Биастофилия: Формула фатальной связи

Особняк Хоукинсов, библиотека. Июль 2010.

Воздух был густым и сладким, как перезрелый персик. Летний зной прилип к огромным витражным окнам, но внутри царила прохлада – древние каменные стены и кондиционер, работающий на тихой мощности, делали своё дело. Пахло старыми книгами, пчелиным воском от натёртых паркетных полов и едва уловимыми нотами лаванды – Мэри Хоукинс прислала новый освежитель, «чтобы у будущей матери не было мигреней». Итан лежал на широком кашмирском диване, подложив под спину и голову гору шёлковых подушек. Его состояние было уже невозможно игнорировать или скрывать даже под самыми свободными одеждами. На шестом месяце беременность двойней делала его похожим на спелую, округлую дыню, готовую лопнуть от сладости и тяжести. Он носил её не как болезнь, а как экстравагантный, конечно, немного неудобный аксессуар – с театральными вздохами, внезапными капризами и странной, лучезарной нежностью, пробивавшейся сквозь его обычную циничную броню. Сейчас он изучал огромный, потрёпанный том – полное собрание Шекспира в старинном переплёте. Палец, украшенный кольцом из черненого серебра, с грубо сращенными осколками черного бриллианта внутри, водил по строчкам. Он читал его уже сотню раз, но не в этом издании. Калеб сидел в кресле у его ног, вернее, полусидел-полулежал, откинувшись на спинку. На коленях у него был открыт ноутбук, но он не смотрел на экран. Он наблюдал за Итаном. Его взгляд был пристальным, почти хищным. Незнающий его человек подумал бы, что Калеб сейчас слишком серьёзен, но так на его лице выглядело очарование. Он смотрел, как солнечный луч, пробиваясь сквозь цветное стекло витража, отбрасывает на щёку Итана зелёное и лиловое пятно, как его губы шевелятся при беззвучном чтении, как округлившийся живот под тонкой льняной рубашкой время от времени вздрагивает – там шла своя, таинственная жизнь. — Не пялься так, — проворчал Итан, не отрываясь от книги. — Я чувствую себя как в кабинете у рентгенолога. Прекрати это, мне неловко. — Ты и так полупрозрачный, как медуза, — отозвался Калеб, углы его губ дрогнули. — И такой же ядовитый. — Мило. Я запомню этот комплимент и отвечу на него позже, когда смогу снова видеть свой пах. — Итан перевернул страницу с лёгким шуршанием. — Так, слушай. Мы застряли. Мальчика мы решили. Каспиан Хоукинс. Звучит как имя русалки из Каспийского моря или эксцентричного миллиардера. — Каспиан Хоукинс, — повторил Калеб, пробуя имя на вкус. Оно звучало твёрдо, изысканно и чуть старомодно. — Согласен. Он будет ходить в школу для одарённых детей и критиковать всё, что движется – прямо как его мамочка. — Только без моей склонности к ПАВ, — добавил Итан. Он предпочитал шутить про это, но, на самом деле, последние четыре месяца он не смотрел даже на сигареты. — Ладно. Но девочка... Нам нужна пара к Каспиану. — Саммер, — сказал Калеб без колебаний. Он уже предлагал это имя неделю назад. — Саммер Хоукинс. Светлая, тёплая, простая. Итан медленно, с театральным страданием, закрыл книгу и положил её на живот, как будто это была древняя скрижаль. — Саммер, — повторил он с убийственно-плоской интонацией. — Любимый, свет очей моих, хозяин сердца моего и отец моих детей. Сам ты Саммер. Саммер – это имя для золотистого ретривера или для девушки из Калифорнии, которая продаёт смузи из несочетаемых фруктов, и верит в кристаллы. У нашей дочери будет депрессивный, готический брат-близнец по имени Каспиан, а её будут звать... Саммер. Это жестоко. Это создаст в ней экзистенциальный кризис к пяти годам. Калеб хмыкнул и легко пнул его по щиколотке. — Ты драматизируешь. Саммер – прекрасное и жизнеутверждающее имя. — Она будет нашей дочерью, — Итан подчеркнул, ткнув пальцем то в себя, то в Калеба. — Двух людей, чьё первое свидание, если его можно так назвать, включало угрозы, насилие и ещё кучу поводов, чтобы заявить на тебя в полицию. Какое у нас отношение к «солнцу» и «жизнеутверждению»? Никакого. У нас отношение к депрессивной поэзии, к сложным гармониям в миноре и мраку. — И что ты предлагаешь? — спросил Калеб, уже зная ответ, но надеясь, что Итан, спустя несколько дней споров, всё же передумает. Итан снова открыл книгу на закладке. — Офелия. Офелия Хоукинс. Это прекрасно. Трагично, поэтично, музыкально. «But, good my brother, do not, as some ungracious pastors do. Show me the steep and thorny way to Heaven. Whiles, like a puffed and reckless libertine, himself the primrose path of dalliance treads. And recks not his own rede.» — Она сошла с ума и утопилась, — сухо ответил Калеб, закатывая глаза. — Ты хочешь назвать нашу дочь в честь сумасшедшей девушки-самоубийцы из пьесы, где почти все в итоге умирают. Это... мило. — Это романтично! — воскликнул Итан, пытаясь сесть, но живот помешал. Он заёрзал, и Калеб инстинктивно протянул руку, чтобы помочь ему, но Итан отмахнулся. — Я ведь не имею это ввиду буквально... Это про поэзию, про невинность, разрушенную жестоким миром! Это... — ...