Биастофилия: Формула фатальной связи

20 апреля 2007 года. Церковь Святого Михаила, Лондон.

Холодный апрельский день не оправдал надежд на весну. Свинцовое небо низко нависло над шпилями церкви, и мелкий, назойливый дождь сеял в воздухе стеклянную пыль. Готические контрфорсы и аркбутаны, почерневшие от вековой копоти и влаги, смотрели на подъезжающие лимузины пустыми глазницами. Рядом с Кристианом Хоукинсом выходили из дорогих машин седовласые титаны, чьи состояния были куда старше и солиднее, чем у множества взрослых дядек, которых Итан видел за последние два года. Владельцы судостроительных верфей, сталелитейных корпораций, банковских групп. Маркизы, графы, бароны, виконты... даже Лорд-мэр Лондона и другие члены городского совета Сити. С ними были и их жены-омеги (в основном вторые или третьи, молодые и безупречные). Как ходячие витрины ювелирных домов – исторические камни с именами: каплевидные сапфиры из колониальных собраний, изумруды, когда-то принадлежавшие распавшимся королевским семьям Европы. Это вам не бриллианты. Гендиректора фармацевтических гигантов для бет, владельцы медиа-империй и, конечно, партнеры Gnosys Industries. Эти чуть менее вычурные, но обладающие энергией кремниевой долины. Они оценивали брак Калеба не как романтический союз, а как стратегическое решение. Их же спутники были безупречно стильными, чья внешность – результат лучших пластических хирургов и стилистов. Внутри пахло ладаном, было невыносимо душно. Высокие стрельчатые окна, заполненные витражами с изображениями мучеников, почти не пропускали света и совсем не пропускали воздуха. Длинный центральный неф тонул в полумраке, который лишь кое-где разрывали золотые языки пламени в массивных серебряных канделябрах. Орган играл что-то торжественное и бесконечно печальное, аккорды звучали в рёбрах сводов как чье-то тревожное сердцебиение. Но сегодня здесь находился лишь один человек, который смог бы определить их на слух.

***

Итан стоял в маленькой боковой капелле, предназначенной для подготовки омеги. Его зеркальное отражение в старинном, чуть мутном зеркале казалось призраком и, честно говоря, пугало его самого. Наряд, который лишь отдаленно напоминал что-то подвенечное. Белый бархатный костюм без рукавов облегал его хрупкую фигуру. Обувь на высокой подошве как компромисс: Мэри Хоукинс не позволила бы ему явиться в кожаном ошейнике и латексных брюках, но и в кружевном платье он бы не пошел. Многие омеги действительно так делают полноценно стараясь приравнять себя к самкам в глазах государства, но Итан находил это по меньшей мере нелепым. Его длинные черные волосы были убраны в строгий пучок. Губы в кровь искусаны. Итан не смог уснуть сегодня.

***

Прибывший народ уже заполнил церковь. Первые ряды занимала семья Хоукинс. Кристиан и Мэри, маленькая девочка, по-видимому, сестра Калеба, и ещё какие-то лица, которых Итан не смог опознать. Он знал какой именно будет рассадка гостей, так что озвучил себе в голове, что вот эта могучая кучка угрюмых лиц – его будущие родственники. За этими лицами – сливки общества, которые с любопытством вечно искали Итана глазами. Никто из Бершауеров не пришел. Со стороны Итана... никого. Тогда орган сперва смолк, а затем зазвучала торжественная мелодия. Двери в конце нефа распахнулись. По традиции, омегу должен был вести под руку альфа-родственник, но вести Итана было некому. Шаги отдавались эхом по каменным плитам. Он не смотрел по сторонам, взгляд был прикован к фигуре впереди – к Калебу, стоявшему у алтаря спиной к нему, лицом к распятию.

«Ты сделаешь как надо? Что ты имел в виду, когда говорил это? Хочешь увидеть мою кровь?»

