Биастофилия: Формула фатальной связи

Клиника «Æthelred». 23 ноября 2006 года.

На полированной бронзовой пластине у входа было выгравировано: «Æthelred». Староанглийское имя, означавшее «благородный совет». Для посвящённых – намёк на высочайший, почти королевский уровень консультаций. Для посторонних – просто набор элегантных букв, за которыми скрывалось самое дорогое и дискретное омегологическое учреждение Лондона. Этот раздел медицины окончательно оформился в начале XXI века, когда статус омег приобрёл юридическую силу. Он вобрал в себя знания из андрологии, проктологии, неклассической гинекологии и акушерства, так как даже девушки омеги не имеют менструального цикла. Специалистов здесь было мало. В этой сфере ты либо гений с докторской степенью, либо извращенец, по неясным причинам одержимый «текущими дырками». Платят всегда мало, а в большинство клиник берут даже первокурсников колледжа. Но не в клинике Æthelred, тут всё серьёзно. По крайней мере, в последнее время. Итан замер перед дверью, чувствуя, как его старые конверсы (один шнурок заменён на белую паракордовую стропу) бесшумно тонут в ковре толщиной в добрые пять сантиметров. Всё здесь было бесшумным, а воздух – прохладный, с лёгким ароматом молочка и лекарств — казался неподвижным. Он привык к другим запахам: дешёвый табак, пыльные гардеробы, металлический привкус крови или сухих дёсен, кисловатая или сладковатая из-за примесей вонь героина. А здесь же пахло тихими и уверенными, как эта бронзовая табличка деньгами. Он вошёл внутрь, и его обступила давящая атмосфера: приторно-розовые стены, приглушённое тёплое освещение, делающее кожу похожей на воск. Это не паранойя – на него обернулись почти все. Вряд ли здесь часто видели кого-то в растянутой сетчатой кофте и небрендовых джинсах, выловленных бог знает где. К тому же, Итан подросток, а у подростков на подобный уровень обслуживания денег, как показывает практика, нет. Здесь не носили растянутых сетчатых кофт, а потому приходилось сглатывать неловкость, чтобы не выглядеть хотя бы мошенником. Он подошёл к стойке ресепшена и сквозь ком в горле выдавил из себя то, что ему велела сказать неясная фигура недавно: — Я записан на 8:45 к... доктору Бладвуду. Итан протянул администраторше карточку с изображением белой кобры. Выражение её лица мгновенно сменилось с холодного осуждения на подобострастную ухмылку. Она кивнула, что-то быстро отметила в системе и жестом указала налево. Также быстро она протараторила, не дожидаясь ответа ни на один из вопросов: — Вы у нас впервые? Назовите фамилию, пожалуйста. Проходите, кабинет 103. — Бершауэр. — Итан ответил машинально, но попытался прикрыть это слово кашлем. Выражение лица администраторши снова переменилось. Теперь на нём застыл ступор, она с расширенными глазами смотрела в упор на Итана. Бершауэр. Дитя кумовства в сложной ситуации? Да даже детям было известно, кто такой Аристарх Бершауэр! Живая легенда, икона, чистый гений... — Однофамилец, — выдохнул Итан и торопливо развернулся налево. Коридор сузился, запахи спёрлись, уступив место воинствующей стерильности и запаху спирта. Дверь с номером 103 была плотно закрыта, над ней горело красное светодиодное табло «ИДЁТ ПРИЁМ». Итан присел на край стула напротив, стараясь не привлекать внимания, и мысленно прокручивал события последних дней. Главный вопрос, проносившийся в его голове: «Зачем я вообще согласился на эту авантюру?» Три дня назад его группа, которой недавно исполнился год, играла на корпоративе для золотой молодёжи. Если Итан напряжет мозг, то вспомнит, что место было недалеко от метро Marble Arch на центральной линии. А значит, это старый добрый район Мэрилебон. Когда-то там тусили Джон Леннон и даже Джими Хэндрикс. Но точно не на подобном мероприятии. Dreamcatcher ещё не определились с жанром, но это точно что-то тяжёлое и явно неподходящее для такого. Но потребовали именно их и заплатили хорошо. У них нет денег даже на самого непрофессионального менеджера, но заказчик умудрился достать номер их вокалиста. «Кооператив Dreamcatcher – обеспечим шумовым оформлением ваши свадьбы и поминки!», как они теперь шутили. Итан тогда в одно лицо выпил две бутылки водки, что чудесным образом не помешало ему играть на гитаре, но помешало ему припомнить события того