про то, что ты сейчас на гормональном всплеске и тебе кажется, что трагедия – это высшая форма красоты, — закончил за него Калеб. Он отложил ноутбук и пересел на край дивана, рядом с Итаном. — Саммер. Коротко, ярко, без трагического багажа. — Офелия, — упрямо повторил Итан. Он посмотрел на Калеба щенячьими округлившимися глазами – взгляд, который он отточил за три года до совершенства. — Пожалуйста? Для меня? Я вынашиваю здесь двух будущих гениев или психопатов, мне постоянно хочется рыдать над рекламой корма для кошек, потому что я знаю, что он очень вкусно пахнет, а если я попробую его на вкус – это мерзость. И это действительно доводит меня до слёз. Позволь мне крошечный кусочек справедливости, умоляю... Калеб смотрел на это лицо, одновременно детское и измученное, на эти надутые губы, на огромный живот, поднимающийся и опускающийся в такт дыханию. Внутри что-то сдалось. Его принципы относительно имени были тверды, но сдалась его необходимость всегда побеждать в каждой битве. Он вздохнул – длинно, преувеличенно страдальчески. — Предлагаю сделку. Итан насторожился. «Сделки» Калеба редко бывали простыми. Он поднял левую проколотую бровь. — Какую? Калеб наклонился ближе, его взгляд стал пристальным, аналитическим. Он изучал лицо Итана, внезапную скованность в плечах, едва заметный румянец на скулах. — Ты позволишь повязать себя, а я позволю тебе назвать нашу дочь любым... именем. Даже Офелией Хоукинс. Пусть её дразнят в школе, пусть она ненавидит нас в подростковом возрасте... Я сдержу слово. Итан замер. Его пальцы, лежавшие на книге, слегка подрагивали. Он широко раскрыл глаза, в которых смешались шок и недоверие. — Чего? Ты с ума сошёл? Сцепки нужны, чтобы зачать ребёнка, а во мне и так... двое. Как час пик в метро. Калеб не отвёл взгляда. Его рука медленно легла на округлившийся живот Итана, ладонь почувствовала лёгкий толчок изнутри – как будто один из близнецов отреагировал на напряжение. Возможно даже девочка. — Да? — мягко, почти задумчиво спросил он. — Давно ты занимаешься всякими извращениями лишь с целью «зачать ребёнка»? В прошлый раз, когда я приковал тебя к изголовью кровати, ты умолял оставить синяки поярче... это тоже было ради зачатия? Итан попытался отодвинуться, но его тело, неповоротливое и тяжёлое, лишь беспомощно погрузилось глубже в подушки. Его голос стал выше, с ноткой паники, которую он не мог скрыть: — Это опасно... больно и бессмысленно... Сейчас не время для... — Опасно? — Калеб перебил его, он не убирал руку с живота, его большой палец начал медленно водить по выпуклости. — Странно, Джон Бладвуд – наш лучший омеголог, которого я нанял лично, – довольно подробно убедил меня в том, что на твоём сроке уже можно заниматься сексом с проникновением. Более того, он сказал, что правильные позиции даже полезны для кровотока. А сцепки... — Калеб сделал паузу, чтобы его слова повисли в густом, сладком воздухе, — даже могут снять некоторые неприятные симптомы беременности – отёки, боль в пояснице, бессонницу – за счёт максимального обмена феромонами и психосоматического эффекта доверия. Это научный факт, кошка. Итан сглотнул. Его взгляд метнулся к витражам, к полкам с книгами, куда угодно, только бы не встречаться с глазами Калеба. Он выглядел загнанным в угол, неожиданно юным. — Я н-не знаю... это как-то... — Ты чего ломаешься? — Калеб наклонился ещё ближе, его дыхание коснулось уха Итана. Его голос стал тише, но каждое слово было отточенным лезвием. — Тебя так не смущают даже всякие извращения... а это абсолютно естественная вещь, биологический императив. В чём дело, котёнок? Итан закусил губу. Он закрыл глаза, как будто это могло его спасти. Когда он заговорил, его голос был едва слышным шёпотом, полным стыдливого признания: — Нгх... ну... узлы – это ведь... все говорят, что адски больно. Что это хуже любой боли. Это даже отдельная категория порно, к этому... нужна профессиональная подготовка. Калеб замер. Внезапное озарение осветило его изнутри холодным, ясным светом. Его рука на животе Итана остановилась. Он медленно отстранился, чтобы лучше видеть его лицо. — «Говорят»? — повторил он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало неподдельное изумление. — Ты... никогда? Молчание Итана было красноречивее любого ответа. Он открыл глаза, и в них читалась странная смесь вызова и уязвимости. Он кивнул, почти неразличимо. Калеб откинулся назад, в кресло. Он смотрел на Итана, как будто видел его впервые. Его мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Бордель, 928 клиентов, прайс-лист, исключающий только самые экстремальные табу. Но сцепка... Сцепка – это не просто секс. Это окончательное, биологическое закрепление связи. Не что-то, что можно продать как услугу. — ...удивительно, да? — тихо произнёс Итан, пытаясь улыбнуться, но получилась лишь кривая гримаса. — 928 человек, а этого... нет. Считалось слишком рискованным, могла быть инфекция, мог порваться, мог залететь... невыгодно. Калеб продолжал молчать. Он смотрел на округлившийся живот, на тонкие запястья, на лицо, которое, несмотря на беременность, всё ещё хранило следы того испуганного подростка. Его мысли текли с ледяной ясностью. Отец отдал его в бордель. Но даже там, даже в этом аду, была негласная черта. Его использовали, но не ломали окончательно. Не приковывали биологически к одному альфе навсегда. В этом был свой, извращённый вид «заботы» о товаре. И тут же другая мысль, более острая и личная, вонзилась в Калеба. Он поднял глаза на Итана. — Подожди, — сказал он медленно, подбирая слова. — У нас уже скоро будет трое детей. — Он сделал паузу, давая весу этих цифр осесть. — Мы женаты. Ты носишь мою метку. Ты живёшь в моём доме. Ты принадлежишь мне во всех смыслах, которые только можно придумать в этом мире. И за всё это время... у нас не было сцепки. Ни разу. Он говорил не с упрёком, а с отстранённым любопытством, как будто обнаружил упущение в сложном эксперименте. — Когда, если не сегодня? — продолжил Калеб, его голос снова приобрёл ту мягкую, неумолимую убедительность. — Ты на шестом месяце. Ты в максимальной безопасности – под наблюдением лучших врачей, в самом защищённом месте на земле. Ты... мой. Окончательно и бесповоротно. И ты боишься боли, о которой только «слышал»? Ты, человек, который в тринадцать лет разрезал собственный язык на две части без знаний санитарных норм и анестезии? Он снова подвинулся, на этот раз его движения были плавными, уверенными. Он взял Итана за подбородок, мягко, но твёрдо, заставив того смотреть на себя. — Я не собираюсь рвать тебя, как «все говорят», — произнёс Калеб, и в его глазах горела странная смесь торжества и нежности. — Я не «все». Я тот, кто три года сдерживался, чтобы не оставить на тебе синяков