Биастофилия: Формула фатальной связи

2038 год, Лондон.

Эхо Норфолк.

Тут не пахнет дождём особо. Пахнет тем, что размывает.

В Сити он пахнет остывшим асфальтом и сталью, холодной монетой. В Ист-Энде – пылью кирпича и старой штукатуркой. А здесь, в нашем доме у Риджентс-Парка, дождь – всего лишь фон. Тихий, приглушённый двойными рамами барьер между нашим теплом и сырой громадой города. В гостиной пахнет яблоком в карамели. Как в цирке, если задуматься. Феромоном Рэйвена. Он впитался в обои, в ткань дивана, в саму тишину этого вечера. Мерно тикают часы, за окном шуршит мокрый лист, а наверху, за потолком, няня тихо напевает колыбельную одной из девочек. Моих дочерей. От первого брака. Ну и дрянью же она была. Рэйвен сидит на ковре, собирая пазл с какой-то глупой собакой. Он старший воспитатель в садике на Эксибишн-Роуд. Существо из полутонов: лёгкая дрожь ресниц, тихий голос, руки, которые умеют и пазл сложить, и ребёнка укачать. Всё никак не могу приучить своих девочек относиться к нему, как к маме. Но он старается, правда. Невыносимо очаровательный. Мы познакомились три года назад. Для альфы моего возраста это уже... считается, что поздно. Большинство уже обзавелись десятком другим отпрысков. Я – нет. Не вышло. С первой женой-бетой – потому что метки не было, только юридический брак. Хотя у многих и без меток куча детей, так что это такая официальная версия; мне просто не хотелось тогда. Случайно, извините за выражение, обрюхатил ее двойной проблемой. Но я несу ответственность и после развода они остались у меня, что редкость в наше время. Может, я не самый хороший человек, но точно лучше тех, кто сначала кончает внутрь, а потом убегает на все четыре стороны. С Рэйвеном у меня пока нет детей, потому что мой организм, несмотря на все курсы терапии, будто сдался. Я исправно стараюсь выполнять супружеский долг, но у меня бракованные сперматозоиды, если уж говорить совсем прямо. Для меня две дочери-близняшки – предел. Я альфа и историк. Первое означает, что я живу в мире запахов и иерархий, где, будто по ошибке, вообще-то занимаю (до недавних пор) высшую позицию. У меня больше физической силы, даже, как говорят, природный потенциал интеллекта более высокий. А второе – что я пытаюсь понять этот мир. Двести лет назад, после войны и великой вулканческой зимы, нас скрестили с волками для выживания. Не всех, а именно альф. Теперь у нас образовались вторичные полы, течки, гоны и прочая шелуха... И запахи. Как отпечатки пальцев, эти запахи у всех разные, но у бет (мы их иногда называем довоенным полом) их нет. У меня… неважно. Я сам его не чувствую в конце концов, а мне никто не говорил, чем именно я пахну. Вечер как вечер. Я дописываю главу для кембриджского учебника о влиянии потенциального четвёртого вторичного пола на макроэкономику. Скучно, сухо, безопасно. Но, я надеюсь, это значит, что я умён и полезен обществу. Тут внезапно из умной колонки, вопреки всем моим алгоритмам, вырывается музыка. Не моя. Я вообще не любитель никакой музыки, особенно чего-то такого тяжёлого и старого. Она резкая, как удар лезвия по пальцу и кровь хлыщет. Искажённые гитары, барабаны, бьющиеся в конвульсиях. Вдруг голос. Не просто рёв, а что-то пронзительное, почти мелодичное, но искажённое до боли.

«…a voice like a home, but will there be mercy?»

