Биастофилия: Формула фатальной связи

Сознание вернулось к Итану не волной, а серией коротких, болезненных вспышек. Сначала – спина. Тупая, разлитая ломота вдоль позвоночника, будто его использовали как наковальню. Потом – живот. Тяжёлый, полный, пульсирующий собственной, отдельной жизнью, но к этой привычной наполненности добавилось новое, глубокое нытье где-то в самой глубине, как от сильного ушиба. И наконец – задница. Это было не болью, а целым континентом агонии. Итан не открыл глаз. Он лежал на боку, подушка, запиханная между коленей, казалась единственным намёком на милосердие от вселенной. В комнате пахло чем-то медицинским, едва уловимым – вероятно, следы той самой мази с лидокаином и антисептиком, которую Джон Бладвуд, вызванный на дом в три ночи, прописал для «профилактики воспаления и облегчения дискомфорта». Джон, обычно такой прямой, смотрел куда-то в сторону, пока Калеб, облачённый в халат и непроницаемую маску хозяина положения, объяснял, что «случилась небольшая чрезмерная активность». Осмотр был быстрым, профессиональным и смертельно унизительным. Вердикт: «Значительный отёк, но разрывов нет. Боль и спазмы – ожидаемая посткоитальная реакция на интенсивную стимуляцию. Остаточное расширение сфинктера в пределах нормы для... э... завершённого акта сцепки. Лечения не требует. Покой, мазь, диета». Итан слышал, как Калеб, проводив доктора, сказал ему в прихожей тихим, довольным голосом: «Спасибо, Джон. Как всегда, бесценен». А потом добавил, уже шёпотом, но Итан поймал обрывок: «...да, впечатляющая сопротивляемость тканей. Я был почти уверен, что придётся накладывать швы. Должен легко родить в этот раз». Рядом с ним пошевелились. Тёплая, тяжёлая рука легла на его бок, чуть ниже рёбер, там, где начиналась выпуклость живота. — Не спишь, — прозвучал хрипловатый от сна голос альфы. Итан промычал что-то невнятное, отрицающее. Попытался перевернуться на спину – и застыл на полпути, подавив стон. Боль в тазу пронзила его яркой, белой вспышкой. — Тск, не надо так резко, — Калеб приподнялся на локте. Его лицо появилось в поле зрения Итана. Выглядел он отдохнувшим, почти сияющим. Глаза были спокойными, тёмными, в них плавала та самая странная, умиротворённая нежность, которая появлялась только после особенно жёстких сессий или... вот этого. Он провёл пальцами по виску Итана, смахнув выбившиеся волосы. — Как себя чувствуешь? — Чувство такое, будто меня пропустили через старые мельничные жернова – кости целы, а внутри всё в труху, — хрипло выдавил Итан, уткнувшись лицом в подушку. Калеб рассмеялся тихо, довольным смешком. Его губы коснулись его плеча. — Королева драмы. Джон сказал, всё в порядке. Просто... последствия. Пройдёт за пару дней. — Пару дней? — Итан приоткрыл один глаз, полный немого ужаса. — Или неделю, — пожал плечами Калеб, явно получая удовольствие от его реакции. — Зависит от твоего послушания и режима, который я пропишу. Он встал с кровати, и Итан невольно залюбовался его силуэтом на фоне задёрнутых штор – широкие плечи, узкие бёдра, походка хищника, который абсолютно доволен миром. Калеб вернулся с подносом. На нём стоял стакан воды с трубочкой, таблетки (скорее всего, разрешённые при беременности легкие спазмолитики) и небольшая пиала с чем-то похожим на кисель. — Садиться тебе сегодня не рекомендуется, — деловито сказал он, ставя поднос на тумбочку. — Будешь есть и пить лёжа. Начнём с воды и таблеток. — Кайф. Он помог Итану приподнять голову, подал трубочку к губам. Движения были уверенными, точными, без суеты. Он дал ему таблетки, потом взял пиалу и ложку. — Это овсяный отвар с бананом. Пресно, но не нагружает ЖКТ. Открывай рот. Итан, сморщив проколотую переносицу, подчинился. Еда была тёплой, безвкусной, скользкой. Настолько безвкусной, что из-за гормонов он почти заплакал от этого. Но голод давал о себе знать, и он проглотил несколько ложек. Калеб наблюдал за ним с тем же выражением – сосредоточенным, смешанным с глубинным удовлетворением. Он вытирал ему губы салфеткой после каждой ложки, как младенцу. — Хороший мальчик, — похвалил он, когда пиала опустела. Похлопал его по щеке. — Отдыхай сегодня, не нужно вставать с кровати зря. — А Делора? — спросил Итан, внезапно осознав, что не слышит голоса дочери. — С гувернанткой в игровой. Ей сказали, что мама неважно себя чувствует. Она прислала тебе «лекарство». — Калеб протянул ему листок бумаги, на котором трёхлетней рукой был выведен кривой желтый круг с палочками-лучами и каракули, похожие на букву «М». — Я сказал, что это солнце, но она начала спорить, что – таблетка. Итан взял рисунок, и что-то тёплое и острое кольнуло где-то под рёбрами, не там, где болело. Он прижал бумажку к груди. — Аввв, прости, это я вызвал у неё такую ассоциацию, чтобы она выпила свои витаминки. Как мило... — Да, — согласился Калеб, но его взгляд был прикован не к рисунку, а к лицу Итана. К его потным вискам, к тому, как он чуть скривил губы, пытаясь найти удобное положение для таза. Калеб видел эту микромимику боли. Видел, как пальцы Итана непроизвольно вцепились в простыню, когда он пытался незаметно сместить бёдра. И это зрелище вызвало в нём знакомый, тёмный прилив возбуждения. Он ощутил разгон крови, лёгкое головокружение от власти. Он всё ещё чувствует меня. Каждую секунду, каждым нервом. Он сглотнул, отвел взгляд, взяв поднос. — Ещё кое-что. К обеду приедут родители. Привезут Аманду. Итан моргнул, переваривая информацию. Аманда. Десятилетняя родная сестра Калеба. Он видел её пару раз на семейных мероприятиях – стройную, прямую как тростинка девочку с безупречными светлыми волосами и глазами цвета ледяной воды. — Надолго? — На неделю. У них ремонт в южном крыле, не хотят, чтобы она дышала пылью. — Калеб сказал это с лёгкой, едва уловимой усмешкой: понятно, что «ремонт» мог быть и предлогом. — Она ужасно непоседливая. — В смысле? — Итан попытался приподняться на локте, забывшись, и тут же ахнул, схватившись за бок. — В прямом, — Калеб, уже вернувшись к кровати, мягко, но твёрдо уложил его обратно. — Её приходится часто сечь, чтобы хоть как-то привить манеры, достойные фамилии. При мне, впрочем, она позволяет себе вольности. Любит меня. Считает... равным, что ли. — Он произнёс это с некоторым недоумением, как будто сам не мог понять причин такой фамильярности. Лицо Итана озарилось слабой, но искренней улыбкой. Боль на мгновение отступила. — Здорово. Мне нравится она. Живая. — Живая – это мягко сказано, — проворчал Калеб, но в его тоне не было раздражения, скорее привычная усталость от энергетики младшей сестры. — Так