в неположенных местах. Я не какое-то животное, я умею контролировать каждый свой инстинкт, каждый выброс адреналина. Ты это знаешь лучше всех. Его большой палец провёл по нижней губе Итана. — Это будет больно. По-другому и быть не может. Но это будет моя боль. После неё не останется никаких «а что, если». Ты будешь знать до конца, что такое альфа, который действительно считает тебя своим. Не на час, не на ночь. Навсегда. И ты... — он слегка наклонил голову, — ты сможешь назвать нашу дочь Офелией. Итан смотрел на него. Его дыхание сбилось. Страх в его глазах медленно таял, уступая место чему-то более сложному – острому любопытству. Он боялся неизвестной боли, но он хотел этого завершения. Хотел, чтобы Калеб закрепил то, что и так было фактом, но существовало как бы... в подвешенном состоянии. Он медленно, как будто против своей воли, кивнул. — Ладно, — прошептал он. — Но... осторожно. И... если я скажу «милосердие»... — Ты не скажешь, — мягко прервал его Калеб, но в его глазах была не угроза, а абсолютная уверенность. Он знал, что Итан дойдёт до конца, он всегда справляется как умничка. — Ты просто скажешь мне, как именно тебе больно. Как в тот раз. Когда ты вернулся из рехаба, а мы ещё не знали о беременности. Помнишь? Итан вспомнил. Распирание, жжение, унижение и странное освобождение. Он снова кивнул, на этот раз твёрже. Калеб улыбнулся – нежной, почти хищной улыбкой. Он наклонился и поцеловал его в лоб. — Тогда решено. Офелия Хоукинс. Он встал, протянул руку, чтобы помочь Итану подняться с дивана. Движения были медленными, бережными, но в воздухе уже висело новое напряжение – предвкушение ритуала, который поставит последнюю точку в подтверждении их странного, уродливого и абсолютного брака.

Групповой чат: «Леденцы с кетамином» (4 участника)

ehawkins: народ. серьезный вопрос. не ржать. plastiquecant: ты когда-нибудь начинал с чего-то, что не было серьезным вопросом? пиши plastiquecant: если зовёшь на групповые роды то я не приду Edge 🫀: Итан, с тобой всё в порядке? Ты в безопасности?

Edge 🫀: отправил(а) свою геолокацию.

Liam Monroe: Если ты про то, что позавчера ты назвал Сида «подсосом» при Калебе, и Калеб называет его так уже два дня, то Сид передаёт тебе самое неискреннее «спасибо». ehawkins: нет. хотя да, это тоже было смешно. но нет. ehawkins: сегодня ночью у меня будет первая в жизни сцепка.

plastiquecant печатает...

Liam Monroe: ... Liam Monroe: Подожди. Ты шутишь. Edge 🫀: ?????????????????????? Edge 🫀: Итан. У вас уже есть трое детей. И метка. Ты че? ehawkins: ну знаете, активное участие на тот момент в различных веществах, легкомысленное отношение к контрацепции... обычное дело. а потом я уже был беременный, а после родов... говорил, что мое тело должно восстановиться «идеально». а потом опять беременность, опять... короче, как-то так. plastiquecant: ПРОСТИТЕ, Я ОТСТАЛ. У ТЕБЯ НИКОГДА НЕ БЫЛО СЦЕПКИ? plastiquecant: БОЖЕ. Я ДУМАЛ, ЭТО КАК ВАШЕ... ХОББИ. ТИПА ОСНОВНОЕ ХОББИ. ehawkins: нет, пластик! никогда! я как девственница в церкви нахуй! Liam Monroe: Ладно, задержка дыхания прошла. Поздравляю? Или соболезную? Не уверен, что тут уместнее. Почему сейчас? Ты же на шестом месяце двойней. ehawkins: потому что я захотел назвать дочку офелией. он хотел саммер. в итоге он сказал «ладно, но только если...» Edge 🫀: Он выторговал у тебя сцепку за имя ребёнка. Бизнесмен. Edge 🫀: Это... даже для него цинично. ehawkins: нет, эдж! это не так! это был... взаимовыгодный обмен. я же хотел это имя. он дал мне выбор. plastiquecant: выбор между «умереть от стыда за ужасное имя ребёнка» и «умереть от боли в сцепке». классический хоукинс. ehawkins: МНЕ НЕ СТРАШНО. я просто... теоретически не готов. что делать-то? я всё прочитал, но там какая-то чушь про «расслабься и получай удовольствие». это универсальный совет??? мне кажется, это пишут альфы, у которых размеры омег, а узлы как какие-то неопознанные припухлости Liam Monroe: Окей. Практические советы от того, кто проходил через это с альфой, у которого... ммм... щедрый генетический набор. 1. Лубриканта. Много. ОЧЕНЬ МНОГО. Не тот, что с подогревом и пупырышками, а простой, на силиконовой основе. Самый дорогой, какой найдешь. 2. Поза. Не «мужчина сзади», как в порно. На боку. Или сверху, если живот не мешает, чтобы ты контролировал глубину. 3. В момент самой... сцепки... тебе захочется его убить, сбежать и никогда больше не видеть. Это нормально. Дыши. Концентрируйся на дыхании, а не на ощущении, что тебя фистят. 4. После будет больно ходить. День, может два. Запасись мягкими подушками и таблетками, которые разрешил Джон. Edge 🫀: Лиам всё правильно говорит, правда я хз, как ты со своим пузом сверху будешь. Добавлю от себя, как тот, кто наблюдал за многими парами в клинике матери. Самое важное – доверие. Ты должен быть на 100% уверен, что он остановится, если ты используешь стоп-слово. У вас оно есть? ehawkins: «милосердие». но он сказал, что я его не скажу. plastiquecant: ААААА КАКОЙ МИЛЫЙ! НЕТ, Я СЕРЬЕЗНО, ЭТО ПРЕЛЕСТНО. ВЫ КАК ПАРОЧКА С АМЕРИКАНСКОГО КРУИЗА 80-Х!!! Liam Monroe: Итан. Если тебе будет невыносимо – говори. Калеб не идиот, он не станет рисковать тобой и детьми. Даже ради своего садистского удовольствия. Edge 🫀: Может и идиот, он какой-то сомнительный чел. ehawkins: я знаю. он... он будет контролировать. меня, детей, все такое... plastiquecant: окей, а есть ли у вас план на после? это же не просто секс, это... биохимический взрыв. а у тебя еще и беременность. тебя может колбасить от эмоций – от эйфории до желания сдохнуть. особенно с твоей психикой. и беременностью!!! он должен быть рядом. не просто «кончил и пошёл курить», а ВСЮ ночь ehawkins: он так и не делает обычно..... plastiquecant: пиздец завидую Edge 🫀: Это хороший знак. Он готовится. Значит, относится серьёзно. Edge 🫀: Итан, ты этого хочешь? Не ради имени. А сам?

