Между нами тишина

Каждое слово друга вбивало новый гвоздь в крышку гроба их общего прошлого, которое Минхо так тщательно хоронил годами. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, как стены, дают трещины под напором этой ужасающей, неопровержимой правды. Вся его жизнь оказалась сконструированной ложью. И в этой слабости, он почти был готов услышать Джисона. Почти был готов позволить тому старому, затоптанному мальчику внутри поднять голову и закричать, но потом Джисон, с его прямолинейной, солдатской верой в справедливость, произнёс роковые слова. «Давай соберём на него доказательства! Мир для Минхо не просто остановился. Он схлопнулся. Сжался в одну крошечную, невыносимо яркую точку — эти слова. «Выступить в суде». «Посадить». «Щёлк» Что-то внутри него сработало, как предохранитель, перегорая от чудовищного перенапряжения. Сирена тревоги, вшитая в самое нутро психики годами страха, боли и абсолютной власти Криса. Весь прогресс, вся размягчённость, вся боль от услышанного испарились, как капли воды на раскалённой плите. Сознание залила ледяная волна абсолютной ярости. Но не к Крису, к этому… этому «идиоту», который стоял перед ним с глазами, полными наивной, самоубийственной веры в закон. Рука взметнулась в воздух сама по себе. «Шлёпок» Но было уже поздно.. И для Минхо это было равноценно смертному приговору, уже подписанному и приведённому в исполнение. Он видел будущее, пыточную камеру, глаза Криса, полные холодного разочарования, и свою собственную смерть, медленную и мучительную. И смерть этого дурака, который осмелился его любить. Этот страх был сильнее любой любви, сильнее любой ностальгии, сильнее самого себя. Лицо выхолодилось, дрожь прекратилась. Он выпрямился, и взгляд, всего секунду назад полный слёз и паники, стал пустым и отстранённым. Взглядом «Переводчика». — Нет, — произнёс он тихо, но с ледяной чёткостью. — Ты не понял. Ты не понял ничего. Ты пришёл сюда не спасать. Ты пришёл сдать нас, чтобы спасти свою совесть. Ты угроза. Ты предатель. Джисон замер, поражённый этой внезапной трансформацией. — Минхо… что? Нет, я же… — Молчи, — Минхо перебил, и в голосе зазвучала привычная властная нотка, выученная у Криса. — Ты сказал всё, что мне нужно было услышать. — Он искажённо улыбнулся. — И ты думал, я поверю, что это из любви? Это из мести. За то, что я когда-то был счастлив без тебя. Это была чудовищная, извращённая ложь, но он вложил в неё всю силу своего отчаяния и страха. Он должен был заставить Джисона уйти. Это был единственный способ…спасти его от немедленной расправы. Но Джисон, оглушённый ударом и этой внезапной жестокостью, не видел подтекста. Он видел только ледяную маску и слышал ненависть. — Нет… — прошептал он, и в голосе впервые прозвучала неуверенность. — Минхо, это же я… — Я знаю, кто ты, — голос Минхо стал ещё холоднее. — Тот, кто бросил меня тогда. И тот, кто хочет добить сейчас. Уходи. Пока я не позвал охрану. Он повернулся к нему спиной, демонстративно показывая, что разговор окончен. Сердце бешено колотилось, кричало от боли, но он заставил его замолчать. Должен был играть свою роль до конца. Джисон стоял, парализованный, видел спину друга. И собственная надежда, так ярко вспыхнувшая несколько минут назад, угасала, оставляя после себя пепелище и леденящий холод. Он не видел, как пальцы Минхо, сжатые в кулаки, белели от напряжения. Не видел, как по спине пробежала судорога подавленных рыданий. Видел только предательство, сначала молчаливое, много лет назад, а теперь озвученное. Он медленно, как во сне, развернулся и пошёл к выходу. Шаги были неуверенными, спотыкающимися. Он не оглядывался. Минхо слушал, как шаги затихают в прихожей, как щёлкнул замок, как на улице завёлся мотор, и машина тронулась с места. Только тогда он рухнул на колени, упёршись лбом в холодный паркет. Беззвучные, сухие рыдания выворачивали изнутри. Он только что оттолкнул единственного человека, который пришёл за ним по зову сердца. Он назвал его предателем, чтобы спасти. Он был уверен, что это конец. Что Джисон, оскорблённый, униженный, испуганный, уедет и больше никогда не вернётся. Он ошибался.

***

Прошло меньше часа. Минхо всё ещё сидел на полу в гостиной, обхватив голову руками, пытаясь загнать обратно в темницу всех вырвавшихся на свободу демонов. В квартире царила гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым звуком собственного дыхания. Внезапно личный телефон, лежавший на столе, издал тихий сигнал. Сигнал тревоги от системы безопасности периметра коттеджа. Лёд пробежал по спине, Крис никогда не звонил просто так. Это значило, что произошло что-то, требующее его немедленного внимания, что-то, связанное с безопасностью. Сердце упало. Неужели Джисон? Неужели он, глупец, поехал туда? С дрожащими руками он схватил телефон и перезвонил Артему. Тот ответил мгновенно. — Ли Минхо. Говорите. — Что случилось? — голос звучал хрипло. Короткая пауза. — Мы задержали нарушителя в буферной зоне. Он пытался проникнуть на территорию. — Голос Артема был ровным, но Минхо уловил в нём лёгкое, едва заметное напряжение. — Кто? — выдохнул он, уже зная ответ. — Вы сами знаете кто. У него при себе был… — Артем сделал едва заметную паузу, — …диктофон. И фотографии старой даты. Ваши общие. Мир поплыл перед глазами. Безумный, самоубийственный глупец. — Как он? — с трудом выдавил Минхо. — Жив, в сознании. Оказал сопротивление, но ничего серьёзного. — Артем говорил сухим, докладным тоном. — Ждём указаний. Обычный протокол или…особый? «Особый протокол» означал ликвидацию на месте без лишних вопросов. — Ничего не предпринимайте! — голос Минхо сорвался на крик. Он тут же взял себя в руки, но паника была очевидна. — Я…я буду там. Лично. Это… это моя ответственность. — Так точно, — ответил Артем без тени удивления. — Машина уже выехала за вами.