что готовься. Тишины и покоя не будет. Если, конечно, ты в состоянии её вынести... — Вынесу, — Итан упрямо поджал губы. Мысль о ребёнке, о простом, не связанном с болью и властью общении, казалась глотком свежего воздуха. — Мне скучно одному всё равно. Калеб посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Видел бледность, тени под глазами, дрожь в уголках губ, которую Итан отчаянно пытался скрыть. И снова это чёрное, сладкое тепло разлилось по его жилам. Мой. Совершенно мой. И даже сейчас, разорванный, он радуется, что к нему приедет девочка, которую он слабо знает, но которая может его развлечь. — Как скажешь, — наконец произнёс он, наклоняясь и целуя его в лоб. — Но если станет хуже – сразу говори. Я отправлю её в детскую смотреть образовательные голограммы до посинения. Договорились? — Договорились, — прошептал Итан, уже чувствуя, как сон снова накатывает волной, унося остроту боли в тёплый, туманный фон. Калеб оставался сидеть рядом, пока его дыхание не стало ровным и глубоким. Потом его рука, лежавшая на одеяле, незаметно для спящего, опустилась ниже, легла на его собственное бедро, где уже давно образовалась заметная, напряжённая выпуклость. Он сжал её через ткань брюк, зажмурившись, наслаждаясь жгучим, порочным контрастом: нежность к спящему омеге – и неконтролируемое, животное возбуждение от того, что он сделал. Он не стал ничего предпринимать. Просто сидел, дышал, и держал язык за зубами. Удовольствие нужно было растягивать. Как и боль. К обеду, как и обещали, явились Кристиан и Мэри Хоукинс с Амандой. Итан, облачённый Калебом в самые мягкие, длинные шорты и свободный свитер, восседал в гостиной не на диване, а в глубоком кресле с ортопедической подушкой-пончиком, искусно замаскированной под обычную. Он был бледен, но улыбался. Держал на коленях (точнее, чуть сбоку, чтобы не давить на живот) спящую Делору, которая прикорнула после обеда. Аманда ворвалась в комнату первой, проигнорировав тихий окрик матери. Она была похожа на маленькую, отполированную торпеду в платье из голубого шёлка и белых гольфах. Её светлые волосы были собраны в жёсткий, идеальный пучок. Увидев Калеба, она замерла на секунду, оценивая, потом её лицо расцвело широкой, бесцеремонной улыбкой. — Кей! — крикнула она, забыв про всякие «Калеб» и «брат», и бросилась к нему. Калеб, стоявший у камина с бокалом минеральной воды, даже не дрогнул. Он просто опустил бокал и, когда она была уже в метре от него, вытянул руку и ухватил её за шиворот, как котёнка, мягко притормозив её полёт. — Темп, командир, — сказал он сухо, но в его глазах мелькнула искорка. — Здесь люди, а не полигон. — Скучно! — объявила Аманда, не пытаясь вырваться. Так и висела. Её взгляд скользнул по Итану, и в её глазах загорелся живой, неподдельный интерес. Она увидела беременного омегу, бледного, но улыбающегося, с ребёнком на руках. Увидела его длинные, чёрные волосы, свободно лежащие на плечах (Калеб не позволил их убрать в хвост, зная, что Итан сейчас ненавидит любое лишнее прикосновение к голове). — Привет, я забыла как тебя зовут. — сказала она Итану, игнорируя родителей, которые в этот момент входили в гостиную с ледяными, церемонными улыбками. — Я Мэнди. — Привет, Аманда, — тихо ответил Итан. Его голос был немного сиплым. — Я Итан. Это Делора. — Тебе плохо? — спросила она прямо, с детской бестактностью. — Ты как труп. Что с животом? — Аманда! — ахнула Мэри, но Калеб поднял свободную руку, тонко давая знак замолчать. — У Итана сейчас особый период, — спокойно объяснил он сестре, не сводя с неё глаз. — Ему нужно спокойствие и... аккуратность. Ты можешь быть аккуратной? Аманда надула губы, явно считая вопрос оскорбительным. Потом её взгляд упал на Делору. — А это кто? Она всегда так спит? Как мешок с картошкой? Итан фыркнул, не сдержав смешка, и тут же скривился, почувствовав, как смех отдаётся резкой болью внизу живота. Делора, разбуженная голосами и смехом, сначала лишь недовольно хмыкнула, зарывшись носом в свитер Итана. Но когда Аманда, высвободившись из хватки Калеба, подошла ближе и без церемоний потыкала пальцем в её плечо, трёхлетняя альфа взорвалась. Она резко подняла голову, светлые волосики торчали в разные стороны, а глаза, точь-в-точь как у Калеба, льдины в миниатюре, метали молнии. — Не трогай! — просипела она с чисто отцовской интонацией, обнимая Итана за шею. — Мама болит! — Он не «мама», он омега моего брата, — снисходительно пояснила Аманда, как учёный, объясняющий азы биологии. — И у него в животе дети. От моего брата, так что они мои племянники. Я имею право знать. — Моя мама! Значит мои брат и сестра! — парировала Делора, выпрямляясь на коленях у Итана. Её маленькое личико было искажено яростью собственника. — Я тебя вообще не знаю! Не трогай его, он мой! Когда я вырасту, я на нём женюсь! Не ты! В гостиной воцарилась короткая пауза. Мэри прикрыла глаза, будто молясь о терпении. Кристиан фыркнул, отхлёбывая коньяк. А Калеб, облокотившись на каминную полку, тихо рассмеялся – низко, с одобрением. — Нельзя жениться на маме, — с убийственной логикой десятилетней леди заявила Аманда. — Это против природы. Ты должна найти себе другого омегу-мальчика. Или девочку... В садике не учат биологии? Делора, явно не понимая половины слов, но почувствовав унижение, надула щёки. — Я выучу! И всё равно женюсь! Он красивый и пахнет... пахнет вкусно! А ты... ты вонючая! — Делора, — мягко вмешался Итан, гладя её по спутанным волосам. Боль от смеха ещё тлела внутри, но её забивало новое, тёплое чувство. — Не груби тёте Аманде. Она гостья. — Никакая она не тётя! Она малышка! — заупрямилась Делора, но уже менее воинственно, заворожённая прикосновениями к волосам. Аманда, казалось, всерьёз задумалась над сложившейся ситуацией. Шестерёнки в ее голове завертелись, она сложила два плюс два и поняла, что если Итан – мама Делоры, то Делора – её племянница тоже. Она склонила голову набок, изучая Итана. — Тебе правда больно? — спросила она снова, но теперь без вызова, с искренним любопытством. Итан моргнул, слегка ошеломлённый прямотой вопроса. — Немного, — мягко признался он, осторожно проводя ладонью по выпуклости живота. — Дети... слишком активные. Особенно девочка. Она сейчас как будто пытается выпрямить ногу прямо под рёбра. Это не больно, просто... неприятно. Аманда склонила голову набок, явно представляя это. — Странно, — заключила она, а затем, словно решив проявить великодушие, добавила: — Можно потрогать? Чтобы понять. Делора тут же надулась, но Итан её опередил. — Тихо, солнышко, — сказал он дочери. — Пусть тётя