ehawkins печатает...

ehawkins: да Liam Monroe: Тогда всё будет в порядке. Будет больно, будет странно, может быть, даже страшно. Но потом... будет тихо. Очень тихо внутри. Как будто наконец-то закрыли дверь, которая всё время скрипела. plastiquecant: этти ты в курсе, что ты печатал это семь минут??? plastiquecant: вау, лиам, это было почти поэтично. сонграйтером к нам пойдешь? Liam Monroe: Заткнись, Пластик. ehawkins: спасибо. правда. я... пойду, пожалуй, принимать эту ванну. Edge 🫀: Держись. Напиши завтра, если сможешь. Хотя бы точку. plastiquecant: да, отзовись! а лучше скинь голосовое, как ты орёшь! это для... архива! для истории группы! Liam Monroe: Заткнись, Пластик. Удачи, Итан. И... поздравляю. ehawkins: ❣️ (отправлено в 19:43)

***

Групповой чат погас, оставив после себя гулкую тишину, которая была громче любого уведомления. Итан положил телефон на тумбочку, лицом вниз, будто это была улика. Ванна с лавандой и чем-то успокаивающим, пахнущим аптекой, уже остывала. Он отмок, кожа на кончиках пальцев сморщилась. Его отражение в матовом стекле душевой кабины было размытым, как призрак. Он надел то, что приготовил: не шелковый халат и не кружевное белье, а простые, мягкие хлопковые шорты и свободную футболку Калеба, пахнущую его феромонами, коньяком и офисом. Это было облачение в доспехи из доверия. Или саван. Но Итан даже не думал над тем, чтобы надевать что-то сексуальное. Вид беременного омеги, в откровенном нижнем белье, тем более женском... был тем, что он считал настоящим извращением. В спальне царил полумрак. Шторы были задёрнуты, горел только один бра у кресла, отбрасывая теплый свет на персидский ковер. Воздух был чистым – Калеб приказал проветрить, чтобы Итана не тошнило от посторонних запахов. Итан сидел на краю кровати, спиной к дверям, и смотрел на свои руки, теребил кривое запястье. Сердце стучало не с перепугу, а с тяжелым, мерным гулом, как барабан перед битвой. Внутри, под ребрами, где жили близнецы, было тихо и странно спокойно. Итана это почти обижало. Если бы они пинались слишком сильно, то он мог бы попытаться слиться с этой авантюры. Он услышал шаги в коридоре. Неспешные, властные. Знакомые ему до дрожи. Дверь открылась без стука – в их спальню стучаться было бессмысленно, особенно её законному хозяину. Калеб вошёл. Он тоже переоделся – в темные льняные брюки и простую черную футболку, подчеркивающую ширину плеч. Так и не скажешь, что это одеяние на нём стоит несколько сотен фунтов. Он выглядел сосредоточенным, в одной руке он держал небольшой, похожий на дорогой косметический, чехол из матового черного силикона. Его взгляд сразу нашел Итана, скользнул по его позе, по дрожащим кончикам пальцев на коленях, и на секунду задержался на животе, выпирающем под мягкой тканью его же футболки. Что-то в его глазах смягчилось, но не до нежности, а до той предельной концентрации, с которой он относился ко всему, что касалось Итана. — Готов? — спросил он, голос был ровным, без давления. Итан кивнул, не оборачиваясь. — Да. Калеб закрыл дверь, и тогда тишина стала абсолютной. Он подошёл к тумбочке, взял телефон Итана, не глядя на экран, и положил его в ящик. Звук закрывающейся древесины прозвучал как щелчок замка. — Твои подружки запугивают тебя, — просто сказал он. Потом поставил чехол на тумбочку и открыл его. Внутри, в специальных ложах из плотного пеноматериала, лежали несколько предметов. Итан видел только один – небольшой, с матовым пластиковым корпусом, с тонким аппликатором. Калеб взял его, подошёл к кровати и сел рядом с Итаном, но не касаясь его. Он держал предмет так, чтобы тот мог рассмотреть. — Знакомься, — сказал Калеб деловым голосом. Мягче, чем его тон во время БДСМ сессий, но точно твёрже, чем тон для занятий любовью. — Это не просто лубрикант. Это препарат на основе гиалуроновой кислоты и лидокаина в низкой концентрации. Специально разработан для омег в период беременности. Не всасывается в системный кровоток, не влияет на детей. Работает локально. Он повертел шприц-аппликатор в пальцах. Он выглядел стерильно и немного пугающе. — Его функция – не просто смазать. Он полностью вводится внутрь, — Калеб говорил спокойно, как будто объяснял устройство новой аудиосистемы. — Растекается по слизистой, обеспечивает максимальное скольжение и... умеренно снижает чувствительность болевых рецепторов. Не блокирует полностью – ты всё почувствуешь. Но первый барьер, самый острый дискомфорт – будет сглажен. Итан смотрел на тонкий наконечник, и его горло пересохло. Это было слишком реально, слишком клинично. Это убирало последние следы «романтики» из предстоящего акта, обнажая его биологическую, почти технологическую суть. — Ты... это сам придумал? — прошептал он. — Я проконсультировался с Джоном и фармакологом из Gnosys, — поправил его Калеб. — Я не импровизирую, когда дело касается твоего тела. Особенно сейчас. — Он положил шприц обратно в чехол и повернулся к Итану лицом. — Это меняет что-то? Пугает? Итан задумался, но Калеб, планирующий всё до мелочей, просчитывающий риски, — это был Калеб, которого он знал. В этом был странный покой. — Нет, — судорожно выдохнул он. — Это... логично. — Хорошо, — Калеб слегка кивнул. — Тогда процедура следующая. Ты ложишься на левый бок, подтягиваешь колени к животу... так высоко, как получится. Я введу препарат. Потом мы ждём пять минут, пока он подействует. Всё это время ты лежишь спокойно и дышишь. Понятно? Итан кивнул снова, чувствуя, как леденящий ком страха в животе начинает таять, превращаясь