***

Час спустя чёрный внедорожник мчался по вечерней трассе, ведущей из Москвы в закрытый посёлок. Минхо сидел на заднем сиденье, глядя в тёмное стекло на мелькающие огни. Он чувствовал себя марионеткой, куклой, которую везут на очередное представление, где она должна будет сыграть самую страшную роль в своей жизни. Он думал о Джисоне. О его наивной вере. И о том, что он, своими руками, подписал ему приговор. Машина плавно въехала в ворота посёлка, бесшумно проплыла по пустынным улицам и остановилась у неприметного здания из тёмного стекла и бетона, замаскированного под хозяйственный блок. На самом деле это был один из многочисленных «клубов» Криса, место для переговоров, решения проблем и «утилизации» неугодных. Дверь открыл Артем. — Он внутри. В красной комнате. Минхо кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и прошёл внутрь. Холодный, кондиционированный воздух пахнет слабым, едва уловимым запахом хлорки, перебивающим что-то другое, более металлическое. Дверь в «красную комнату» была массивной, звуконепроницаемой. Два охранника по бокам молча отступили, пропуская его. Комната была просторной, аскетично обставленной. В центре на металлическом стуле сидел Джисон, руки были заломлены за спину и пристёгнуты наручниками к спинке стула. Лицо было разбито, из рассечённой брови сочилась кровь, один глаз заплыл, но он был в сознании. И его взгляд, полный боли, стыда и немого вопроса, был прикован к Минхо. Напротив него, откинувшись в кресле из красной кожи, как на троне, сидел Крис. Он был безупречен в тёмном костюме, лицо выражало лишь лёгкую, скучающую заинтересованность, как у учёного, наблюдающего за интересным экспериментом. Но в глубине холодных глаз плясали весёлые, хищные огоньки. Он наслаждался моментом. — А вот и наш ценитель прекрасного, — произнёс Крис, не меняя позы. Голос был мягким, почти ласковым, и от этого ещё более страшным. — Подходи, Минхо, не стесняйся. Твой…старый друг явно хотел тебя видеть. Так сильно, что решил нанести нам неожиданный визит. Минхо заставил себя сделать несколько шагов вперёд. Он смотрел только на Криса, как солдат на командира, ожидая приказа. — Мне доложили, — сказал он, и голос прозвучал ровно, без единой эмоции. — И что же ты на это скажешь? — Крис поднял бровь. — Ты впустил его в наше убежище, дал ему ложную надежду. И вот…к чему это привело. Он не просто нарушил границы. Он нёс в себе идею. Очень опасную идею. — Он медленно встал и подошёл к Джисону. — Правда, солдат? Идею о том, что можно что-то изменить. Что можно что-то отнять у меня. Джисон молчал, стиснув зубы. Он смотрел на Минхо, пытаясь поймать его взгляд, но тот упорно смотрел в пол. Крис мягко, почти нежно, провёл пальцем по окровавленной щеке Джисона. — Смотри-ка, — прошептал он. — Живой. Дышит. Дерётся. Любит. Ненавидит. Верит в справедливость. Как трогательно. Как по-детски. Он развернулся и снова сел в кресло, развалившись, как хищник, удовлетворённый охотой. — Знаешь, в чём твоя главная ошибка? — спросил он, обращаясь уже непосредственно к Джисону. — Ты думаешь, что это игра в одни ворота. Что ты рыцарь на белом коне, а я злой дракон. Но реальность куда прозаичнее. Ты пешка. Временная, срочная, расходный материал. Солдат своей страны. А я… — он широко раскинул руки, — …я сила природы. Я тень, которая падает на ваши указы и приказы. Я тот, кто пишет правила, по которым вы все живёте, сами того не зная. Ты можешь прийти сюда со своим пистолетом и своей верой, но твой генерал, твой президент, ФСБ… они все в долгу у меня. Они все едят из моей руки. Ты хочешь меня посадить? Милый мой, тюрьма — это то, что я построил для таких, как ты. Его слова падали, как тяжёлые камни, не оставляя места для сомнений. Это не было бахвальством. — Ты говоришь о душе Минхо, — продолжил Крис, и голос приобрёл ядовитые, шипящие нотки. — О том, что я её украл, сломал. Но ты не задал себе главный вопрос: а была ли она у него до меня? Был ли у него шанс? Его отец продал бы его за бутылку водки. Его друг, ты, бросил его ради карьеры. Я дал ему всё. А что дал ему ты? Слезы? Обещания? Воспоминания о нищете и унижениях? Джисон попытался вырваться, наручники звякнули о металл. — Он был ребёнком! — хрипло выкрикнул он. — Я был ребёнком! Я не бросил его! Меня забрали! Я писал! Искал! — Нужно было искать быстрее, — холодно парировал Крис. — Нужно было быть в нужное время в нужном месте, и ты опоздал. Его душа…уже давно моя. Она привыкла к роскоши. Она не захочет назад, в твой убогий, нищий мир. Правда, Минхо? Парень стоял, не двигаясь. Он чувствовал, как каждый нерв в теле кричит от боли. Он видел лицо Джисона, искажённое болью и отчаянием. Он слышал слова Криса, каждое из которых было уродливой, чудовищной, но правдой. Джисон перевёл взгляд на Минхо. Он понял, что Криса не переубедить. Единственный шанс обратиться напрямую к тому, кто где-то там, под этой ледяной коркой, всё ещё должен оставаться. — Минхо… — голос сорвался, стал умоляющим, разбитым. — Послушай меня. Просто послушай. Я…я знаю, что опоздал. Знаю, что виноват. Я должен был бороться тогда. Должен был забрать тебя с собой, чего бы это ни стоило. Но я был мальчишкой. Я боялся. Я..