Аманда потрогает. Это же её племянники тоже. — Он кивнул девочке. — Аккуратно, ладно? Просто положи руку сюда. Аманда с серьёзным видом подошла, отбросив на мгновение всю свою резвость. Её маленькая, холодная ладонь легла на свитер Итана. Она замерла, сосредоточившись. И в этот момент один из близнецов – скорее всего, мальчик – лениво перекатился, толкнув ногой прямо под её руку. Глаза Аманды расширились от чистого изумления. Она отдёрнула руку, как от огня, а потом снова осторожно прикоснулась. — Вау, — прошептала она, забыв о всякой важности. — Это как... как рыбка в аквариуме. Только больше. И с ногами. — Ага, как карпы, — улыбнулся Итан, и на этот раз улыбка была чуть менее напряжённой. В этот момент Мэри Хоукинс, выдержав паузу, подошла, изящно пахнущая дорогими духами и ледяной вежливостью. — Ну, раз уж вы все так чудесно освоились, — сказала она мелодичным голосом, в котором звенела сталь, — нам пора. Аманда, не утомляй Итана. Он должен отдыхать. Она повернулась к Итану, и её лицо сменило маску светской любезности на нечто более тёплое, но от этого не менее выверенное. Она наклонилась, поцеловала его в щёку – сухое, пустое прикосновение. — Береги себя, милый, — прошептала она, и её взгляд на мгновение скользнул по его бледному лицу, по тени под глазами. В её глазах мелькнуло что-то – не сочувствие, а скорее... понимание цены, которую платят омеги в их мире, даже за такие привилегированные позиции. — Растите здоровеньких. Калеб, — она кивнула сыну, — мы на связи. Кристиан лишь бросил короткий, оценивающий взгляд на всю сцену, кивнул Калебу и, не удостоив Итана отдельным словом, вышел следом за женой. Тишина, наступившая после их ухода, была другого качества – менее напряжённой, более домашней. Аманда, словно сбросив с себя невидимые путы, тут же повернулась к Делоре. — Ну что, — заявила она, подбоченясь. — Раз уж ты ничего не знаешь про биологию, я тебе всё объясню. У меня есть энциклопедии с картинками. Пойдём, я тебе покажу, откуда вообще берутся дети и почему на маме жениться нельзя. Это интереснее, чем твои куклы. Калеб строго поднял брови. — Ей три года, Аманда. Делора, ошеломлённая таким напором и соблазнённая словом «картинки», на секунду задумалась. Потом нерешительно посмотрела на Итана. — Мама, можно? — Да, конечно, — Итан устало улыбнулся, чувствуя, как волна облегчения накатывает на него теперь, когда взрослые ушли. — Только слушайся тётю Аманду. — Я не тётя, я Мэнди, — поправила девочка, уже таща Делору за руку к двери. — И мы сначала изучим теорию, а потом, если будешь хорошей девочкой, я научу тебя делать взрывчатку из сахара и селитры. Брат Кей показывал. Калеб, наблюдавший за этим с камина, фыркнул. — Аманда. — Шучу! — бодро бросила она через плечо и скрылась в коридоре, увлекая за собой младшую племянницу. Когда их голоса затихли, в гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине. Калеб отставил бокал и медленно подошёл к креслу Итана. Он опустился на колени перед ним, его руки легли на подлокотники, загораживая ему путь. Его взгляд был тёмным, насыщенным. — Ну? — тихо спросил он. — Как ты? Итан закрыл глаза, позволив голове откинуться на спинку кресла. Физическая боль была всё тем же фоновым гулом, но душевное напряжение спало. — Вынес, — прошептал он. — Она... хорошая. — Пока что, — поправил Калеб, но без злобы. Его пальцы мягко отодвинули свитер и легли на живот Итана поверх ткани шорт. Он чувствовал тепло, напряжение кожи, тихое движение внутри. — А твоя дочь... Она собирается на тебе жениться. Итан слабо хихикнул, не открывая глаз. — От неё не убудет. У неё вкус хороший. Калеб замер на секунду, а потом его грудь потряс беззвучный смех. Он наклонился вперёд, прижался лбом к животу Итана, туда, где только что бился его сын или дочь. — Боже, я тебя обожаю, — прошептал он в ткань свитера. — Даже в полуразобранном состоянии ты остаёшься самым дерзким существом, которое я когда-либо встречал. Итан поднял руку, медленно, будто через силу, и запустил пальцы в его светлые волосы. — Это взаимно, — просто сказал он. И это была чистая правда. Калеб замер на мгновение, его дыхание, тёплое и тяжёлое, пропитывало тонкую ткань свитера Итана. Слова прозвучали не как любовная клятва, а как тихое, окончательное признание перед общей бездной. И этого было достаточно. Контроль, выдержанный с таким трудом за время визита родителей, лопнул. Он поднял голову, и его глаза были уже не нежными, а тёмными, суженными, полными того самого голода, который Итан узнавал с первого дня. Он не сказал ни слова. Одним плавным, сильным движением он встал с колен, наклонился и, обхватив Итана под плечи и колени, поднял его на руки. Итан ахнул от неожиданности и резкой, пронзающей боли в тазу, но не стал сопротивляться. Его руки инстинктивно обвили шею Калеба. Он видел решимость на его лице и чувствовал, как в его собственной крови, поверх усталости и боли, начинает пульсировать отклик – стыдное, знакомое возбуждение от этой грубой силы, от этой безоговорочной потребности. Калеб не понёс его в спальню. Это было слишком далеко. Он сделал несколько шагов к большому дивану у стены, мягко, но небрежно опустил его на мягкую кожу. Солнечный луч, пробивавшийся через щель в шторах, поймал бледное, искажённое гримасой лицо Итана. — Калеб... — начал он, но не с протестом, а с предвкушающим страхом. — Тише, — отрезал Калеб, уже расстёгивая свою ширинку. Его движения были резкими, лихорадочными. Он не раздевал его, лишь стащил с него мягкие шорты и бельё одним рывком. Итан зажмурился, когда холодный воздух коснулся воспалённой кожи. Он чувствовал себя обнажённым, разорённым и невероятно живым. Калеб опустился между его ног, его руки грубо раздвинули его бёдра. Итан ахнул тихо и сдавленно когда растянутые, отёкшие ткани отозвались жгучей болью. Но сквозь боль пробивалось другое – жар, стыдная, влажная готовность тела, предавшего его ещё вчера и предающего снова. — Видишь? — прошептал Калеб, его голос дрожал от сдерживаемой ярости и желания. Он провёл большим пальцем по воспалённому, всё ещё приоткрывшемуся после вчерашнего входу, и Итан вздрогнул всем телом, издав звук, средний между стоном и рыданием. — Хочешь, чтобы помнило сильнее? Он не стал ждать ответа. Не было времени на подготовку, на лубриканты, на ложную заботу. Была только потребность. Он плюнул себе в ладонь, смазал себя, плюнул прямо на Итана – грубо, по-животному – и приставил себя к его входу. Первое проникновение было адом. Белым, ослепляющим, разрывающим. Итан вскрикнул, его ногти впились в кожу дивана, тело выгнулось дугой, пытаясь бежать от боли. Калеб зажал ему рот ладонью, заглушив крик. Его собственное лицо исказила гримаса почти болезненного наслаждения. — Принимай, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, входя глубже, медленно, неумолимо, раздвигая воспалённые, но податливые ткани. — Принимай, как вчера. Ты же любишь это жжение. Ты любишь, когда больно. Вчера я в этом убедился. Тебе нет смысла... — глубокий толчок. — ...