в нервную, но управляемую готовность. Он медленно, стараясь не делать резких движений, лег на бок, лицом к центру кровати. Подтянул колени к животу, насколько позволял его объем. Поза была уязвимой, открытой. Он сжал веки, чувствуя, как прохлада простыни касается его оголённой спины – футболка задралась. Он услышал, как Калеб встает, слышал мягкий звук вскрываемой упаковки, щелчок снимаемого колпачка. Итан приподнялся на локте, чтобы хоть как-то, хотя бы взглядом, контролировать происходящее. — Расслабься, — снова прозвучал его голос, теперь уже прямо над ним, тихий и твердый. Холодная капля геля упала на его кожу в самом уязвимом месте, заставив его вздрогнуть. — Дыши медленно. Итан вдохнул, пытаясь заполнить легкие, ощущая, как расширяется его реберная клетка, упираясь в подушку. Выдох. Пальцы Калеба, также смазанные чем-то прохладным и скользким, мягко, но уверенно раздвинули его ягодицы. Ожидание было хуже всего. Оно длилось, как казалось, вечность, в течение которой Итан слышал лишь собственное сердцебиение и ровное дыхание Калеба за спиной. И затем оно пришло. Не давление, а легкое, целенаправленное прикосновение. Холодное, гладкое, чуть закругленное. Совсем не страшное, без болезненных или даже неприятных ощущений. Просто никак. — Глубокий вдох, — скомандовал Калеб. Итан вдохнул. И в этот момент Калеб мягко, но без колебаний, ввел аппликатор. Ощущение было странным – не инвазивным, а... скорее как просто давление. — И выдох, — сказал Калеб, и его палец нажал на поршень. Внутри что-то щёлкнуло, и Итан почувствовал, как внутрь него вливается прохладная, густая жидкость. Её было много, непривычно много. И вот это ощущение было уже не из приятных – как будто тебя мягко, но неумолимо заполняют чем-то чужим. Не как будто, а так и было. Он сдержал стон, впившись лицом в подушку. — Почти готово, — успокоил его Калеб, голосом, который он использовал, когда Итан болел. Он аккуратно извлёк аппликатор, и снова раздался щелчок колпачка. — Теперь лежи, не двигайся. Дай ему распределиться. Он легонько похлопал Итана по бедру, жест скорее одобрительный, чем ласковый. Потом отошёл. Итан слышал, как он моет руки в смежной ванной, как возвращается, садится в кресло. Тишина давящая, в спальне только их дыхание. И странное, расползающееся тепло внутри. Лидокаин, должно быть, начинал действовать. Острота страха и ожидания притупилась, ощущение наполненности оставалось, но теперь оно было просто фактом, как тяжесть в животе от детей. Итан лежал и смотрел на полоску света под дверью в гардеробную. Он думал о групповом чате. Он думал о имени «Офелия», которое теперь будет его, если он выиграет... спор. О том, что где-то там, в его теле, девочка с трагичным именем и её брат-близнец спали, не ведая о ритуале, который должен был навсегда скрепить их родителей. Прошло пять минут. Возможно, больше. Время в полумраке текло иначе. — Как ощущения? — спросил Калеб из темноты. Его голос был совсем близко – он сидел на краю кровати. — Тепло, — прошептал Итан. — И... пусто. Нормально... — Да, нормально, — сказал Калеб. Его рука легла на его бок, ладонь была большой и горячей. Он начал медленно водить ей по ребрам, по выступающей тазовой косточке. — Препарат работает. Страх уходит, да? — Мгм, — Итан кивнул, чуть поморщиашись оттого, что его собственный голос показался ему удивленно спокойным. Калеб тихо рассмеялся – один короткий, довольный выдох. — Мой хороший мальчик, — прошептал он. Его губы коснулись виска Итана, сухое, быстрое прикосновение. — Таким и оставайся. Готов перевернуться? На спину. Я помогу с подушками. Итан кивнул. Великий эксперимент, самая интимная из всех их игр, начиналась. И он, загнанный в угол, напуганный, измученный гормонами, был готов. Потому что Калеб все продумал, а боль будет управляемой. Он позволил Калебу помочь ему перевернуться, устроить подушки под поясницу и колени, приняв позу, одновременно уязвимую и практичную. Он смотрел на лицо Калеба, склонившееся над ним, освещённое единственным источником света. Какое-то демонически удовлетворённое от приручения своего омеги. — Не смотри так, — снова пробормотал Итан, надув слегка губы, но теперь в его голосе не было раздражения, а лишь смущённое признание этого взгляда. — Буду смотреть, как захочу, — мягко парировал Калеб, его пальцы залезли под край его собственной футболки на Итане. — Это входит в условия нашей сделки. Каждой. А будешь командовать – выпорю, понял? Когда Итан раздраженно кивнул, Калеб встал на колени между его ног. Он не раздевался полностью, лишь расстегнул ширинку и освободил себя. Его член был уже напряжённым, твёрдым, с лёгким влажным блеском на головке. Он смазал его дополнительным лубрикантом из чехла – тем же самым, что уже был внутри Итана. — Беременные не текут как следует, а жаль. Вдох носиком. — напомнил он, и его голос был низким, сосредоточенным. Он одной рукой приподнял бедро Итана, помогая ему согнуть ногу ещё больше, а другой навёл себя. Итан закрыл глаза, сжав веки. Он чувствовал прикосновение скользкого, тупого давления к его входу. Препарат работал: не было жжения, только лёгкий холодок и странное ощущение наполненности. Калеб медленно начал входить. Первое, что почувствовал Итан – это растяжение. Небольшое, но глубокое, идущее изнутри. Такое привычное, но каждый раз неожиданное. Он выдохнул со стоном, но это не была боль, но это было... интенсивно. Калеб двигался медленно, давая тканям приспособиться, с каждым сантиметром продвигаясь глубже. — Всё