я думал, что у меня ещё будет время. Он замолк, сглотнув ком в горле. Слёзы, смешиваясь с кровью, текли по лицу. — Все эти годы…я не сдавался. Я искал тебя каждый день, каждую ночь. Мне снилось, что ты зовёшь меня. Что ты просишь о помощи. И я просыпался с таким чувством вины… — он закашлялся. — Я стал военным не ради карьеры. Я стал им, потому что думал, что у меня будет доступ… чтобы найти тебя. Это была единственная мысль, которая меня двигала. — Помнишь тот вечер? — вдруг прошептал Джисон, и голос стал тихим, ночным, каким он был много лет назад. — Перед моим отъездом? Мы сидели на твоём подоконнике, болтали о чём-то глупом, смотрели на звёзды… И ты хотел мне что-то сказать, что-то важное. Ты так странно на меня смотрел…а потом из соседней квартиры закричал ребёнок, и ты замолчал. Так и не сказав.. Минхо медленно поднял глаза. Он помнил тот вечер. Помнил, как билось его сердце, как он собрался с духом, чтобы сказать… чтобы сказать… — Я тоже хотел тебе что-то сказать, — продолжил Джисон, и слова прозвучали как самый страшный и самый прекрасный приговор. — Я хотел сказать, что люблю тебя. Что не хочу уезжать. Что боюсь оставлять тебя одного с ними, но я струсил. Подумал, что ты меня пошлёшь, посмеёшься надо мной… — он с силой дёрнул наручники, и металл впился ему в запястья. — Я любил тебя, Минхо. Всегда. Не как друга, как…как самого близкого человека. И это убивало меня все эти годы. Мысль, что я мог тебя спасти, но не сделал этого из-за своего страха. В комнате повисла оглушительная тишина, даже Крис перестал улыбаться. Он наблюдал, как на лице его мальчика происходит борьба. Минхо смотрел на Джисона. Он видел его любовь, ту, о которой мечтал и которой так боялся. Оказывается, она была взаимной, он был не один в своих чувствах. Всё можно было бы изменить. Всё можно было бы исправить. И в этот миг что-то внутри него окончательно сломалось. Нечто важное, что держало его все эти годы, умерло. Потому что он знал, сейчас, здесь, после всего, что он сделал, после всей лжи и предательства, эта любовь уже ничего не могла изменить. Она была лишь самым горьким, самым жестоким напоминанием о том, что они потеряли. Крис видел, как Минхо качнулся, как в его глазах погас последний огонёк. Он медленно поднялся с кресла. Лицо стало холодным, безжалостным. Шоу окончено. — Трогательно, — произнёс он ледяным толом. — История о несчастной любви. Жаль, что у неё такой печальный конец. Он неспеша достал из-под пиджака пистолет с глушителем, щёлкнул предохранителем. — Прощай, солдат, — мягко сказал Крис, направляя ствол на лоб Джисона. — Твоё время вышло. Джисон закрыл глаза, он не боялся смерти. Чувствовал лишь бесконечную, всепоглощающую грусть за того мальчика, которого он так и не смог спасти. Но выстрела не последовало. Вместо этого произошло нечто, что заставило Криса замереть с удивлённым, почти оскорблённым выражением лица. Минхо встал между ним и Джисоном. Встал грудью к пистолету, заслонив собой друга. И смотрел на Криса, в его глазах, наконец-то, не было ни льда, ни страха, ни ненависти. Только бесконечная, всепрощающая печаль и что-то ещё… что-то похожее на прощание. — Отойди, — прозвучал голос Криса. В нём впервые зазвучала опасная, шипящая нотка. — Это не твоё дело. — Нет, — тихо, но очень чётко сказал Минхо. В нём была странная, неестественная умиротворённость человека, принявшего окончательное решение. — Это моё дело. Он пришёл за мной и если ты хочешь его убить…тебе придётся убить сначала меня. Смотрел в глаза своему богу, своему тюремщику, своей судьбе. — Я не позволю тебе его убить, Крис. Он всё, что у меня осталось от той жизни, от того человека, которым я был. Если ты убьёшь его…ты убьёшь и последнюю часть меня. И тогда… зачем я тебе буду нужен? Красивая, пустая кукла? Крис замер. Пистолет в руке дрогнул. В глазах мелькнула растерянность. Он, всегда всё контролирующий, всегда на десять шагов впереди всех, не был готов к этому. Не был готов к тому, что его самое совершенное творение взбунтуется не из-за страха за свою жизнь, а из-за какой-то сентиментальной ерунды. Крис смотрел на него, и лицо искажала гримаса ярости и... чего-то ещё, похожего на боль. Он видел, как его совершенный механизм, ломается у него на глазах. И ломает его не сила, не жестокость, а эта дурацкая, никчёмная, детская любовь. — Ты предаёшь меня? — прошипел он. — Из-за этого... этого никчемного куска мяса? После всего, что я для тебя сделал? — Я не предаю тебя, — покачал головой Минхо. — Я... я просто не могу больше. Я не могу смотреть, как