Рэйвен вздрагивает. Не поднимает головы, но его пальцы замирают над кусочком пазла с носом псины. — О, — тихо говорит он. — Это моя мама. Послушай гитару, мне нравилось в детстве. В нашем мире «мама» совсем не указывает на гендер. Это юридический и биологический статус. Тот, кто выносил и родил. Вообще-то, хоть для кого-то это и звучит оскорбительно, это привилегия, которой добивались годами. Всё таки, отец и мать – совсем разные вещи. Как чисто физически, так и эмоционально. В свидетельстве о рождении моего Рэйвена в графе «мать» стоит «Итан Хоукинс». Омега-мужчина. Для системы это не противоречие, для системы это просто факт. У слова «отец» смысл совершенно другой. Этот Итан моего Рэйвена выносил, родил, кормил грудью и по поликлиникам таскал. Какой же это отец? Я откладываю ноутбук. Знакомое имя щёлкает в памяти, как ключ в замке. Итан Хоукинс – это гитарист когда-то одной из самых популярных групп. Dreamcatcher – что-то из металла, наверное между готикой и глэмом, но я не разбираюсь. Мог бы посмотреть в интернете, да они там сами с точной информацией не определились. Сейчас появились те, кто называет их попсой. Люди удивительны. Он, вроде как, культовая фигура, икона стиля и скандала. Никогда не говорящий о сексе, но будто являющийся сексом, погибший при загадочных обстоятельствах двенадцать лет назад омега. Муж Калеба Хоукинса, кстати. Калеб Хоукинс – генеральный директор Gnosys Industries. Их смерть была новостью первой полосы, а потом просто одной из трагичных легенд Лондона. Сплетен даже, не легенд. — Ты… его сын? — спрашиваю я, хотя ответ уже ясен. Сходство, которое я раньше не замечал, теперь кажется ослепительно очевидным. Тот же овал лица, разрез глаз, та же хрупкость кости. Просто у Рэйвена нет татуировок, пирсинга, того безумного, магического блеска в глазах цвета оникса. — Ах, ну да... логично. Я не особо интересовался, просто принял твое невероятное богатство как данность. – я иронично выдыхаю и возвращаюсь к написанию статьи. Рэйвен хихикает пожимает плечами, всё ещё глядя на пазл с собакой. Он сделал это слишком мило, так что я снова повернулся к нему. — Да. Но мы… не особенно говорили об этом. У мамы было одиннадцать детей. Я седьмой. А после меня было ещё четверо. — он деловито начинает загибать свои хрупкие пальчики. — Делора, Офелия и Каспиан, Сорен, Кая и Вивьен, я, потом Одесса, Блайз и Мэттью, Морана... Математика чудовищной плодовитости, которая заставляет мой собственный, скромный родительский счет казаться жалким. Но на самом деле, не так уж и плохо. С чего бы омеге с такой кучей денег и слуг волноваться и использовать презервативы? Теоретически, он мог сунуть кому-нибудь пачку купюр и не видеть никого из своих отпрысков неделю или месяц. А я вообще дефектный, к моим годам и с моими деньгами у большинства людей, обладающих вторичным полом и его преимуществами, уже около тридцати детей. Как кошки. Я задумался и усмехнулся. У Хоукинсов по такой логике должно было быть не меньше сотни. Я гуглю. Википедия, архивные интервью. Всё как у всех. На экране возникает лицо. Итан Хоукинс в 2015-м на каком-то вечернем шоу. Длинные чёрные волосы, глаза, подведённые так, что они кажутся провалами в иной мир. Пирсинг, татуировки, сплит языка, видимый в улыбке. Он говорит о музыке, о красоте боли, голосом тихим и чётким, с безупречным, почти театральным произношением. С таким эксцентричным придыханием. Так, что это меня раздражало первую минуту, а потом странно влекло. Он не выглядит реальным. Он выглядит как видение, как существо из той вселенной, где правила пишутся кровью, но точно не из этой реальности. Я закрываю ноутбук. Вечер продолжается. Мы укладываем детей, а после Рэйвен и сам засыпает у меня на плече. Его дыхание ровное. А я смотрю в потолок и вижу другое лицо. Не спокойное, а искажённое экстатической гримасой на сцене. Лицо человека, который родил моего мужа. Мама его. Как Рэйвен, но глаза какие-то... более опытные и печальные.