хорошо, — говорил Калеб, его дыхание стало чуть тяжелее. — Ты принимаешь меня так красиво. Итан кивнул, не открывая глаз. Он сосредоточился на дыхании, как советовал Лиам. Вдох – и он чувствовал, как Калеб продвигается ещё чуть глубже. Выдох – и напряжение в мышцах таза ослабевало. Это работало. Было непривычно, странно, тесно... но управляемо. Калеб вошёл полностью, и они оба замерли на мгновение. Итан чувствовал его внутри – горячего, пульсирующего, заполняющего каждый миллиметр. Это был не просто секс, а что-то геологическое, сдвиг плит. Калеб наклонился, опёрся руками по бокам от головы Итана, и поцеловал его в губы – жёстко, властно, без нежности. Он не пытался его напугать, напротив, это здорово отвлекало омегу. — Ну? — прошептал он, отрываясь. — Так страшно? — Н-нет, — выдохнул Итан. Он наконец открыл глаза и увидел над собой лицо Калеба – с тёмными, расширенными зрачками, с лёгкой испариной на висках. Взгляд был таким же интенсивным, как и его присутствие внутри. Он выглядел таким напряжённым на мгновение, что казалось, что он сейчас сорвётся и перестанет с ним церемониться вовсе. Но Калеб, заметив, что Итан смотрит на него, тут же смягчился в лице. Намеренно. Он начал двигаться. Первые толчки были медленными, выверенными, глубокими. Итан чувствовал каждый из них волной, отзывающейся где-то в самом нутре. Препарат притуплял остроту, но не мог скрыть самой сути происходящего – это было вторжение. Он закинул голову назад, вскрикнув на высоком, сдавленном звуке. Но что-то было не так. С каждым движением Калеб, казалось, входил всё глубже, чем это было возможно. Ощущение смещалось – от знакомого давления в маточном проходе куда-то дальше, вглубь, по изгибу кишки. Итан привык к одному углу, к одной траектории. Теперь же Калеб, из-за позы на спине и приподнятого таза, шёл иначе. Прямее, глубже. Сначала это было просто странно – непривычное растяжение в новом месте. Давление нарастало, превращаясь в тупую, глубокую боль, которая не резала, а распирала изнутри, упираясь во что-то, чего Итан раньше никогда не чувствовал. Его организм пытался вытолкнуть вторжение. — Ой, стоп... — вырвалось у Итана, его голос сорвался. — Калеб, чилл... Калеб замер, уже почти полностью погружённый в него. Его лицо было искажено концентрацией и собственным наслаждением. — Что? — его дыхание было прерывистым. — Больно? Я ещё ничего не... — Не туда... — Итан попытался подвинуть бёдра, ёрзал как котёнок, но его положение было слишком неподвижным. — Ты... ты не туда... глубже как-то... странно, там не надо... Калеб приподнялся на руках, взгляд его стал аналитическим, даже заинтересованным. Он медленно, на миллиметр, оттянулся назад, а потом снова вошёл – целенаправленно, изучая реакцию. Итан вскрикнул — коротко, резко. — А... вот что, — произнёс Калеб, и в его голосе внезапно прозвучало... понимание. И почти сразу следом – низкий, сдержанный смешок. Не злой, а ошеломлённый, почти восхищённый. — Ты же... котёнок... да ты даже не знаешь собственной анатомии. Итан открыл глаза, наполненные слезами от боли и замешательства. — Что? Что такое? Калеб снова рассмеялся – тихо, хрипло, его грудь вибрировала от смеха. Он не выходил, оставаясь внутри, и это делало смех ещё более сюрреалистичным – Итан чувствовал его каждое колебание. — Омеги... обычно принимают альфу в маточный проход. Он чуть впереди, под углом. Но поза на спине, с приподнятым тазом... — он сделал ещё небольшое, экспериментальное движение, и Итан всхлипнул. — ...она меняет вектор. Я иду почти прямо. По сигмовидной кишке. Ты никогда так глубоко не принимал никого, да? Итан замотал головой, сжимая зубы. Боль была странной – не острой, как разрыв, а глубокой, почти тошнотворной от непривычности. Как будто его протыкали насквозь. — Вытащи... пожалуйста... так нельзя... — Можно, — поправил его Калеб, но смех в его голосе уже стих, сменившись той же хищной нежностью. Он не выходил, но и не двигался, давая Итану привыкнуть к ощущению. — Просто необычно. Твоё тело способно на это. Оно просто... не ожидало гостей. Он наклонился и поцеловал его в потный лоб. — Но я сжалюсь на этот раз. Раз уж ты так мило просишь. Медленно, с преувеличенной осторожностью, он начал выходить. Ощущение было почти таким же интенсивным, как вход, – пустота, следовавшая за заполнением. Когда он вышел почти полностью, он изменил угол. Одной рукой он мягко, но настойчиво наклонил таз Итана чуть вниз, сместив его. Потом снова вошёл – медленно, целенаправленно. Давление нашло знакомый путь – вперёд и вверх, к маточному проходу. Острая, знакомая боль пронзила Итана, но после предыдущей, глубокой и пугающей, она почти показалась облегчением. Он ахнул, но это был другой звук – признания, а не паники. — Вот так, — прошептал Калеб, его губы были рядом с ухом Итана. — Тут не «странно»? Итан кивнул, не в силах говорить. Слёзы текли по его вискам, но теперь они были от чего-то другого – от облегчения, от того, что кошмарная неизвестность закончилась, и даже эта боль была своей, знакомой. Калеб начал двигаться снова, и теперь ритм был другим. Слишком властным, абсолютно уверенным. Каждый толчок бил точно в цель, попадая и по простате, и, одновременно с этим, задевая шейку матки. Боль смешивалась с чем-то другим – с жаром, с чувством невероятной, почти унизительной близости. Он чувствовал не просто член внутри себя – он чувствовал вес Калеба на себе, его дыхание, каждое напряжение его мышц. Чтобы отвлечь его, чтобы вернуть ему хоть каплю контроля, Калеб опустил одну руку