вечера. Однако, водка была дорогой, что, вероятно, и было тем, что спасло Итану жизнь. После такого адского похмелья не каждый бы проснулся. Он смутно помнил, как на перекуре к нему подошёл какой-то альфа, похожий на Джереми Дюфора, в тёмно-бордовых брюках и чёрной водолазке. Ещё пиджак у него был, как Итан подумал, прям секс. Этот альфа и вручил ему карточку, название клиники, имя врача и время. Всё остальное утонуло в замутненном сознании омеги. Вроде бы, был какой-то дешёвый подкат вроде: «В мою постель обычно очередь из моделей. Представь, насколько тебе повезло». Или другая формулировка, но подобный вид мажорской чуши. Попытку восстановить в памяти причину своего присутствия сейчас прямо здесь прервал медбрат, вышедший из кабинета. Молодой альфа с запахом лесного ореха. Итан чуть нахмурился и пугливо поднял глаза. — Мистер Бершауэр, проходите, пожалуйста. Итан вошёл. В кабинете было не менее трёх кушеток и стульев. На омегологическое кресло в углу он старался вообще не смотреть. От гинекологического оно отличалось более агрессивным углом наклона, фиксировавшим пациента в позе, открывавшей максимальный доступ ко всем интимным частям тела. Перед ним находились ещё двое альф. Одному из них он наугад протянул ту же карточку с коброй. Тот передал её правильному получателю – Джону Бладвуду, как гласила идентификационная карта у него на груди. Доктор оглядел Итана и, посмеиваясь, постучал пальцами по столу. Он поднялся, его тень накрыла омегу. Феромоном с запахом красного апельсина и шалфея, и он успокоился тут же. Не от действия феромона, а скорее от того, что этот запах чистый. Значит, этот доктор из благородной семьи, а значит – профессионал. — Ну, здравствуй. Я доктор Бладвуд, омеголог. Тебе сколько лет-то? — Джон убрал прядь волос с лица Итана, его пальцы нащупали феромонные железы за ушами. — Шестнадцать... Джон вскинул брови. Обернулся ко второму врачу и беззвучно, одними губами, произнёс: «На малолеток потянуло». За этим последовала мягкая усмешка. Доктор приподнял верхнюю губу Итана, проколотую в двух местах. — Чш, чшш... Не кусайся. Просто железы смотрю... — он довольно грубо залез пальцами ему в рот, под верхнюю губу. — Течки с какого возраста? Пальцы в медицинском латексе копались у него во рту. Это длилось всего пару секунд, но каждая из них была наполнена унизительной интимностью. Он нахмурился, потому что не мог ответить на вопрос в таком положении. Бладвуд не торопил его, вытащил пальцы и вытер сухой салфеткой. Итан кивнул тогда, инстинктивно поднося ладонь к губам: — С одиннадцати. — Ох, ранний цветочек. Бедняжка... Подавители принимаешь? — он отошёл помыть руки. — Д-да, но я не был до этого у врачей, — Итан рефлекторно напрягся, предвкушая, что его сейчас начнут отчитывать или вызовут полицию за рецептурные препараты. Но Джон лишь цокнул языком. — И какие? — М?.. — Подавители какие, Бершауэр? — Ах... эти... «Санграль», кажется. Джон неутешительно хлопнул его по плечу. Сангрель — самые дешёвые подавители от Gnosys Industries. Они глушат феромоны, но оставляют тело гореть в агонии цикла. Бессмысленные, проще говоря. — Сангрель... Экономите на здоровье, мистер Бершауэр, — неодобрительно качнул головой Джон. — Они лишь маскируют запах для других. Он не ждал ответа. Развернулся к шкафу с инструментами, блеснувшим холодным металлом. — Раздевайся до пояса. И сними джинсы, но нижнее бельё пока оставь. Итан, скованный, подчинился. Холодный воздух ударил по коже, покрытой мурашками. Татуировки, бывшие его бронёй на улицах, здесь, под безжалостным светом, выглядели как вандализм, нанесённый на музейный экспонат. Он скрестил руки на груди, а Джон наоборот приблизился. Глаза врача бегло скользнули по верхней части его тела. Линейные рубцы дорсальной локализации, множественные постинъекционные фиброзные изменения, деформация лучезапястного сустава с патологической установкой левой кисти и экхимозы в стадии резорбции с гемосидерозом и биливердиновой трансформацией. Вслух он ничего не прокомментировал, видел и не такое. Лучше не лезть, так он считал. Дальше грубо прощупал живот, оценивая тонус мышц и ища уплотнения. Руки были холодными даже через перчатки. Беспардонно убрал руки Итана ему за спину, обнажив грудную клетку. — Соски проколоты... пару лет как, наверно, но есть признаки