Взгляды скользили по Итану, оценивая стоимость его костюма, чистоту кожи, походку. Не сказать, что они были осуждающими, просто лицо Итана для них казалось слишком знакомым, но доказать этого они не могли. Но для Итана, шагающего по нефу в одиночестве, это море оценивающей роскоши стало штормом, который явно собирался потопить его. И именно здесь, под этим душем из чужих взглядов, его накрыла другая пустота. Он боялся увидеть среди гостей папу, но его отсутствие било в тысячу раз сильнее. Он шел один. Не просто без сопровождения альфы, что и так позор, а как сирота. Как продукт, у которого нет производителя, чтобы поручиться за его качество. Как никто. И это почти заставило его плакать, но стыд сковал его запретив лить слёзы. Нельзя еще сильнее усугублять эту, и без того ебаную, ситуацию. Длинная черная мантия на Калебе, отороченная горностаем, делала его похожим на инквизитора или на молодого дьявола, принявшего обличие святого. Когда Итан наконец поровнялся с ним, тот медленно обернулся. Его глаза, казалось, вобрали в себя весь сумрак собора. Они показались Итану бесконечно красивыми, как ночь над городом, освещенная земными фонарями. Итан, сделав последнее усилие, положил свою ледяную ладонь ему в протянутую руку. Хватка Калеба была железной, почти болезненной, а потому оставалось лишь надеяться, что он не ненавидит Итана за обречение на брак. Итан и сам себя ненавидел достаточно. Священник, древний старик с лицом, похожим на высохшую пергаментную карту, начал говорить. Слова о любви, верности и благословении звучали как заклинания на забытом языке. Итан не слышал. Он слышал только стук собственного сердца и далекий шум дождя за толстыми стенами. — Кольца. — произнес священник. Калеб взял кольцо из рук шафера – Сидни Монро. Оно было массивным, из черненого серебра, с грубо сращенными осколками черного бриллианта внутри. Не символ бесконечности, а символ насильственного соединения неподходящих частей. Он надел его на палец Итана. Тот почувствовал, как холод металла впивается в кожу. Затем его очередь. Его руки дрожали так, что он едва смог удержать второе кольцо – такое же, но чуть больше. Он с трудом натянул его на палец Калеба. Тот не отводил от него взгляда, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то нечитаемое. Может, одобрение. Может, предвкушение конца. — Прежде, чем я объявлю вас супругами... Попрошу обменяться вас поцелуем, чтобы подтвердить честность и подлинность вашего союза. — прозвучал голос священника, тут же он добавил почти не к месту. — Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Мир сузился до резкого движения, до железной руки в волосах, до внезапной потери опоры. Прежде чем мысль успела оформиться в испуг, жесткая ладонь Калеба охватила его затылок, властно отклонив голову назад. Итан обнажил горло в немом, древнем жесте подчинения, и на миг весь шум мира стих, сменившись тихим гулом в ушах. И тогда Калеб поцеловал его. Его губы были сухими и тёплыми, давление – неоспоримым, но не грубым. Итан замер. Потом, повинуясь глубинному инстинкту или безмолвному приказу, скользнувшему сквозь кожу, он сам позволил векам опуститься. В этом не было «страсти», знакомой Итану по украденным взглядам и грязным шёпотам в борделе. Это было что-то другое. Под тонкой кожей век, его зрачки расширились, впуская первый вкус другого человека, который был не клиентом, не насильником, а… его человеком. Это был конец его старого, изломанного одиночества. И начало нового – такого же безжалостного, но на этот раз общего. Себе в голове, хоть это и не так, но Итан обозначил событие как первый поцелуй. Дыхание Калеба смешалось с его собственным, перехваченным. В этом жесте, лишённом всякой сладости, было куда больше истины, чем во всех этих религиозных словах священника. Как метка, подумал он. Не на задней части шеи, пока нет, но Итан был готов поклясться, что чувствовалось это также. Голова опустела, стало легко и спокойно. Священник поднял руку, и музыка, наступление которой осталось незамеченным, снова стихла. — По древнему обычаю и требованию канона, — провозгласил он, и его голос внезапно стал резким и неумолимым, — союз должен быть подтвержден и освящен в ризнице. За нами последуют лишь избранные свидетели. Легкий, возбужденный шепот прошел по рядам. Итан почувствовал, как земля уходит из-под ног. Калеб, не отпуская его руки, резко развернулся и повел его через боковую дверь, не глядя ни на кого. За ними потянулась процессия: Кристиан и Мэри Хоукинс, священник и шесть немых, серьезных омег в одинаковых темно-серых одеждах – те самые «свидетели чистоты», которых назначила церковь.