ты убиваешь его за то... за то, что он любил меня. Когда ты... когда ты никогда даже не говорил мне этого. Последняя фраза прозвучала как детский упрёк и от этого она была в тысячу раз страшнее любого вызова. В глазах Минхо, которые всего минуту назад были полны покорности и страха, теперь читалось что-то иное. Жалость к этому связанному дураку и... отчуждение от него, Криса. Он проиграл какой-то детской песенке и воспоминаниям о подоконнике. Вся его мощь, империя, железная воля оказались бессильны перед этим. Медленно, почти неестественно, Крис опустил пистолет. Глушитель упёрся в его бедро. Тихий щелчок предохранителя прозвучал как приговор всему, что было до этого момента. — Подойди ко мне, — голос потерял свой стальной, командирский тембр. Он звучал устало, глухо, почти бесцветно. Минхо замер, не двигаясь с места. Инстинкт кричал не подчиняться, что это ловушка, что его ждёт немедленная расправа. — Я сказал, подойди, — повторил Крис, не повышая голоса, но в интонации проскользнула знакомая, леденящая душу нотка. Та, что не допускала неповиновения. Минхо заставил себя сделать шаг, потом ещё один. Ноги были ватными, сердце колотилось так, что отдавалось болью в висках. Остановился в паре шагов от него, не в силах приблизиться ближе. Крис смерил его взглядом, полным какого-то нового, незнакомого Минхо отвращения. — Ближе. Я не укушу. Уже, — он искажённо улыбнулся. Минхо подошёл почти вплотную. Почувствовал знакомый запах дорогого парфюма, смешанный с лекарственной мазью и слабым, но неуловимым запахом крови. Крис медленно, почти нежно, обхватил его за затылок и притянул к себе так, что губы оказались у самого уха Минхо. Дыхание было горячим и прерывистым. — Ты знаешь, что я делаю с предателями, Минхо? — он начал шептать, и его шёпот был страшнее любого крика. — Ты думаешь, я их просто убиваю? Нет. Это слишком милостиво, слишком просто. Я их ломаю, медленно, по кусочкам. Сначала нахожу то, что они любят больше всего. Мать. Сестру. Собаку. Ребёнка. И я заставляю их смотреть, как тот умирает, как тот мучается. А потом... потом я берусь за них самих. Я использую такие методы, что сама мысль о предательстве будет вызывать у них рвотный рефлекс до конца их жалких дней. Их душа умрёт задолго до тела. Минхо зажмурился, по лицу ручьями текли слезы. Он трясся мелкой, неконтролируемой дрожью, как осиновый лист на ветру. Он знал, что Крис не блефует, потому что видел результаты его «работы». И теперь он представлял это всё применительно к Джисону, к себе. — Я... я не предатель... — выдохнул он, сам не веря в свои слова. — Молчи, — Крис вцепился пальцами в его волосы, причиняя боль. — Я всё для тебя построил. Я вытащил тебя из той помойки, сделал из тебя человека. Я дал тебе смысл, силу, красоту. И ты...ты выбираешь «это»? Этого жалкого солдатика с соплями и детскими сказками о любви? Он отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. Взгляд был пустым и бездонным, как космос. — Я не ожидал удара в спину именно от тебя, Минхо. Никто не мог меня ранить, кроме тебя. И ты знаешь это. Ты воспользовался этим. — Прости... — прошептал Минхо, и это было всё, что он мог выжать из своего пересохшего горла. — Прощение? — Крис хмыкнул, и в глазах вспыхнули те самые, весёлые, хищные огоньки, но на этот раз в них не было радости. Была лишь бесконечная, всепоглощающая горечь. — Нет, мой мальчик. Прощения не будет. Есть только расплата. Он снова поднял пистолет и не стал целиться в Джисона. Приставил холодный круглый дул глушителя к виску Минхо. Парень застыл. Мир сузился до этой точки ледяного металла на своей коже. Он слышал сдавленный стон Джисона, но не видел его. Видел только глаза Криса, в которых он искал спасение всю свою жизнь. И теперь эти глаза выносили ему смертный приговор. — Я не позволю тебе уйти к нему, — тихо, почти ласково прошептал Крис, глядя прямо в душу. — Я не позволю тебе жить с этим предательством внутри. И я не смогу жить с мыслью, что ты где-то там, с ним, что ты...его. Я не обязан радоваться твоему счастью с кем-то другим. Если уж не суждено быть счастливым мне... Он наклонился ближе, губы почти касались губ Минхо. — Если не достанешься мне, то не доставайся никому, — он выдохнул эти слова как последнюю истину. И поцеловал его. Горький, солёный от слез, бесконечно жестокий и бесконечно прощающийся поцелуй. Минхо почувствовал, как палец Криса нажимает на спусковой крючок. Он закрыл глаза, готовясь к тьме, к пустоте, к заслуженному забвению. Выстрел грохнул оглушительно, громко, разрывая звуконепроницаемую тишину «красной комнаты». Но боли не последовало. Только горячие брызги ударили Минхо по лицу. Он открыл глаза. Крис стоял перед ним с широко раскрытыми от изумления глазами. Идеальный костюм на груди быстро пропитывался алым пятном, растекающимся по белой рубашке. Пистолет выпал из ослабевшей руки и с глухим