между их тел. Его пальцы обхватили член Итана – он был полумягким, испуганным болью, но кожа на нём горела. Калеб начал ласкать его в такт своим движениям. Итан застонал – долго, сдавленно. Это было слишком. Боль внизу, жар внутри, твёрдая рука на его самом уязвимом месте... Его тело вздрагивало, пытаясь ответить на все стимулы сразу. Возбуждение, тлеющее где-то под слоем страха и боли, начало разгораться – стыдное, неумолимое. Но Калеб чувствовал лишь, как тело Итана сжимается вокруг него – напряженное, сопротивляющееся, несмотря на всю подготовку и препараты. Это не было сознательным сопротивлением. Это был животный ужас перед следующим актом, глубоко вшитый в инстинкты каждого омеги. Итан лежал под ним, глаза залитые слезами, широко раскрытые, губы дрожали, издавая прерывистые, захлебывающиеся всхлипы. Он был красивым в своем страхе. Прекрасным, хрупким сосудом, который вот-вот наполнится до краев. И это раздражало Калеба. Нет, не раздражало – бесило тихой, холодной яростью. Не на Итана. На саму ситуацию, на биологию, на то, что даже после всего, тело все равно цеплялось за последние крохи иллюзорного контроля. Его движения стали резче, глубже, почти безжалостными. Каждый толчок теперь был не просто проникновением, а проверкой на прочность, попыткой продавить эту внутреннюю крепость. Итан вскрикивал, его пальцы впились в простыни, ноги бессильно дёргались, коленки пытались сжаться вместе. — Расслабься, — повторил Калеб, и в его голосе не было ни капли прежней, вымученной мягкости. Это был голос командира, теряющего терпение с непонятливым рекрутом. — Ты сводишь всё на нет. Ты понимаешь? Всю подготовку, все эти... стерильные меры предосторожности. Ты сводишь их к нулю своим идиотским недоверием. Он вытащил почти полностью, чувствуя, как внутренние мышцы Итана судорожно сжимаются вокруг уходящего члена, пытаясь удержать – или вытолкнуть? – и с силой вошёл снова. Итан взвыл. — Я... я же пытаюсь... — выдавил он сквозь слезы. — Нет. — Калеб отрезал, его лицо было так близко, что Итан видел каждую прожилку в его ледяных глазах, каждый мускул, напряженный в ярости. — Ты не пытаешься. Ты замираешь как кролик перед удавом и надеешься, что это как-то само рассосется. Это не сработает. Он остановил свои фрикции, оставаясь глубоко внутри, и это отсутствие движения было страшнее. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу Итана. Взгляд его скользнул в сторону тумбочки, где лежал черный чехол. — Ты думаешь, я куплюсь на эти детские всхлипы? На эти испуганные глазки? — Он говорил тихо, почти задушевно, но каждое слово было как удар хлыста. — Это трогательно, котёнок. По-настоящему. Видеть, как тот, кто разрезал себе язык, кто стоял на сцене перед тысячами, кто рожал, в конце концов... превращается в этот комок дрожащих рефлексов. Это дарит... особое удовлетворение. Его рука, которая ласкала член Итана, резко убралась. Итан успел издать жалобный звук – протест против лишения даже этого сомнительного утешения. Но Калеб не убрал её далеко. Он поднес её ко рту Итана, и прежде чем тот понял, что происходит, ладонь плотно, почти грубо, легла на его губы, прижимаясь, затыкая крик. — Тихо, — приказал Калеб, и в этом слове не было нежности, только усталость от шума. — Твои звуки отвлекают. Затем его свободная рука потянулась к чехлу. Движения были экономичными, точными. Щелчок крышки прозвучал невероятно громко в тишине комнаты. Калеб выдавил обильную порцию густой, прозрачной жидкости себе на пальцы. Итан, все еще с зажатым ртом, почувствовал, как что-то холодное и скользкое прижимается рядом с тем местом, где Калеб был внутри него. Его глаза расширились от чистого, немого ужаса. Он замотал головой, пытаясь вырваться из хватки, издавая приглушенные, булькающие звуки протеста. — Чшш, — Калеб прижал ладонь еще сильнее, его взгляд не отрывался от места соединения их тел. — Перестань. Это необходимо. Ты видел меня, Итан. Ты знаешь, с чем имеешь дело. На последнем приеме у врача, из чистого любопытства, я попросил его измерить. В состоянии максимальной эрекции и... готовности к сцепке... диаметр основания достигает десяти сантиметров. Десять. Сейчас ты принимаешь... может быть, пять. Может быть, шесть. Разницу чувствуешь? Математику помнишь? Он не ждал ответа. Его смазанный палец, указательный, начал давить. Не внутрь, а рядом, к самому краю, к растянутой, и без того напряжённой до предела коже, окружавшей его собственный член. Он начал медленно, неумолимо вводить палец, растягивая его дырочку в другом направлении, создавая дополнительное, чудовищное напряжение. Боль была новой. Острой, режущей, непохожей на глубокое распирание от члена Калеба. Это было растяжение самой плоти. Итан издал дикий, заглушенный крик, его тело выгнулось в немой судороге. Слезы хлынули градом. — Да, — прошептал Калеб, наблюдая за его реакцией с холодным интересом. Его палец погрузился до второй фаланги, и он начал им двигать – медленно, против часовой стрелки, методично расширяя пространство. — Вот так. Это и есть подготовка. Та, которую твое тело отказывается делать самостоятельно. Потому что оно глупо. Оно не понимает, что узкая, неготовая прямая кишка – это не защита. Это гарантия разрыва. Ты хочешь, чтобы я порвал тебя? Чтобы следующие несколько месяцев ты провел с колостомой, пока всё заживает? Хочешь кесарево или сам родить? Он ввел второй палец, рядом с первым. Итан забился в тихой истерике, его глаза закатились, сознание попыталось улизнуть в сладкое, темное небытие. Калеб