вести себя как напуганная овечка. Итан плакал, слёзы текли по его вискам, смешиваясь с потом. Боль была невыносимой, но в ней была странная, извращённая чистота. Это была правда. Его тело, его душа – всё было помечено этой болью. Он обвил ногами бёдра Калеба, не для того чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, принять глубже, ускорить агонию, которая одна могла принести ему искупление и странное успокоение. Калеб начал двигаться. Короткие, резкие, глубокие толчки, каждый из которых отдавался огненной волной по всему телу Итана. Он наклонялся, прижимался к его уху, его дыхание было горячим и прерывистым. — Они там, наверху... думают, что мы мило беседуем, — выдыхал он между толчками. — Твоя дочь... учит мою сестру... как делать бомбы... А мы тут... Внезапно из коридора донёсся громкий топот, и через секунду чей-то голос – звонкий, нетерпеливый – раздался прямо за дверью гостиной. — Кей! Итан! Делора съела кусок мыла, она говорит, что это был сыр! Что делать?! Голос Аманды. Она была прямо за дверью. Рука Калеба, лежавшая на животе Итана, сжалась в кулак. Он не остановился. Ни на секунду. Его ритм даже не сбился. Он просто прижал ладонь к губам Итана ещё сильнее, заглушая его прерывистые, захлёбывающиеся всхлипы, и ответил, и его голос прозвучал на удивление ровно, лишь чуть хриплее обычного: — Выпей молока. Много. И не ешь больше ничего с полок в ванной. За дверью наступила пауза. Итан, зажатый под Калебом, застыл в ужасе, его широко раскрытые глаза были полны слёз и немой мольбы. Калеб смотрел на него, и в его взгляде горела тёмная, безумная усмешка. Он медленно, демонстративно, двинулся в нём ещё раз, глубоко, заставляя Итана содрогнуться. — Ладно! — наконец крикнула Аманда, и её шаги затихли, удаляясь по коридору. Тишина, наступившая после ухода Аманды, была густой, звенящей, наполненной яростью и стыдом. Калеб не отдалился. Он оставался внутри, глубоко, неподвижно, и это отсутствие движения было страшнее любого насилия. Его лицо, освещённое косым лучом солнца, было искажено не яростью, а каким-то леденящим, беспощадным озарением. — Слышишь? — прошептал он, и его голос был тихим, почти ласковым, но от этого каждое слово впивалось, как шип. — Они там, за дверью. Решают детские проблемы. А мы тут. — Он медленно, с чудовищным самоконтролем, двинулся раз – глубоко, до упора. Итан вздрогнул, подавив стон. — Что мы тут делаем, Итан? Итан не ответил. Он не мог. Слёзы текли по его вискам ручьями, но его тело, предательское, откликалось на этот медленный, мучительный ритм судорожным сжатием. Калеб почувствовал это. Его глаза сузились. — Ты... ты настоящий извращенец, — выдохнул он с каким-то почти восхищённым отвращением. — Три года. Три года я пытался понять. Думал, ты просто сломанный. Травмированный. Что тебе нужно... жестокость, чтобы чувствовать что-то. Но это не то. Он вытащил почти полностью, заставляя Итана ахнуть от непривычной пустоты, и тут же вошёл снова – резко, жёстко, намеренно попадая в самое воспалённое, нежное место. Боль вырвала у Итана сдавленный визг. — Это не потребность в боли, — продолжал Калеб, его дыхание сбивалось, но голос звучал чётко, как лезвие. — Это потребность... в позоре. В абсолютном, тотальном унижении. И ты нашёл для этого гениальный способ. Самый изощрённый. Он схватил Итана за подбородок, заставив смотреть на себя. Его пальцы впились в кожу. — Ты заставляешь меня быть твоим палачом. Ты надеваешь эту маску невинной жертвы, этих широких глаз, этих дрожащих губ... и заманиваешь меня внутрь. Заставляешь меня делать с тобой такое, от чего стынет кровь. Чтобы потом... что? Чтобы потом лежать, как сейчас, и чувствовать, как тебя насилуют в гостиной, пока дети бегают за дверью? Чувствовать себя грязным? Униженным? Это твой кайф? Он двигался почти без ритма, резкими, отрывистыми толчками, каждый из которых был пыткой. Боль смешивалась со жгучим стыдом от этих слов, потому что в них была чудовищная правда. — Ты... ты выставляешь меня монстром, — прошипел Калеб, и в его голосе впервые прорвалась настоящая, неконтролируемая боль. Не физическая, а та, что грызла его изнутри годами. — Перед всеми. Перед моей семьёй. Перед докторами. Они все смотрят на тебя и видят – о, бедный Итан, как он страдает от этого садиста Хоукинса. А ты... ты подлизываешься и к моей сестрёнке, улыбаешься ей, такой добрый, такой ранимый... И все они думают: какой ужас, как он с ним живёт? Он наклонился так близко, что их носы почти соприкасались. Его глаза были полыми, лишёнными всего, кроме этой чёрной ярости. — А на самом деле, — прошептал он, — на самом деле ты ничем не лучше меня. Ты такой же гнилой изнутри. Ты получаешь от этого кайф. От того, что я – твой личный дьявол. От того, что я несу за тебя ответственность за всё это... этот цирк. Ты сваливаешь на меня всю грязь, а сам притворяешься белым и пушистым. Ублюдок. Итан закрыл глаза, не в силах выдержать этот взгляд. Но Калеб тут же ударил его по щеке – не сильно, но достаточно, чтобы заставить открыть. — Смотри на меня! Смотри, когда я тебя трахаю! Играй по ёбаным правилам. Итан смотрел. Его взгляд был мутным от слёз и боли, но в нём не было отрицания. Было что-то другое – признание. Страшное, бездонное признание. Его губы дрогнули, потом он не выдержал. Смех Итана прозвучал в тишине комнаты хриплым, сдавленным, почти истеричным звуком, прерванным новым толчком Калеба, от которого у Итана перехватило дыхание. Слёзы катились по его вискам, но в его глазах, наконец-то встретивших взгляд Калеба, не было ни отрицания, ни страха. Была лишь измученная, оголённая правда. — И-играю... по правилам... — выдохнул он, его слова рвались между прерывистыми вдохами, каждый из которых давался через волну боли и давления. — Вашим... Вашим правилам, хозяин... Калеб замер на мгновение, его бедра оставались плотно прижатыми к Итану, член глубоко внутри. Его взгляд, полный ярости и боли, впился в лицо омеги, ожидая продолжения, ожидая удара. — Вы... никогда не говорили... — Итан проглотил ком, пытаясь говорить чётче, но его голос всё равно срывался на стонах, когда Калеб, будто невольно, сделал лёгкое, пульсирующее движение. — А-ай... блять... никогда не говорили... что Вам нужно. Но я... я же видел. Я не умственно-отсталый... Его рука, слабая, дрожащая, поднялась и легла на щёку Калеба. Нежно, почти невесомо, контрастируя с грубостью их соединения. — Вы... вы смотрите на меня, — прошептал Итан, и в его голосе внезапно прозвучала нежность, такая оголённая и чистая, что она резала слух острее крика. — ...