стуком упал на пол. И медленно, как будто не веря, посмотрел на свою грудь, потом перевёл взгляд за спину. В дверном проёме, в классической стойке с двумя руками, обхватывающими пистолет, стоял Артем. Дым тонкой струйкой вился из ствола. Его лицо было абсолютно спокойным, но в глазах бушевала целая буря. Он видел, как его хозяин, в слепой ярости и отчаянии готов уничтожить самое ценное, что у него было. И он не позволил ему этого сделать. Он выбрал сторону. И этот выбор стоил ему всего. Крис качнулся и медленно, почти грациозно, начал падать. Не рухнул, а именно опустился, как подкошенный великан. Минхо бросился вперёд, подхватив его, не давая удариться о холодный пол. Они вместе опустились на колени. Крис был тяжёлым, тело быстро обмякло, теряя жизнь. — Нет... нет... нет... — бормотал Минхо, зажимая ладонью страшную рану на груди, пытаясь остановить поток крови, который сочился сквозь пальцы, горячий и липкий. — Крис... держись... пожалуйста... Старший смотрел на него. Глаза, ещё секунду назад полные ледяной ярости, теперь стали просто...уставшими, глубокими. В них не было ни злобы, ни удивления на Артема. Было лишь осознание и странное, невыносимое понимание. Он пытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, кровавый пузырь. — Не говори... не надо... — рыдал Минхо, прижимая его голову к своей груди, гладя волосы, щеки, с которых он стирал кровь и собственные слезы. — Врачи... сейчас приедут врачи... всё будет хорошо... я обещаю... я обещаю... Но он знал, что врачи не успеют. Рана была смертельной. Это был выстрел, точный, Артем не целился чтобы ранить. Перед глазами, словно на киноплёнке, замелькали кадры их общей жизни. Первая встреча у гаража в Казахстане, когда молодой, дерзкий Крис в замасленной куртке предложил ему «подзаработать». Их беспечная, бродяжья жизнь на студии, пахнущая краской, бензином и жареной картошкой. Бесконечные скитания по вахтам и деревням, ночные разговоры у костра, когда Крис рассказывал ему о своём великом будущем, о империи, которую он построит, и Минхо верил ему, потому что в глазах горел такой огонь, что невозможно было не верить. Починка старой «Сильвии», первой машины, и безудержная, пьянящая радость, когда мотор наконец заурчал. Те моменты небольших, но таких ценных радостей, первая крупная сумма, купленный на двоих арбуз, первая поездка в Москву... И что же он видит сейчас? Как тот самый человек лежит у него на руках и проживает свои последние минуты на холодном, бездушном полу собственной тюрьмы. Губы синели, дыхание становилось всё реже и хрипче. — Я не хотел... — плакал Минхо, прижимаясь лбом к его лбу. — Я никогда не хотел этого... прости меня... прости... не уходи... не оставляй меня одного... я не смогу... Крис смотрел на него своими уже потухающими, но всё ещё невероятно глубокими глазами. В них не было упрёка, была лишь бесконечная усталость и... что-то похожее на сожаление. Он слабо пошевелил рукой, пытаясь дотянуться до его лица. Минхо поймал холодеющие пальцы и прижал к своей щеке. — Всё... хорошо... — прохрипел Крис, и это было последнее, что он сказал. Взгляд стал невидящим, устремлённым куда-то в потолок, в несуществующие звёзды его личного ада, который он построил и в котором правил до самого конца. Минхо почувствовал, как тело в руках окончательно обмякло, как ушло последнее напряжение. Тишина. Он закричал, беззвучно, разрываясь изнутри. Тряс его, гладил по лицу, умолял проснуться, дышал в рот, пытаясь вернуть обратно, вдохнуть в него жизнь, но было поздно.  Осторожно, с невероятной нежностью, он собрал пальцами слёзы, скопившиеся в уголках уже закрытых глаз Криса. Наклонился и оставил на его ещё слегка тёплых губах последний поцелуй. Солёный от слёз, горький от осознания необратимости, прощальный. Тело Криса всё ещё было тёплым, но это была самая жестокая ложь, которую мог подсунуть ему мир. Теплота кожи, мягкость дорогой шерсти костюма под пальцами, всё это кричало о жизни, но она уже ушла. Она утекала сквозь его пальцы, зажимающие роковую рану на груди, алая и липкая, пропитавшая белоснежную рубашку. Он не слышал, как Артем опустил пистолет, не видел, как тот стоял в дверном проёме, с каменным, опустошённым лицом человека, переступившего через свою вселенную и не нашедшего ничего по ту сторону. Не замечал Джисона, который, освобождённый от наручников, поднялся на дрожащих ногах, избитое лицо искажено было не болью, а шоком и состраданием. Весь мир для Минхо умер. Остался только он и Крис. — Крис... просыпайся... пожалуйста... просыпайся... — он бормотал, прижимаясь губами к уже холодеющему лбу, к векам, которые больше не дрогнут от раздражения. — Всё хорошо... всё хорошо... я здесь... я с тобой... всё будет хорошо... Это были их кодовые фразы, которые Крис говорил ему после ночных кошмаров, после особенно жёстких «уроков», после моментов, когда Минхо, тогда