чем Джисон успел восстановить контроль, Дмитрий оказался не в захвате, а у него на коленях, буквально оседлав бёдра, прижавшись всем телом. Руки обвились вокруг шеи Джисона, не сдавливая, а просто держась, цепко, как плющ. — Отстань! — рыкнул Джисон, пытаясь оттолкнуть, схватить за плечи, сбросить с себя. Но Дмитрий был невесомым и в то же время невероятно тяжёлым. Он впился в него, лицо было зарыто в шею Джисона, горячее, прерывистое дыхание обжигало кожу. — Не могу… — был сдавленный, полный слёз шёпот прямо у его уха. — Не могу без вас… Вы… вы единственное, что у меня есть… Джисон пытался бороться. Руки упёрлись в грудь курсанта, пытаясь отодвинуть эту живую, дышащую, требующую плоть. Но каждое движение, каждое усилие заставляло их тела тереться друг о друга сквозь тонкую ткань форм. Каждый сдавленный вздох Дмитрия, каждое содрогающееся движение отзывалось в нем самом странным, забытым эхом. — Прекрати… — голос уже не был приказом. Это был хриплый, почти молящий стон. Сила, железная воля, всегда бывшие опорой, таяли с каждым мгновением этой чудовищной близости. Он был так чертовски одинок все эти годы. А этот мальчик… предлагал ему нечто, пусть искажённое, пусть неправильное, но живое. Дмитрий, почувствовав, что сопротивление ослабевает, приподнял голову. Лицо было залито слезами, губы распухли, но глаза горели невероятной, почти святой надеждой. — Пожалуйста… — прошептал он, и это одно слово вместило в себя всю юную, искалеченную душу. — Пожалуйста, Джисон… Он снова наклонился, медленно, давая время оттолкнуть себя. Губы снова потянулись к губам лейтенанта. Джисон замер. Время растянулось, стало вязким и густым. Разум кричал, протестовал, требовал немедленно прекратить это безумие, но тело предало. Когда губы юноши снова коснулись его, Джисон… позволил этому случиться. Веки сомкнулись, в темноте за ними рушился весь мир — долг, честь, прошлое, будущее. Оставалось только  тепло чужого дыхания, солёный вкус чужих слёз на своих губах, тяжесть чужого, но такого живого тела на своих бёдрах. Он не обнимал его. Руки всё ещё лежали на груди Дмитрия, но они больше не отталкивали. Пальцы непроизвольно сжали ткань куртки. Это длилось вечность или одно мгновение. Потом губы Дмитрия оторвались от его. Он тяжело дышал, прижимаясь лбом ко лбу Джисона. — Спасибо, — выдохнул он. Эти слова вонзились в Джисона, как нож. Он резко отклонился назад, ударившись головой о край стола. Боль пронзила череп, но она была желанной. Она вернула в реальность. — Всё, — голос был пустым и безжизненным. — Всё кончено. Убирайся. Дмитрий смотрел на него с растерянным счастьем, не понимая. — Но… — Я сказал, убирайся! — это был уже не шёпот, а оглушительный рёв, от которого задрожали стены. В нём была вся накопленная ярость, весь стыд, весь ужас от собственной слабости. Орлов вздрогнул и послушно, как автомат, поднялся с его коленей. Он стоял, беспомощный и потерянный, глядя на Джисона, который сидел на полу, сгорбившись, с лицом, спрятанным в руках. — Товарищ лейтенант… — попытался он снова. — Молчать. Выйди сейчас же. И на этот раз в тоне не осталось ничего, кроме ледяного, бесповоротного приказа. Дмитрий, сражённый, попятился к двери, вышел, тихо прикрыв её за собой. Джисон сидел на холодном полу, не двигаясь, пока не затихли шаги в коридоре. Потом он медленно поднялся. Тело болело, на губах всё ещё горело прикосновение. Он подошёл к умывальнику и включил ледяную воду, смывая с лица следы слёз, своих или чужих, он уже не понимал. На следующее утро, едва занялся рассвет, старший лейтенант Хан подал рапорт на имя начальника училища. В нём он, не вдаваясь в подробности, ссылаясь на «оперативную необходимость и целесообразность учебного процесса», ходатайствовал о немедленном переводе курсанта Дмитрия Орлова в другую учебную авиационную часть, расположенную за тысячу километров от Краснодара. Рапорт был удовлетворён в тот же день. Перевод оформлен в срочном порядке. Что произошло в ту ночь после ухода Дмитрия, осталось тайной за семью печатями. Давал ли Джисон ему то, в чём тот так отчаянно нуждался, вновь поддавшись мимолётной слабости и жажде тепла? Или так и просидел до утра на полу, в одиночестве, сжимая в кулаках память о том поцелуе и о весе парня на своих бёдрах? Он и сам не мог дать ответ. Но держать его при себе, видеть каждый день этот взгляд, полный обожания и теперь уже знающей надежды, он больше не мог. Это была слабость. А слабость в его мире была смертным приговором.