как на самое прекрасное... и самое грязное... что с тобой случалось. Ты хочешь... Вы хотите, чтобы я был и тем, и другим. И я... стараюсь, сэр. Я так стараюсь. Калеб не отстранился. Он слушал, его дыхание стало чуть медленнее, но его взгляд не смягчался. — Я вижу... как Вас заводит... моя беспомощность, — продолжал Итан, и его губы искривила странная, счастливая гримаса сквозь боль. — Как Вы кайфуете... когда я плачу. Когда мне больно. Когда я... унижен. Он зажмурился, когда Калеб, потеряв терпение, снова начал двигаться – теперь уже не так резко, а глубоко, почти медленно, впитывая каждое слово. — И моё самое большое... самое большое удовольствие... — он ахнул, его голос сорвался на высокой ноте, тело выгнулось, принимая очередной глубокий толчок, — ...это видеть... как Вы получаете своё. Видеть этот... блеск в ваших глазах. Этот... триумф. Когда Вы думаете, что сломали меня. И я... я даю Вам это. Потому что хочу. Потому что... боже... Вы в этот момент... так прекрасны, что мне хочется умереть. Его пальцы вцепились в волосы Калеба, не отталкивая, а притягивая ближе. — Вы правы... я... наслаждаюсь этим. Я веду себя так, чтобы Вам нравилось... делать это со мной... Вы как Бог, а я... самый фанатичный служитель. Калеб перестал двигаться. Совсем. Он замер, весь напряжённый, как струна, внутри него. Его лицо было всего в сантиметре от лица Итана. Дыхание спёрло. В его глазах бушевала буря – непонимание, шок, и та самая жажда, которую Итан только что описал, обнажённая и признанная. — А снаружи... с Вашей семьёй... — Итан продолжил шёпотом, его губы почти касались губ Калеба. — Я могу быть... кем угодно. Самоуверенным ублюдком, которого они все боятся... или презирают. Я могу... оскалить зубы, хозяин. — Он слабо улыбнулся. — Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы они видели... не херувима в агонии... а вашего... равного? Вашего чудовища? Скажи только. Я сделаю. Для Вас. Всё... что угодно для Вас. Это было сказано не как вызов, а как абсолютное, слепое обожание. Как признание в том, что личина жертвы – не маска, а ещё одна форма служения. Что-то в Калебе надломилось так, что треск был почти слышен. Ярость, подпитываемая годами молчаливого стыда и самооправдания, растворилась, унесённая этим потоком безумного, абсолютного принятия. Он не видел манипуляции. Он видел... зеркало. И благодарного, влюблённого зрителя его самого тёмного спектакля. Он издал звук, похожий на стон – глухой, сдавленный, полный краха всех защит. Его лоб упал на плечо Итана. Его тело, всё ещё соединённое с ним, затряслось – не от смеха, а от чего-то другого. От слёз? На этот раз нет. От невероятного, всепоглощающего облегчения. — Ублюдок, — прошептал он в его кожу, но теперь в этом слове не было ни капли злобы. Было что-то вроде молитвы. — Ты... сумасшедший, извращённый ублюдок. — Мгм, — просто выдохнул Итан, и его руки обвились вокруг его спины, держась, несмотря на боль, на неудобство позы. — Вы можете делать со мной всё, что угодно... Калеб поднял голову. Его глаза были влажными, красными по краям. В них не осталось льда. Там было лишь оголённое, сырое чувство, настолько огромное, что ему, казалось, не было названия. Он медленно, очень медленно, начал двигаться снова. Каждое движение было глубоким, властным, но теперь в нём читалась не ярость, а благодарность. Почти нежность, выраженная на единственном языке, который они оба понимали до конца. — Никогда... — прошептал Калеб, целуя его шею, его ключицу, его мокрые от слёз веки. — Никогда не показывай им... своего настоящего лица. Никогда. Я зря разозлился... Нельзя, чтобы они знали. Итан не успел спросить «почему», как альфа вложил в следующий толчок всю силу, всю мощь, заставляя его вскрикнуть. — Только мне. Твоё безумие... твоё падение... твоё поклонение... только моё. Понял? — Да... — Итан застонал, его ногти впились в спину Калеба, его тело, наконец, начало откликаться на эти глубокие, властные толчки не только болью, но и ответной волной жара, стыдного, давно знакомого возбуждения. — Да, сэр... Звук был слишком громким, слишком откровенным, таким, который мог просочиться сквозь дубовую дверь в коридор. Его рука мгновенно снова закрыла рот Итану, но было поздно — он уже издал его. — Тише, — прошипел Калеб прямо в его ухо, и его голос был как ледяная сталь, входящая в раскалённую плоть. — Я же сказал – тихо. Ты что, хочешь, чтобы Аманда вернулась и увидела, как её брат трахает свою беременную омегу в гостиной? Хочешь, чтобы Делора спросила, почему «мама плачет»? Итан затряс головой, его глаза расширились от ужаса при такой перспективе. Но его тело, предательское, было уже на грани. Волны болезненного удовольствия от глубоких, точных толчков Калеба накатывали всё чаще. Он чувствовал, как знакомое напряжение собирается внизу живота, сжимается, готовое сорваться. Его член, зажатый между его животом и Калебом, был твёрдым, пульсирующим, на головке выступила прозрачная капля. — Пожалуйста... — выдохнул он в ладонь Калеба, моляще, но не зная, о чём просит – остановиться или кончить. — Пожалуйста, что? — Калеб приостановил движения, оставаясь глубоко внутри. Его взгляд был безжалостным. — Ты уже близко, да? Чувствую, как ты сжимаешься. Итан кивнул, стыдясь, но не в силах лгать. Слёзы катились по его щекам. — Хорошо, — сказал Калеб мягко, почти по-доброму, и эта перемена была страшнее крика. — Раз уж ты не смог контролировать звук, будешь учиться контролировать всё остальное. Правила простые. Кончишь, но без рук. Только от того, что у тебя в заднице. Понял? Итан заморгал, не понимая. Его мозг, затуманенный болью и возбуждением, отказывался воспринимать инструкцию. — Б-без... но я не смогу... — Сможешь, — перебил его Калеб. — Или будешь лежать здесь до вечера, пока не получишь разрешения. А дети будут спрашивать, где ты. Выбирай. Он медленно, с чудовищным самообладанием, вытащил из него почти полностью. Ощущение пустоты было мучительным. Итан ахнул, его бедра инстинктивно потянулись вслед за уходящим телом, ища заполнения. Калеб наблюдал за этим с холодным интересом. — Видишь? Твоё тело уже понимает. Оно умнее тебя. Он