ещё мальчик, разбивался в прах. Фразы, которые сам Минхо шептал Крису в минуты боли, после ранения, в те редкие мгновения, когда тот позволял себе быть слабым. Теперь они звучали как страшное, бессмысленное заклинание, которое не могло воскресить мёртвого. Слёзы текли по лицу ручьями, смешиваясь с кровью на щеке Криса, смывая её, оставляя чистую, бледную, невероятно уставшую кожу. Он рыдал так, как не рыдал никогда, беззвучно, содрогаясь всем телом, с выворачивающей наизнанку тоской, от которой трещали рёбра и слепла душа. — Я виноват. Это я. Это всё я. Мысли бились в черепной коробке, острые и раскалённые, как осколки. «Если бы я не пошёл в ту квартиру. Если бы не позволил себе дрогнуть. Если бы не слушал эти сказки о любви. Если бы остался сильным, как он учил. Верным, как он требовал. Он был бы жив. Он бы сидел сейчас в своём кресле, и строил бы планы на свою империю. А я стоял бы за его спиной. И это было бы правильно. Это было бы единственно верно. Я предал своими мыслями. Своей слабостью. Своей тайной надеждой на что-то другое. Я убил его своими руками». Он чувствовал чужое, осторожное прикосновение на своём плече. Дёрнулся, как от удара током, и инстинктивно, с животным рычанием, прикрыл собой тело Криса, вжавшись в него, пытаясь стать щитом даже от этого, от призрака, который он сам и призвал. — Минхо... — это был голос Джисона, сломанный, полный сострадания и ужаса. — Минхо, отпусти его. Его уже нет. Пожалуйста. Дай мне тебе помочь. Дай нам... — НЕТ! — крик вырвался из самого нутра, рваный, сиплый, нечеловеческий. — Не подходи! Не смей трогать! Не смей смотреть! УЙДИ! Он оскалился на Джисона, как загнанный зверь, прикрывая своим телом своего мёртвого повелителя. В глазах, красных от слёз, не было ни узнавания, ни разума, только чистая, незамутнённая ярость отчаяния и команда, вбитая в подкорку: Охранять. Защищать. Принадлежать. Джисон отпрянул, поражённый этой болью. То, что сидело на коленях в луже крови, прижимая к себе труп тирана, было кем-то другим, рабом, который умер вместе со своим господином, но чьё тело ещё дёргалось и страдало. Артем, молча наблюдавший за этой сценой, сделал едва заметный жест Джисону — отступи. Он понимал слишком хорошо. Это была не любовь и не привязанность. Это была экзистенциальная катастрофа. Земля ушла из-под ног, и падение было бесконечным. Минхо не видел их больше, снова склонился над Крисом, рыдания стали тише, но глубже, пронзительнее. Он гладил его волосы, поправлял съехавший набок галстук, пытался стереть пальцами запёкшуюся кровь в уголке его губ. — Прости... — он шептал, снова и снова, целуя его холодные пальцы. — Прости меня... Я не хотел... Я никогда не хотел... Я не предавал... Я люблю тебя... Я только тебя... Только тебя... Он говорил это мёртвому человеку, тому, кто никогда не говорил ему этих слов в ответ. Кто заменял ими владение, контроль, собственность, но для Минхо это была единственная известная ему форма любви. Извращённая, ядовитая, но всё, что у него было и теперь её отняли. Вырвали с корнем, с мясом, оставив на его месте дыру, в которую проваливалось всё. Прошёл час. Может, два. Временные рамки расплылись, потеряли смысл. Охранники, осторожно заглянувшие в дверь по знаку Артема, так же молча отступили. Мир сузился до этого помещения, до этих двух фигур. Минхо всё сидел, согнувшись в три погибели, почти склонившись над телом Криса, как скорбящий ангел над гробницей. Измазанное в крови и слезах лицо опухло, глаза заплыли и горели адским огнём, голова раскалывалась от напряжения и невыплаканных, вечных слёз. В горле стоял ком, мешающий дышать, каждый вздох давался с хриплым, свистящим звуком. Он помнил, как Крис учил его всему, как драться, как говорить, как одеваться, как читать людей. Жестоко? Да. Унизительно? Часто. Но это было внимание. Это была забота в том единственном виде, в каком Крис умел её проявлять. Он вылепил из грязного, затравленного ребёнка безупречное оружие, произведение искусства. Он дал ему силу, власть, красоту. Он дал ему смысл. А что я дал ему взамен? — бичевал себя Минхо. — Сомнения? Измену? Смерть? Вспоминал их первую крупную сделку, и как Крис, с сияющими глазами, вручил ему первый дорогой подарок, те самые часы, что теперь были сломаны и залиты кровью. Помнил, как они вдвоём чинили свою первую общую машину, и Крис, измазанный в масле, смеялся своим редким, по-настоящему свободным смехом. Помнил, как делили одну банку тушёнки на двоих, потому что денег не было, но будущее виделось бескрайним и светлым. Он помнил и другое. Боль. Унижения. Леденящий душу страх, когда видел холодную ярость в глазах Криса. Но даже эта боль была частью их связи. Она доказывала, что он существует, что он важен, что его действия имеют последствия. Это был уродливый, чудовищный симбиоз, но он был ВСЕМ, что Минхо знал. Не стало оси, вокруг которой