***

Пространство ризницы было залито призрачным светом нескольких толстых восковых свечей. На массивном дубовом столе, покрытом вышитой парчой, уже лежала узкая белая простыня, ослепительно белая на фоне темного дерева. Шесть омег-свидетелей в серых одеждах молча окружили Итана. Их движения были отработаны до автоматизма. Безмолвны, просто двенадцать рук. Две из них принялись расстегивать его бархатный костюм. Ткань мягко соскользнула с его плеч, обнажая фарфоровую кожу, покрытую как старыми шрамами, так и свежими. Итан старался стоять неподвижно, позволяя омегам суетливо работать вокруг него, взгляд его был устремлён куда-то вглубь каменной кладки стены.

Ты готов. Месяц ничего внутрь. Мазь все туго стянуло. Кровь будет. Должна быть. Не стоит бояться крови – причины нет. Но почему меня это пугает?..

Ему помогли надеть сорочку. Она была из тончайшего батиста и в мерцающем свете свечей она не скрывала ничего, наоборот, лишь призрачно обволакивала контуры его тела, делая каждый изгиб и цвет видимыми. Словно насмешка над понятием скромности, все ведь видно... Калеб, тем временем, снял мантию. Под ней оказался строгий черный костюм. Он не смотрел на Итана, его внимание было сосредоточено на неспешном расстёгивании манжет. Казалось, что он не участник, а главный распорядитель этой процедуры. — Место. — прозвучал не терпящий возражений голос Кристиана. Одна из омег мягко, но настойчиво наклонила Итана вперед, направляя его к столу. Каменный пол леденил его колени. Он обернулся непонимающе, прежде чем другой омега направил его лицо обратно вперед. Ладони упёрлись в холодную, грубую парчу. Поза унизительная и предлагающая, выгнула его спину и задрала бедра. Прозрачная ткань сорочки также задралась, бессильно повиснув на его спине, обнажая все ниже талии. Он слышал, как где-то позади сдержанно тихо прокашливается Мэри, но не смеет произнести ни слова. Священник стоял у изголовья, его лицо было каменной маской. Калеб подошёл и до Итана донесся механический звон расстёгиваемой ширинки. Он зажмурился, ногти впились в ткань. Знал, что будет больно. Боль не пугала, пугала кровь. Месяц воздержания сделал ткани уязвимыми, а ритуал требовал грубой силы, а не утех. Он к этому и готовился. Но морально, очевидно, недостаточно. Руки Калеба легли для жесткой фиксации. Вход был одним безжалостным толчком, разрывающим искусственно суженный проход. Итан беспомощно всхлипнул и дёрнулся вперёд от горячей волны распирания. Но он знал правила, он должен был принять это. В глазах потемнело, когда начались движения. Каждый толчок вгонял его тело в стол, заставляя скользить по парче. Боль была по-настоящему рваной, но именно этого он и ждал. В этой боли была своя, извращенная чистота. Это помогало отвлекаться от абсурдности конкретно этой ситуации и его жизни в последнее время в целом. Без сил больше сдерживать хотя бы влажные всхлипы, он услышал, как омеги-свидетели, стоявшие по периметру, с бесстрастными лицами начали копировать его звуки. Тихий скулеж, перехваченное дыхание, приглушенные стоны. Их голоса, лишенные подлинной боли, создавали жуткую, многоголосую ауру страдания, окружая их сцену звуковым ореолом унижения. Калеб же дышал ровно, почти беззвучно. Его движения были точными, лишенными как гнева, так и удовольствия. Альфу тоже не особо радовала необходимость подобного действия. Он лишь исполнял долг, а его взгляд, если бы Итан мог его видеть, был бы сфокусирован на месте соединения их тел, на той белой простыне, куда должен упасть требуемый знак. Инстинктивно, в том числе, это не могло не возбуждать дополнительно. Но больше ему нравился факт того, что никто этого не озвучивает, но он, именно он прямо сейчас является источником боли. Это вызывало в нём почти детский восторг, с которым он не хотел бороться, хоть и пытался, стиснув зубы. Он ухватился за это ощущение в попытке кончить как можно скорее. Время в ризнице потеряло смысл, измерялось лишь толчками, болью и этим леденящим душу хором подражающих голосов. Слезы, которых Итан так боялся, сами потекли по его щекам, капая на темное дерево стола под ним. Наконец, ритм Калеба сбился, стал резче и глубже. Его пальцы