грубо, но эффективно перевернул Итана на четвереньки. Поза была ещё более унизительной – живот свисал между согнутых рук, спина выгнулась, обнажая покрасневшее, отёкшее место их соединения. Итан уткнулся лицом в кожу дивана, сдерживая рыдания. — Руки за спину, — скомандовал Калеб. Итан, дрожа, попытался завести руки за спину, но положение было неудобным. Калеб, не терпящий небрежности, сам захватил его запястья одной своей большой, сильной рукой и прижал их к пояснице, к выступающим позвонкам. Хватка была железной, не оставляющей надежды на освобождение. — Совсем иначе, — прошептал Калеб, любуясь открывшейся картиной. Его свободная рука провела по воспалённой коже, собрала смесь смазки и его собственной спермы с предыдущего раза и смазал себя. — Теперь ты ничто. Просто дырка, которую я использую. Он вошёл с одного мощного, резкого толчка. Итан вскрикнул в ткань дивана, его тело напряглось, пытаясь адаптироваться к внезапному, грубому заполнению. Калеб не дал ему передышки. Он сразу начал ритм. Мерный, глубокий и неумолимый. Каждый толчок бил точно по простате, посылая по нервной системе Итана разряды обжигающего, невыносимого удовольствия, смешанного с болью. Итан застонал, бессильно уронив голову. Его член, свободно болтающийся между ног, был твёрдым как камень, с него капало на кожу дивана. Каждое движение Калеба внутри него заставляло его дёргаться, но оргазм, казалось, был недостижимой вершиной. Он был слишком связан с прикосновением, с контролем. А сейчас у него не было ничего, кроме этого вторжения. — Ну же, — подбадривал его Калеб, его дыхание стало тяжелее, но голос оставался чётким, инструктивным. — Сосредоточься. Чувствуй, как я вхожу, каждый сантиметр. Это всё, что у тебя есть. Итан пытался. Он пытался слить всё своё сознание в одну точку – в то жгучее, растянутое, пульсирующее место, где тело Калеба встречалось с его телом. Но это было слишком. Ощущения были слишком интенсивными, слишком болезненными, они перегружали его, не давая собраться в нужный, спазмирующий всплеск. Отчаяние начало подниматься в нём, горькое и удушающее. И тогда его рука, правая, та, что была зажата чуть свободнее, дрогнула. Почти незаметно. Палец пошевелился, потянулся... к его собственному бедру. Не к члену, это было бы слишком явно. Просто прикосновение, просто намёк на контроль, на возможность себя утешить. Он не успел. Хватка Калеба на его запястьях превратилась в стальной капкан. Он резко дёрнул его руки ещё выше, к лопаткам, заламывая суставы до хруста. Боль пронзила плечи. — Я же сказал – без рук! — почти крикнул Калеб, и в его голосе впервые за эту сцену прорвалась чистая, неконтролируемая ярость. Он не просто злился на непослушание. Он был в бешенстве от этой попытки украсть, сжульничать, испортить чистоту его наказания. Он вытащил из него с грубым звуком и тут же, не дав опомниться, ударил его открытой ладонью по ягодице – раз, другой. Звук шлепков был громким, сочным в тишине комнаты. Итан взвыл, но его крик снова был поглощён тканью дивана. — Так, — прошипел Калеб, дыша ему в затылок. Его возбуждение, подстёгнутое яростью, было чудовищным. — Хочешь руки? Получи. Будешь держать себя сам. Он схватил обе руки Итана в одну свою и притянул их ещё выше, почти к шее, заставляя его выгнуться дугой. Затем его свободная рука обхватила основание члена Итана – не для ласки, а как тиски, перекрывая кровоток, сжимая так, что от боли у Итана потемнело в глазах. — Вот твои ручки, — сказал Калеб ледяным тоном. — Ты чувствуешь их? Они держат тебя за самый корень. И отпустят только тогда, когда я решу. А теперь... — он снова вошёл в него, одним резким, разрывающим движением, и начал долбить его с новой, животной силой, — ...кончай. Сейчас же или я сломаю тебе эту бесполезную штуку. Угроза была не пустой, об этом напоминала боль от сжатия. Она была невероятно острой, сливаясь с болью от проникновения в один ослепляющий вихрь. Итан забился, его тело затряслось в панике. Но парадоксальным образом, именно этот ультиматум, это абсолютное лишение выбора, сломало последний барьер. Его сознание, искавшее контроль, наконец отключилось. Осталось только тело, взведённое до предела, загнанное в угол жестокостью и неумолимой физиологией. Калеб чувствовал, как внутренние мышцы Итана начали судорожно, хаотично сжиматься, не в ритм его толчкам, а в каком-то собственном, отчаянном спазме. — Да... вот так... — хрипло прошептал Калеб, чувствуя, как его собственный контроль трещит по швам. Он ослабил хватку на члене Итана, но не отпустил полностью. Этого было достаточно. Оргазм нахлынул на Итана не как волна наслаждения, а как приступ. Его тело выгнулось в немом крике, из его члена выплеснулись слабые, почти болезненные струи спермы на кожу дивана. Внутри него всё сжалось в тугой, пульсирующий узел вокруг члена Калеба, и это сжатие, это абсолютное, физическое признание поражения, стало триггером для самого альфы. Калеб кончил следом, с низким, сдавленным рёвом, вонзившись в него до предела и замирая, его тело обмякло на спине Итана, держа его в ловушке под своим весом. Тишина. Только их хриплое, неровное дыхание. Запах секса, пота и слёз. Калеб первым пришёл в себя. Он медленно, осторожно выскользнул из него. Итан не шевелился, его лицо было уткнуто в диван, плечи мелко дрожали. Калеб разжал хватку на его запястьях, и те безжизненно упали на кожу. Он встал, поправил одежду, его лицо было пустым, усталым. Он смотрел на Итана, на его покрасневшую, испачканную кожу, на тремор в его ногах. Затем он наклонился, поднял его на руки – на этот раз совсем без сил, почти невесомого – и понёс не в спальню, а прямо в ближайшую гостевую ванную комнату. Он усадил его на краю пустой ванны, включил тёплую воду, взял мягкую мочалку и начал молча мыть его. Движения были методичными, тщательными, беззлобными. Он смыл с него сперму, пот, вытер насухо большим полотенцем. Итан сидел, как манекен, глаза остекленевшие, смотрящие в никуда. Калеб закончил, завернул его в чистый халат, снова взял на руки и отнёс обратно в их спальню, уложил в постель. Он принёс воды, обезболивающее, поправил подушку под его бёдрами. Калеб закончил укладывать его, поправив одеяло, и замер рядом, его рука лежала на подушке рядом с головой Итана. Тишина в спальне была густой, насыщенной невысказанным. Итан лежал, уставившись в резной деревянный узор на спинке кровати, но его взгляд был пустым, направленным вовнутрь. Дрожь в теле понемногу утихла, сменившись леденящей, тяжёлой усталостью. И сквозь неё пробивался один жгучий, детский вопрос. Он медленно