вращалась вся его вселенная. Он был свободен. Свобода оказалась ледяной, безвоздушной пустотой, вакуумом, разрывающим душу на части. Наступило утро. В звуконепроницаемую комнату стали пробиваться первые, слабые лучи света, бесстрастно освещая картину разрушения. Дверь открылась. Вошли люди, не охранники, а те, кого Артем, взявший на себя бремя командования, вызвал для «утилизации». Пришли слуги, те, кто готовил кофе, гладил костюмы, мыли полы. Их лица были бледны, полны страха и подобострастия даже перед лицом смерти хозяина. С ними был гроб, дорогой, из тёмного, полированного дерева, с массивными серебряными ручками. Безвкусный, показной, идеально отражающий стиль Криса, стиль власти, которую не скрывают. Они приблизились осторожно, не решаясь нарушить скорбь того, кто всё ещё сидел на полу. — Ли Минхо... — начал один из них, старший по чину. — Позвольте нам... приготовить его. Время... Минхо поднял на них взгляд и они отшатнулись. В его глазах не было ничего человеческого. Только боль, ярость и безумие. — Не подходите, — голос был тихим, но таким насыщенным ненавистью и отчаянием, что по спине побежали мурашки. — Не смейте прикасаться к нему. — Но... процедура... необходимо... — залепетал другой. — Я сказал — НЕТ! — он зарычал, снова прикрывая тело собой. — Он мой! Вы не возьмёте его! Никто не возьмёт! Он был как та собака, которой дали команду охранять хозяина. Он не понимал, что хозяин мёртв, понимал только приказ: охранять. Защищать. Не отдавать. Артем, стоявший в стороне, смотрел на это с каменным лицом. Он видел, как ломается самый совершенный механизм, который он знал. Он сделал свой выбор, и цена этого выбора оказалась невыносимой. Он шагнул вперёд. — Минхо, — голос прозвучал непривычно мягко. — Его нужно отпустить. Нужно сделать это достойно. Он этого заслуживает. — Он заслуживал ЖИТЬ! — закричал Минхо, и в крике было столько обвинения, что Артем внутренне содрогнулся. — Я его убил! Я! И теперь вы хотите забрать его у меня? Забрать и закопать в землю? НЕТ! Процессия замерла в нерешительности. Они боялись его. Боялись того, во что он превратился. Джисон, наблюдавший за этим со стороны, с сердцем, разорванным на части, не выдержал. Он снова попытался приблизиться, опустившись на колени рядом с Минхо. — Минхо, послушай меня. Он ушёл, его больше нет. Ты должен отпустить его. Ты должен жить, ради себя. Ради... ради нас. Минхо даже не взглянул на него. Взгляд был прикован к лицу Криса. — Какой «нас»? — прошептал он с ледяным, уничтожающим презрением. — Тебя нет. Ты — причина. Ты — смерть. Уйди или я убью тебя. Клянусь ему, я убью тебя. В этих словах не было бравады. Джисон понял. Мост между ними, едва начавший проступать из тумана, рухнул окончательно и бесповоротно. Он был уничтожен этим выстрелом. Он отступил, сражённый, с чувством полнейшей безысходности и вины. В конце концов, лишь авторитет Артема и несколько крепких охранников смогли аккуратно, почти насильно, оторвать Минхо от тела. Это было ужасное зрелище. Он дрался, рычал, царапался, кусался, его крики были нечеловеческими, полными такой агонии, что некоторые из слуг отворачивались, не в силах вынести это зрелище. Когда тело Криса, наконец, уложили в гроб, Минхо затих. Он стоял на коленях, сгорбленный, опустошённый, глядя пустыми глазами на то, как крышка гроба навеки скрывает от него то единственное лицо, которое имело для него значение. Его больше не удерживали, в нём не осталось сил даже на сопротивление. Как только гроб стали выносить, он поплёлся следом, пошатываясь, как пьяный, не обращая внимания на окровавленную одежду, на слёзы, снова беззвучно текущие по лицу. Он был похож на призрака, на оболочку, из которой вынули все внутренности. Его хоронили на частном кладбище, в специально построенном склепе, достойном императора. Минхо стоял у края могилы, и когда гроб начали опускать на верёвках, с ним снова случился приступ. Он рванулся вперёд, к яме, с тихим, душераздирающим стоном. — Нет... подождите... я с ним... я должен с ним... — он пытался перелезть через ограду, пальцы цеплялись за холодный мрамор. Его едва удержали. Он не боролся, просто обмяк в их руках, безвольно повиснув, и смотрел, как гроб его единственной любви и единственного ада, исчезает в тёмной сырой яме. И с каждым сантиметром, с каждым щелчком механизма, в душе опускалась такая же крышка, запечатывая его в темноте навеки. Когда всё было кончено, и люди стали расходиться, он всё ещё стоял на коленях у свежего холма земли, не в силах сдвинуться с места. Он не видел будущего, не хотел другого будущего. Всё, чего он хотел — это исчезнуть. Превратиться в пыль и лечь сверху на эту землю, чтобы навеки остаться с тем, кого он убил, кого он любил, без кого не имел права на существование. Он остался совершенно один. Свободный. И это была самая страшная тюрьма из всех, что он мог представить.