впились в бедра Итана так, что наутро точно останутся синяки. Последний, самый мощный толчок, заставил Итана выгнуться в немом крике. Наступила мёртвая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Калеба и его собственным прерывистым всхлипыванием. Даже омеги-свидетели замолкли и слава богу. Калеб отстранился так же резко, как и начал. Холодный воздух ризницы обжёг оголённую кожу Итана. Какое-то время он еще пробыл, застыв в унизительной позе и чувствуя, как по внутренней стороне его бедер стекает теплое семя. Слишком много... а, это кровь. Одна из омег молча подошла с кувшином и полотенцем, чтобы обмыть Калеба от крови и смазки. Другие осторожно помогли Итану подняться на ноги. Он шатался, его колени подкашивались. Двое омег крепко держали его под руки, пока третья с торжественным, неумолимым видом подошла к столу и сдернула с него простыню. На ослепительно белом полотне, в самом центре, алело небольшое, но яркое пятно крови. Рядом – другие, более мутные следы. Служащая омега высоко подняла простыню, демонстрируя ее Кристиану, Мэри и священнику. Кристиан кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. Мэри быстро перекрестилась, глядя не на простыню, а в пол. Священник выхватил простыню и без всякой брезгливости вынес её в руках в неф, демонстрируя всем. — Честь доказана, завет скреплен. Кровь свидетельствует: омега непорочна. Союз нерушим перед Богом и людьми! Калеб, уже приведённый в порядок, подошёл к Итану, оставшемуся в ступоре и пытавшемуся прикрыться руками хоть немного. Его лицо было бледнее обычного, на лбу выступила легкая испарина. Он взял Итана двумя руками за ушами, заставив того поднять опустошённый, мокрый от слёз взгляд. Большие пальцы легли на скулы, почти без нажима. Итан замер, перестав дышать. Калеб смотрел на него спокойно, без жалости, которой Итан ожидал и жаждал сейчас. Но он видел перед собой живого человека, а не то, что только что выставили напоказ. — Как малыш? — произнес Калеб тихо, но так, чтобы слышали все в тишине, наступившей после органа. Просто никто не обратил на это внимания, это не имело смысла больше, формальность была соблюдена. Итан моргнул, по щекам беспомощно полились слёзы. Он ещё пытался сжаться, но ладони Калеба держали крепко и мягко одновременно. Кончики пальцев скользнули к вискам, касаясь влажных прядей, и омега выдохнул. Тогда он лишь коротко кивнул «Всё в порядке», не желая привлекать лишнего внимания к факту того, что он уже беременен и унижен лишь ради хлеба и зрелищ. Калеб снял с вешалки свою горностаевую мантию и набросил ее на дрожащие плечи Итана, поверх прозрачной, запачканной сорочки. — Пойдем? — он взял Итана за руку уже не так цепко. — Нас ждут гости. Итан не ответил, ведь слова застряли там же, где ещё саднило эхо недавних стонов. Он чувствовал себя полым, выскобленным до звона; чужая мантия висела на плечах тяжёлым бархатом, пахла зимним лесом, прятала пятна крови на бёдрах, но не могла укрыть главного – того, что внутри всё ещё кровоточило невидимым. Опустошённый – не то слово, скорее выпитый до дна и перевёрнутый, как ненужный кубок. Он позволил себя одеть и повести обратно. Пальцы в его ладони дрогнули, но ноги уже шагнули вперёд. Дверь из ризницы распахнулась разом. На Итана обрушился свет и запах, пронизанный золотой пыльцой ладана и канифолью скрипичных смычков. Лица гостей расплывались в свете свечей и витражей, но Итану казалось, будто он различает каждый взгляд. Простыни уже не было, но её призрак витал в воздухе, как невидимое знамя. Священник, наверное, уже свернул её и убрал в ларец, но кровавый оттиск остался гореть у всех на сетчатке, и каждый гость теперь смотрел на Итана так, будто видел этот багровый росчерк прямо у него на лбу. Толпа расступилась, давая дорогу, – и в этом почтительном движении было куда больше правды о его новом положении, чем во всех клятвах, прозвучавших в алтаре. Странное дело: ещё полчаса назад эти люди смотрели на него с явным осуждением, но теперь же – стоило багряному оттиску мелькнуть в руках священника – их взгляды наполнились чем-то, отдалённо похожим на уважение. Не к нему, конечно, к простыне и к тому, что она собой знаменовала.