повернул голову на подушке. Его глаза, опухшие от слёз, встретились со взглядом Калеба. Тот смотрел на него не отрываясь, его лицо было нечитаемым – усталым, сосредоточенным, лишённым как ярости, так и показной нежности. — Ты... — голос Итана сорвался, он прочистил горло, звук был скрипучим, как ржавая петля. — Ты злишься на меня? Вопрос повис в воздухе, наивный и огромный. Калеб не ответил сразу. Он вздохнул, долгим, усталым выдохом, и провёл рукой по своему лицу, будто стирая с него маску. Потом его пальцы снова оказались в волосах Итана, медленно, почти задумчиво перебирая пряди. — Злюсь? — наконец произнёс он, и его голос был низким, немного хриплым. — Как Доминант в рамках нашей динамики – да, ужасно. Ты нарушил правило. Попытался обмануть, украсть контроль там, где его тебе не оставляли. Это раздражает, требует коррекции. И ты её получил. Его пальцы мягко отодвинули волосы с влажного лба Итана. — Но злиться на тебя? Нет, котёнок. Нет. Он наклонился ближе, и его губы коснулись уголка глаза Итана, потом проколотой переносицы, щеки. С бесконечной, изматывающей определённостью. — Я злюсь на ситуацию. На то, что ты доводишь себя до такого состояния, что единственный способ достучаться до тебя – это причинить боль. На то, что мне приходится это делать. Но на тебя... — Калеб покачал головой, его нос слегка задел его щёку. — Нет. Ты мой. Всё, что ты делаешь – хорошее или ужасное – это часть тебя. А ты – часть меня. Злиться на тебя – всё равно что злиться на собственную руку за то, что она дрогнула. Бесполезно и глупо. Итан закрыл глаза, впитывая слова, как губка. Они не были утешением в привычном смысле. Они были жёстче, честнее, и от этого надёжнее. Слёзы снова навернулись на ресницы, но теперь они были тихими, почти облегчёнными. — Я испугался, — прошептал он, признаваясь в самом стыдном. — Что ты... разочаровался во мне. Что я... недостаточно хорош... ну типа... я не знаю... Калеб тихо фыркнул, и в звуке было что-то похожее на сдержанную нежность. — Идиот. Ты слишком хорош, переигрываешь. — Он отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза были серьёзны. — Но это тоже часть игры. Моя задача – не дать тебе улететь в эти дебри. Вернуть на землю. К боли. И ко мне, конечно. Он снова поцеловал его, на этот раз в губы. — А теперь хватит рефлексировать. У нас есть о чём поговорить. Калеб откинулся, присел на край кровати, приняв более собранный вид. Его пальцы всё так же перебирали волосы Итана, но теперь это было похоже на обдумывание, а не на утешение. — Я всё спланировал. Насчёт родов. Итан насторожился, его взгляд стал более осмысленным. — Спланировал? — тихо переспросил он. — В деталях, — кивнул Калеб. — Ты же знаешь, я не люблю сюрпризы в таких вопросах. Итак. — Он сделал паузу, собирая мысли. — Как только отойдут воды или начнутся регулярные, нестерпимые схватки – не те тренировочные, которыми ты меня уже пугаешь, – мы едем. Не на скорой, на своём транспорте. Я уже подготовил машину, маршрут, коридоры в клинике будут очищены. Его голос стал ровным, отчётливым, как на бизнес-брифинге. — В приёмном покое тебя встретит Джон и моя личная акушерка. Там же, в специально оборудованной комнате, с тебя снимут все металлические украшения. Пирсинги, кольца, всё. Потом – гигиенические процедуры, переодевание. Ничего унизительного, всё быстро и профессионально. Итан слушал, и его лицо понемногу становилось всё более кислым. Он представлял яркий свет, чужие руки, снимающие его украшения, которые он не снимал годами. Моют, как было в рехабе. Это был кошмар наяву, но Калеб говорил об этом так, будто обсуждал логистику поставок. — Потом – родильная палата. Оснащена по последнему слову. Там будем я, Джон, акушерка и два моих проверенных ассистента. Никого лишнего. Музыку поставишь какую захочешь, но тихо. Свет приглушённый, всё мягкое и тёплое. Калеб заметил его выражение и чуть скривил губы. — Эпидуральную анестезию тебе делать нельзя. У тебя аллергия на компоненты большинства подобных препаратов, мы выяснили это после прошлых родов. Так что будет больно. Но я буду там. И Джон сделает всё, чтобы облегчить процесс насколько возможно. Разрезы, если понадобятся, будут минимальными. Швы – рассасывающиеся, косметические. Он замолчал, давая информации усвоиться. Итан лежал, глядя в потолок, его лицо было бледным. — Это... звучит как подготовка к казни, — наконец выдавил он. — С трибунала, снятия регалий... прямо к эшафоту. Калеб не засмеялся. Он внимательно смотрел на него. — Это подготовка к появлению на свет наших детей. Которая пройдёт максимально безопасно и контролируемо для тебя. Я позаботился обо всём. — Ты позаботился о каждом унизительном моменте, — проворчал Итан, но беззлобно. Это была просто констатация факта. — Да, — без тени смущения согласился Калеб. — Потому что в состоянии паники и боли тебе не до этого. А я буду занят тобой. Он наклонился снова, его лицо стало серьёзнее. — И последнее. Самый важный момент. Как только они родятся, их заберут, оботрут, проверят. Ты их, возможно, не сразу увидишь. Ты будешь... не в форме. Но я буду с ними каждую секунду, пока с тобой будут заниматься. Ни на шаг не отойду. Понял? Это было сказано с такой железной уверенностью, что у Итана на мгновение перехватило дыхание. — Понял, — прошептал он. — Хороший мальчик, — Калеб потрепал его по волосам, и в его глазах мелькнуло удовлетворение. Всё было сказано, план озвучен. Страхи – названы и взяты под контроль. Итан вздохнул, его тело, наконец, начало расслабляться под тяжестью усталости и... странного облегчения. Да, это был кошмар, но это был их кошмар. И Калеб держал все нитки в своих руках. — Всё равно кошмар, — пробормотал он уже почти в полудрёме, отворачиваясь к стене с самой драматичной гримасой, какую только мог изобразить. — Сплошное издевательство. Лучше бы рожал в поле, как крестьянка в Средневековье. И тогда Калеб, не меняя выражения, мягко, но звонко шлёпнул его по бедру поверх одеяла. — Ай! — Не ной. — сказал Калеб безразличным тоном, поправляя одеяло.