лёгкого воспаления. Следи за гигиеной, если не хочешь сепсиса. Язык покажи. Итан нерешительно высунул язык, разрезанный надвое. Джон чуть слышно хихикнул. — Двигаешь ими независимо, хах? Итан кивнул с детской гордостью и тут же продемонстрировал. Джон усмехнулся и засунул ему язык обратно в рот пальцем. — Прикольно. Давно сделал? И зачем? Итан пожал плечами. — В тринадцать. Сам, ножницами для волос. Мне было... скучно. Из пансионата для благородных омег уехал, а развлекаться как-то надо... Джон опустился перед ним на одно колено. Пальцы нащупали феромонные железы на внутренней стороне бёдер. Дыхание Итана замерло. Джон и тут обнаружил следы от инъекций – наркотики. Шрамы все будто ожоги, но очевидно от игл. Его взгляд стал пристальнее, но он лишь цокнул языком. — Благородных, действительно... Ты в курсе, что наркотики и безрецептурные подавители – это медленный приговор для твоей печени? Итан зажмурился и кивнул нехотя. Чтобы отвлечься от нарастающей паники, он перевёл взгляд на второго врача, который вёл его карту, тщательно записывая каждое слово. Но Джон уже указывал на омегологическое кресло. — Трусики снимаем и ложимся. Ноги на подставки. Знаю, неудобно. Привыкать надо, взрослый уже. Итан почти заплакал, особенно от слова «трусики» его перекосило. Но делать особо нечего, он подчинился. И пока он, пылая от стыда и отвращения, стягивал с себя нижнее бельё и аккуратно складывал его на соседнюю кушетку, врачи беседовали о бытовых мелочах. Для них это была рутина, а Итан не понимал, как можно быть настолько спокойным в такой ситуации. Особенно наедине в кабинете с двумя взрослыми альфами. Он постарался лечь, клеёнка захрустела под ним. Джон сменил пару перчаток и подошёл ближе. Каждое его движение разносилось эхом в этом кабинете. Он включил яркую лампу-лупу и направил этот ослепляющий луч между ног Итана. — Попу ближе ко мне. — он положил руки на его бёдра. Словно его совсем никак не смущал обнаженный подросток перед ним. — Не бойся, расслабься. Он подтянул Итана за бёдра к самому краю. Холодный металлический инструмент на судне слева – не гинекологический, а с иной, более инвазивной конфигурацией – поймал взгляд Итана. Он тут же замер как статуя, а дыхание стало прерывистым. — Внешний сфинктер в норме. Слизистая... Имеются микротравмы. Слишком активная половая жизнь или неаккуратная гигиена? Неважно. Сейчас будет неприятно. Итан не успел даже возмутиться, что у него уже год ничего не было, и что он, несмотря ни на что, никакой не наркоман из грязного притона, как Джон уже погрузил длинные, уверенные пальцы в смазку на водной основе, стоящей на стерильной тумбе рядом. Итан стиснул зубы, пытаясь не заплакать от страха и впиваясь взглядом в потолок, где треснутая плитка складывалась в линию, похожую на путь скальпеля. Пальцы омеголога недолго задержались снаружи, прежде чем беспардонно вторгнуться внутрь – мягко, но с неумолимой уверенностью. Итан шумно вдохнул. Джон мысленно составлял карту: «Матка... расположена типично. Размеры... меньше среднестатистических. Недокормыш». Внезапно он надавил на определённую точку. Острая, глухая боль отозвалась в низу живота. Итан непроизвольно всхлипнул. — Чшш... Всё нормально, — проговорил Джон, — это твой маточный проход. Просто он воспален от Сангреля за фунт. Он надавил другой рукой на низ живота Итана, ища признаки воспаления. Не найдя ничего, вытащил пальцы почти полностью, чтобы согнуть их под другим углом и нащупать простату. У Итана пальцы ног сжались, а Джон лишь кивнул – в норме. — Глубокий вдох носиком. Пальцы Джона двинулись глубже, по направлению к позвоночнику, давя на сигмо-ректальный сфинктер. Слишком туго. Очевидно, подобного проникновения у него не было. И не должно было, он омега, а не бета или альфа с гомосексуальной ориентацией. Итан закусил обе проколотые губы, его кулаки вцепились в клеёнку, издавшей противный шелест. — Всё, всё... Не буду мучать, выдыхай. — Джон действительно прекратил попытки проникнуть туда и извлёк пальцы и снял перчатки с отчётливым щелчком. Итан, дрожа, слез с кресла и стал в спешке одеваться. Лишь бы уйти отсюда поскорее. Его взгляд зацепился за дипломы на стене: высшее образование, повышения квалификации, трёхлетняя работа в Gnosys Industries... Внезапный голос второго врача прорезал