***

Неделя, последовавшая за похоронами, растворилась для Минхо в одном сплошном, сером, безвоздушном дне. Он существовал в промежутках между посещениями кладбища. Всё остальное, еда, сон, разговоры, было белым шумом, лишённым смысла. Каждый день, ровно в полдень, чёрный внедорожник останавливался у кованых ворот частного кладбища. Минхо выходил, неизменно одетый в чёрное, и медленной, механической походкой направлялся к свежему чернозёмному холму и пока ещё безымянному гранитному камню. Не нёс цветов, они увядали, а ему нужно было что-то вечное. Садился на холодную землю у края могилы, поджав ноги, и замирал. Часы проходили в полной тишине. Он не плакал, слёзы, казалось, высохли в первую ночь. Он просто сидел, уставившись в землю, в которой лежало всё, что имело для него значение. Губы иногда шевелились, но звука не было. Он молился, но не Богу, которого не знал. Он молился Крису, умолял, просил, требовал. «Вернись. Прости меня. Я сделаю всё. Я буду идеальным. Я никогда не посмотрю в другую сторону. Только вернись. Дай мне ещё один шанс. Накажи меня, бей, унижай, но вернись. Не оставляй меня здесь одного. Это неправильно. Ты не должен был уйти. Это я. Это всё я...». Иногда шёпот становился громче, превращаясь в сдавленные, надрывные мольбы. Он царапал землю пальцами, словно пытаясь докопаться до гроба, до того, чтобы его услышали. Артем всегда находился на почтительном расстоянии, прислонившись к стене склепа или стоя под тенью старой ели. Он наблюдал, как человек, которого он охранял, день ото дня тает на глазах, превращаясь в тень. Когда солнце клонилось к закату и воздух становился ледяным, Артем приближался. — Ли Минхо. Пора, — голос звучал глухо, нарушая гробовую тишину. Минхо не реагировал. Артем терпел ещё пятнадцать, тридцать минут. Затем повторял, уже твёрже: — Минхо. Мы должны ехать  Когда и это не помогало, он подходил вплотную и осторожно клал руку ему на плечо. Минхо вздрагивал, как от удара током, и поднимал на него взгляд, полный такой бездонной пустоты и обиды, что у Артема сжималось сердце. —  Не трогай меня, — сипел Минхо, голос был хриплым от безмолвных криков. Но Артем не отступал. Он был единственным, кто мог это сделать. Брал под локоть, мягко, но неумолимо приподнимал. Минхо слабо сопротивлялся, тело было обессиленным и лёгким, как у ребёнка. Артем почти в полусъёме уводил к машине, усаживал на заднее сиденье, и они уезжали. Минхо всю дорогу молча смотрел в окно, на удаляющиеся очертания кладбища. Однажды, на пятый день, Минхо пришёл с небольшим бумажным пакетом. Долго сидел, как обычно, безмолвный и неподвижный. Затем, с какой-то странной, почти ритуальной медлительностью, достал из пакета игрушку. Это был потрёпанный плюшевый заяц, когда-то ярко-белый, а теперь пожелтевший от времени. Одно ухо было заштопано грубыми нитками, работа рук самого Криса, в далёком прошлом. Минхо бережно, с нежностью, которой не было в движениях уже много дней, поставил зайца у подножия гранитной плиты. Поправил ему уши, стряхнул несуществующую пыль. Он знал, что нужно сделать дальше, пальцы нашли кнопку на животе игрушки. Раздался скрипящий, роботический, до ужаса знакомый голос, звучавший из маленького динамика, вшитого внутрь: «I love you.» Голос был плоским, безжизненным, электронной пародией на любовь. Но когда-то, много лет назад, для двух мальчишек, один из которых потратил все свои сбережения, чтобы выиграть эту дурацкую игрушку в автомате для другого, эти слова значили всё. Минхо зажмурился, содрогнувшись от приступа боли, более острой, чем всё, что он чувствовал до этого. Слёзы, которых, казалось, уже не осталось, хлынули ручьём. —  Вернись... — вырвалось у него сдавленное, разбитое рыдание. — Вернись и скажи это сам... пожалуйста... Он так и оставил зайца на могиле, сторожить вечный сон своего хозяина. На следующее утро он был там, мокрый от утренней росы, и пластиковые глаза безучастно смотрели в пустоту. Ночи были хуже дней, в каждой из них Минхо видел один и тот же сон. Он стоял в полной темноте, а вдалеке, в конце бесконечного туннеля, стоял Крис. Он был таким, каким запомнился лучше всего, сильным, холодным, живым. Он смотрел на Минхо, но лицо не выражало ничего. Ни гнева, ни любви, ни прощения. Только пустое, безразличное молчание. Минхо бежал к нему, кричал, умолял, протягивал руки. «Вернись! Я сделаю всё! Прости меня! Крис! Посмотри на меня! Скажи что-нибудь!» Но расстояние между ними не сокращалось, а Крис лишь медленно отворачивался и растворялся в темноте, не издав ни звука. Минхо просыпался от собственного беззвучного крика, сердце колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. Простыни были мокрыми от холодного пота, а щёки влажными от слёз. Он включал свет и сидел на кровати, обхватив голову руками, пытаясь загнать обратно демонов, которых выпустил наружу этот сон. Потом, истощённый до предела, снова падал на подушку и проваливался в короткий, беспокойный сон, чтобы через час увидеть то же самое снова. К концу недели он был похож на призрака. Тёмные круги под глазами, резко очерченные скулы, руки с белыми от напряжения костяшками пальцев. Он существовал на грани полного истощения, держась только на одержимости быть там, у чёрной дыры в земле, которая поглотила единственную любовь. И каждый раз Артем приходил за ним. Молча принимая на себя весь груз горя, ненависти, отчаяния. Он был единственной нитью, ещё связывающей Минхо с этим миром. И он знал, что рано или поздно эта нить может не выдержать.