***

Итан смотрел в полумрак, лицом к стене, но каждое слово было выверенным и острым, как скальпель. Усталость притупила голос, но не проницательность. — Скорее всего ты умрёшь от страха. Калеб замер. Его рука, лежавшая на одеяле рядом с бедром Итана, непроизвольно сжалась в кулак. Ткань хрустнула. Он посмотрел на профиль Итана – упрямый, по-детски надутый, с влажными ресницами. И внезапно ему стало нечем дышать. — Не знаю, смотри, с Делорой всё ведь было хорошо, — сказал он слишком быстро, слишком резко, и его собственный голос прозвучал ему чужим, натянутым, как струна. — Она родилась... сильная, красивая. Даже с этой... ломкой. Она выкарабкалась. Всё было под контролем. Он ждал, что Итан что-то скажет в ответ. Что-нибудь колкое, язвительное, что позволит ему сохранить лицо, отшутиться. Но Итан просто лежал и молчал. И это молчание было хуже любых слов. Тишина в комнате стала тягучей, давящей. Калеб почувствовал, как по его спине пробежал холодный пот. От воспоминания, которое он годами закапывал под тоннами прагматизма, отчётов и железного контроля. Воспоминания о том, как он тогда, тридцать шесть месяцев назад, получил сухое сообщение от службы безопасности: «Господин Хоукинс, у вашего омеги начались схватки. Его доставили в клинику Æthelred». И как он... он даже не прервал встречу с инвесторами. Просто кивнул и продолжил говорить о процентных ставках. Потому что это была «биологическая функция». Потому что он платил врачам. Потому что... потому что думать об этом было нельзя. И вдруг этот запретный, запертый на все замки страх вырвался наружу – истерическим смешком, который сорвался с его губ прежде, чем он успел его задавить. Он зажмурился, прижал ладонь ко рту, как будто мог заткнуть обратно то, что уже вырвалось. Но было поздно. — Да, — прошипел он сквозь пальцы, и его голос дрогнул. Он снова засмеялся, тише, с оттенком чистого, животного ужаса. — Блять, да. Мне страшно. Ужасно, до тошноты страшно. Доволен? Он открыл глаза и посмотрел на Итана. Тот уже повернулся к нему, его обиженное выражение сменилось шокированным вниманием. — Я продумал всё до мелочей, — продолжил он, и слова лились сами, срываясь с какого-то внутреннего края. — Каждый шаг, каждую переменную. Потому что если я не буду всё контролировать, я сойду с ума. Я вижу сценарии. Все. Ты истечёшь кровью на моих руках. Они не смогут вытащить детей. Инфекция. Инсульт от боли. Отказ органов. Я... я изучал статистику, Итан. Я знаю все цифры. И они крутятся у меня в голове, как проклятый карусельный конь. Он схватил руку Итана, сжал её так, что кости хрустнули, но Итан не отдёрнул. — С Делорой... с Делорой я был идиотом. Я думал, что если проигнорирую процесс, то он как-то... пройдёт мимо меня... не коснётся. Я обеспечил лучшую клинику, и этого было достаточно. — Он качнул головой, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на стыд, но более острое, более давнее. — Но теперь... теперь ты говоришь, что будешь там. И я буду там. И я... я не знаю, что буду делать, если что-то пойдёт не так. Я не смогу это починить деньгами или угрозами. И это сводит меня с ума. Итан смотрел на него, и его собственная детская обида вдруг показалась мелкой, незначительной рядом с этим монументальным, тихим ужасом взрослого, всемогущего мужчины. Он помолчал, а потом его губы дрогнули. — Мне тоже было страшно тогда, — тихо сказал он. Голос его был тонким, как у того семнадцатилетнего мальчика, которым он тогда был. — Когда началось... я не знал, что делать. Боль была... другой. Не такой, как сейчас с тобой, не сказал бы, что... вообще знаю с чем это сравнить. Я поехал в такси, а водитель смотрел на меня в зеркало, как на сумасшедшего. Он замолчал, глотая ком в горле. — А в клинике... там все были такие... взрослые. В дорогих одеждах. У них были альфы. Держали за руки, разговаривали. А я один. Меня положили в палату, и я лежал и слушал, как в соседней комнате омега кричит, а его альфа что-то шепчет ему, и я... я позвал медсестру, спросил, можно ли... не знаю, какое-нибудь обезболивающее. Она лишь посмотрела на меня как на идиота... Тогда я принял кетамин. Калеб слушал, не дыша. Он никогда об этом не спрашивал, не хотел знать. — Потом, между схватками, я вышел в коридор попить воды. Там сидели две пары. Омеги с огромными животами, альфы рядом. И я... я подошёл к одной девушке, спросил, как долго у неё длятся схватки, и больно ли... — голос Итана прервался. — Её альфа встал. Весь такой... большой. И посмотрел на меня, не сказал ничего. Просто... выпустил феромоны. Такой волной – холодной, злой, полной угрозы. «Не подходи к моей омеге, торч ебаный». Я это прочёл в его глазах. Я отшатнулся, спина ударилась о стену... И медсестра накричала на меня за то, что я выпил воды. Нельзя было, как оказалось. Слёзы текли по щекам Итана беззвучно, но он не всхлипывал. Просто рассказывал. — Потом были роды. Долгие. Больно так, что я думал, умру. И никого рядом. Только чужие руки, которые что-то делали со мной, и голоса... злые, но я не помню что говорили. Я просил... я не помню, кого просил. Может, Бога. Может, тебя. Но тебя не было. Он замолчал. В комнате стояла гробовая тишина. Калеб сидел, сгорбившись, его лицо было спрятано в тени. Он всё ещё держал руку Итана, но теперь его хватка была не железной, а скорее цепляющейся, как у тонущего. — Прости, — наконец выдавил Калеб. Слово было ржавым, непривычным на его языке. Он не смотрел на Итана. — Я не должен был... оставлять тебя. — Да, — просто согласился Итан, без упрёка. — Не должен был. Мне было очень страшно. Потом он вздохнул, глубоко, как будто освобождаясь от тяжести, которая давила на его грудь годами. — Но теперь... теперь ты будешь там. И тебе будет так же страшно, как мне тогда. — Он даже слабо улыбнулся, уголок рта дрогнул. — И знаешь что? Мне от этого... немного легче. Потому что даже если тебе страшно – значит, тебе не всё равно. Калеб поднял на него глаза. — Я буду там, — повторил он, и это звучало как самая страшная молитва. — Я буду держать тебя за руку. И буду орать на всех этих врачей, если они посмотрят на тебя косо. И... — он сглотнул, — если будет больно, ты сможешь кричать на меня. Можешь мне руку сломать, я... без понятия насколько это... В общем, что угодно. Итан посмотрел на него, и в его глазах что-то смягчилось. — Буду кричать, что ты садист и тиран, — пообещал он с хилым подобием своей старой дерзости. — Всем медсёстрам расскажу. На лице Калеба мелькнула тень улыбки – кривой, усталой, но настоящей. — Какой кошмар... Только не говори, что я ещё и алкоголик. Он потянулся, лёг рядом, не раздеваясь, и притянул Итана к себе, аккуратно, обходя болезненные места. Прижал его спину к своей груди, обнял за живот, где спали их дети. — Пообещай, что не умрёшь. — прошептал он ему в волосы. — Я вряд-ли... смогу это вынести. Итан кивнул, его веки уже слипались. Последней мыслью перед тем, как погрузиться в тёплый, тёмный омут усталости, было странное утешение: его дьявол будет рядом. И странное удовлетворение от той мысли, что если он умрёт, то у него наконец будет кто-то, кто заплачет.