***

На следующей неделе, роясь в архивах колледжа в поисках материалов по социальным структурам начала века, я натыкаюсь на папку без описи. В ней не документ эпохи, к сожалению. Просто чек. Факсовая копия, пожелтевшая по краям. Перевод средств. Hawkins Family Trust – Delora Noura Hawkins. Сумма, от которой слегка холодеет разум даже у меня, привыкшего к нулям в исторических бюджетах. Цель платежа: полная оплата пентхауса, Wilshire Boulevard, Los Angeles Дата: 10 января 2021 года Подпись: размашистая, с росчерком, рвущим бумагу, C. Hawkins Калеб Хоукинс покупает старшей дочери недвижимость за несколько миллионов фунтов, как я покупаю кофе. Или они потеряли этот чек, а до этого хранили как священную реликвию? Нет, вряд ли. У меня не получается не завидовать. Но кто я такой, чтобы жаловаться? Что я сделал, чтобы заслужить подобную сумму себе? Благодаря этой фамилии была восстановлена большая часть населения во второй половине двадцатого века. А я тварь дрожащая. Это целая династия биотехнологов, работающих на компанию Gnosys Industries, которая сейчас переживает свои не лучшие годы под руководством Сорена Хоукинса, старшего брата моего Рэйвена. В общем, едва ли деньги были проблемой для этих людей. В любом случае, этот клочок бумаги не должен был быть здесь. Он не имеет отношения к моему исследованию. Он – пустая щелка. Приоткрытая для меня дверь в мир, который был слишком громким, слишком ярким, слишком чрезмерным, чтобы быть правдой или чем-то, в чем я хотя бы в теории мог бы разобраться. И в ту ночь, в полумраке спальни, глядя на спящего Рэйвена, я снова чувствую не его запах. А что-то другое. Призрачный шлейф таёжного мороза, пороха и, кажется, огня. Запах, которого не может быть здесь. Запах Калеба Хоукинса из старых репортажей, наверно. Я понятия не имею, чем он там пах. Может собакой. Стоит съездить на кладбище, чтобы узнать, у нас там около ниш стоят фиалы с концентратами феромонов людей при жизни. Как зоопарк, подходи и нюхай. Я историк, моя работа – искать правду в прошлом. Я повторяю это по три раза каждый раз, когда вспоминаю. Но эта правда сама протягивает мне руку из-за пределов моего упорядоченного мира. Руку, увешанную бриллиантами и окровавленными браслетами. И когда я повернулся набок, на секунду мне показалось будто со мной лежит вовсе не Рэйвен. Будто черты его лица впали и стали какими-то слишком соблазнительными. Я засунул руку себе под пояс домашних штанов, стал медленно себя развлекать, но без желания быстрой разрядки. Я не сомнофил какой-то, не подумайте, боже... Просто картина была слишком... доставляющей дискомфорт в области бедер, чтобы просто смотреть. Я рассматривал его... может час? Любовался, прежде, чем мне привиделось, будто он открывает глаза и они больше не карамельные, а черные как оникс. И это больше не Рэйвен, а его мама, на кого я смотрел час. Лицо, смотрящее на меня, молча закусило нижнюю губу. Моя рука тут же покинула мое нижнее белье. Я резко подскочил, даже сам испугался скрипа кровати, который вызвал этот мой скачок. Отбежал в ванную, умылся холодной водой, кажется давление подскочило. Ну нельзя мне столько не спать. Меня окутал ничем не рушимый стыд, будто я только что, боже... своей собственной рукой... просто взял и осквернил мертвого. И я понимаю, что не смогу остановиться. Я должен узнать. Кем они были, эти два человека, чья связь породила моего тихого мужа и ещё десять душ? Бесы? Святые? Его мама – какой-то маг, или что? Почему спустя двенадцать лет после смерти он решил внезапно прийти ко мне ночью? Суккуб – это не просто его роль в группе, но в самом деле? Расследование началось не потому, что я его захотел. А потому, что оно пришло за мной. В виде бесов или моих галлюцинаций каждую ночь. Что убило их? Почему об этом не знает Рэйвен? Знают ли его сиблинги? Но первым вопросом, загоревшимся в темноте, был самый простой и самый страшный: почему Рэйвен, выросший в эпицентре этого урагана, говорит о своём детстве только одним, скупым, тоскливым предложением: «Ну… это была мама». Без истерики или долгой трагической истории, без иронии, свойственной тем, кто вырос в плохих условиях и просто хочет, чтобы от них отстали с этим вопросом. Просто с каким-то теплым незнанием.