тишину: — Детей планируешь? Итан вздрогнул от неожиданности и вопиющей неуместности вопроса. — Нет? Может... в будущем. Но в очень далёком... — он хихикнул кокетливо из вежливости. Джон кивнул, делая последние пометки, и жестом передал эстафету второму врачу – тому, что всё время молча записывал и вдруг объявился. Он отложил планшет и подошёл, двигаясь с тихой, кошачьей плавностью. Его запах, лёгкий и сладковатый, как горький миндаль, теперь смешался с запахом стерильности и страха. — Стандартный анализы плюс сбор концентрата феромона. — произнёс он голосом, лишённым всякой теплоты. — Ручку, пожалуйста. Итан машинально протянул левую руку, внутренней стороной вверх. Его взгляд зацепился за белый халат, за аккуратно подвёрнутые манжеты, за руки – удивительно изящные для альфы, с длинными пальцами. Эти пальцы сейчас сжимали его запястье не для осмотра, а для фиксации. Хватка была твёрдой, безжалостной, превращающей кости в хрупкие прутики. Врач не торопился, он в свою очередь и сам чуть замер. Что-то с рукой Итана было явно не так, но он не осмеливался предположить вслух. Так что, он просто протёр кожу антисептиком, холодная вата оставила ледяной след. Потом достал вакуумную пробирку и иглу – длинную и блестящую под светом лампы. Итан невольно задержал дыхание. — Не дёргайся, — сказал врач, даже не глядя на его лицо. Он смотрел на эти вены, как на сложнейшую инженерную задачу. Игла вошла под кожу, а Итан как-то с интересом наблюдал как тёмно-красная жидкость медленно, словно нехотя, заполняет пробирку. Она была слишком живой на фоне белоснежного кабинета. Врач сменил пробирку, потом ещё одну. Щелчки замков звучали как выстрелы в тишине. Когда процедура закончилась, врач ловко извлёк иглу и прижал к ранке ватный тампон. Его пальцы придерживали руку Итана – как собственность, которую пока не отпускают. — Всё, — сказал он, наконец подняв глаза. Его взгляд был плоским, оценивающим, как у человека, изучающего образец ткани под микроскопом. — По анализам… пациент скорее жив, чем мёртв. Пока что. Шоколадку будешь? Итан мотнул головой, тогда врач отпустил его руку и, повернувшись к столу, взял оттуда небольшой конверт из плотной, кремовой бумаги. Конверт был без надписей. — Вам стоит заглянуть по этому адресу, — произнёс он, протягивая конверт. Его тон не допускал вопросов. — Завтра. В двадцать один ноль-ноль. Будет прослушивание. Итан машинально взял конверт. Бумага была гладкой, слишком дорогой. Он не стал открывать её при них, не стал спрашивать, какое отношение клиника имеет к музыкальным прослушиваниям и почему для этого прослушивания необходимо было пройти омеголога. Его там скорее всего как-то по-богатому и красиво убьют и скормят его тело аристократам, он думает. Но ему терять нечего. Всё и так неправильно. Но эта неправильность, эта скрытая угроза в словах «скорее жив, чем мёртв» и холодный взгляд врача казались ему… честными. Более честными, чем любая ложная забота. Джон Бладвуд, тем временем, уже мыл руки у раковины, бросив через плечо: — И смени подавители, ради Бога. Выпишу рецепт на нормальные. А то ты себя затравишь такими темпами до климакса в двадцать лет, оно тебе надо? Итан закатил глаза, сжимая конверт в потной ладони. Адрес жёг карман, как скрытый шрам. Он уже знал, что там не будет никакого прослушивания. Перед прослушиваниями омеголога пройти не просят. Причем конкретного омеголога. Он знал это всем своим существом, каждой застарелой травмой, каждым инстинктом выжившего, который умеет различать виды опасности. Это будет что-то другое. Что-то, на что он, затаив дыхание, уже дал согласие, просто позволив вогнать в свою вену холодную сталь и принять этот молчаливый приказ. Он вышел из кабинета, не оглядываясь. Воздух коридора снова казался липким. За его спиной щёлкнул замок, загорелось табло «ИДЁТ ПРИЁМ» – для следующего пациента, может, такого же как он. А Итан нёс в кармане не приглашение, а приговор. Он пытается вспомнить, на что он мог пьяный согласиться. Он молится на то, чтобы он лишь согласился на роль секс-партнера кого-то из золотой молодежи. По крайней мере, может быть его будут баловать дорогими подарками. А пока это действительно ощущается как приговор. Или пропуск. Разница была лишь в точке зрения, а его точка зрения уже качалась на острие иглы.