почувствовал это, почувствовал, как тело под ним обмякает. — О нет, — его голос стал ледяным. — Не сейчас. Не смей отключаться. Смотри на меня. Он убрал руку ото рта Итана и резко, без предупреждения, ударил его по щеке – не со всей силы, но достаточно, чтобы шлепок прозвучал хлёстко и унизительно, вернув фокус. Итан ахнул, взгляд снова сфокусировался, полный шока и предательства. — Глаза на меня, — повторил Калеб, и теперь его лицо было совсем близко. Там горела одержимость, почти религиозная решимость довести начатое до конца. И безумная, извращенная нежность к этой хрупкости, которую ему предстояло сломать и переделать. — Ты пройдешь через это с открытыми глазами. И ты запомнишь каждый момент. Потому что это важно. Это то, что сделает тебя по-настоящему моим. Он ткнул пальцем свободной руки в низ живота Итана, туда, где под тонкой кожей пульсировала страшная, двойная наполненность. — Десять сантиметров, Итан. И они войдут в тебя. Весь я войду в тебя. И останусь там, пока твое тело не поймет, не примет, не перестанет бояться. Пока оно не научится обнимать меня изнутри, а не отталкивать. И ты мне в этом поможешь. Ты перестанешь вот это... — он сделал короткое, резкое движение бедрами, от которого Итан снова взвыл, — ...жалкое сопротивление. Ты расслабишься. Или я буду растягивать тебя пальцами, пока кожа не начнет трещать. Он вынул пальцы. Ощущение внезапной пустоты, даже такой частичной, заставило Итана всхлипнуть от облегчения, которое тут же сменилось новым ужасом. Калеб не ушел. Он был все так же глубоко внутри. И теперь, после растяжения пальцами, ощущение изменилось. Боль оставалась, но к ней добавилась странная, пугающая податливость. Как будто внутри что-то сломалось, какая-то последняя внутренняя перегородка, удерживающая хоть каплю безопасности. Калеб смотрел на его лицо, читая в нем эту перемену. Удовлетворение, темное и полное, медленно разлилось по его жилам, горячее, чем любое сексуальное возбуждение. — Вот так, — прошептал он, и его голос снова стал низким, почти ласковым, но от этого не менее страшным. — Наконец-то. Наконец-то ты начинаешь понимать, что не «все говорят», что это больно. Я делаю это больно. Потому что я могу. Потому что у меня хватит терпения, знаний и... желания... провести тебя через этот ад, чтобы на другой стороне не осталось ничего, что не принадлежало бы мне. Ни одной нерастянутой складочки, ни одной непокоренной мышцы. Он медленно начал двигаться снова. Боль оставалась, огромная, всепоглощающая, но в ней появился странный ритм. Ритм, задаваемый Калебом. Итан лежал, беззвучно плача, его взгляд был прикован к лицу альфы над ним, к этим глазам, которые пили его страдание как самый изысканный нектар. Омега не отводил взгляда, ему тоже... хотелось смотреть на него. Калеб ускорился. Его дыхание стало громким, хриплым. Он был близко. И он чувствовал, как его тело, его самый древний, животный механизм, начинает меняться, готовясь к сцепке. Основание члена начало наливаться, расширяться, медленно превращаясь в тот самый, измеренный врачом, десятисантиметровый в диаметре узел. — Сейчас, — просто сказал он Итану, и в этом слове было предупреждение и обещание одновременно. — Ноги... нгхх... твою мать, Итан, ноги шире.

Ты сам сделал это. Ты принял меня весь. Боже, Итан, смотри на себя.

Ритм Калеба замедлился, стал глубже, почти вязким. Каждое движение теперь было не просто фрикцией, а ритуальным утверждением факта: он вошёл туда, куда не входил никто и никогда. Сцепка начиналась у его основания – упругие ткани наливались, расширялись, формируя тот самый, анатомически точный узел, который теперь намертво запирал его внутри. Итан взвыл – долго, разбито, но в этом крике уже не было паники. Была агония, но агония принятая. Его тело, измученное и отданное, наконец перестало бороться. Оно обвилось вокруг Калеба, мягко, влажно, сокрушительно тесно, но уже не выталкивая, а держа. Калеб захлебнулся воздухом, как будто его ударили под дых. От этого ощущения полного, абсолютного поглощения. От того, как внутренности Итана, горячие и живые, сжались вокруг его распухшего узла, приняв его форму. Правильно, как у всех. Это его омега. — Ты... ты держишь меня, — прошептал он, и его голос дрогнул, сорвавшись на хрип. Он рухнул на Итана всем весом (избегая живот), упираясь лбом в его плечо, цепляясь руками за простыни по бокам от его головы. Его бедра прижались к ягодицам Итана в полном, невозможном соединении. Движения прекратились. Теперь они были скованы. Навсегда. На следующие часы. — Держишь так крепко... моя хорошая, моя храбрая омега... Он целовал его плечо, ключицу, шею – бесконечные, прерывистые поцелуи, в которых не было страсти, только благоговение и шок. Его собственное тело трясло – не от наслаждения, а от перегрузки, от сокрушительной волны эмоции, которую он не мог контролировать. — Больно? — выдохнул он в его кожу. — Скажи, как больно. — Всё... всё горит, — Итан выдавил сквозь стиснутые зубы. Его голос был сырым от слёз. — Как будто... рвётся. Но... не рвётся. Ты же... не дашь порваться. Это доверие, произнесённое сквозь боль, добило Калеба. Горло сжалось. Он зажмурился, прижимаясь лицом к его шее, вдыхая его запах – слёзы, пот, и под ними – сладкий, молочно-ванильный, беременный запах Итана. — Нет, — прохрипел он. — Конечно нет, не дам. Я тебя никогда не порву, котёнок. Ты моё. Всё моё. Он осторожно, боясь пошевелиться слишком резко, приподнялся на локтях, чтобы увидеть его лицо. Итан лежал с закрытыми глазами, ресницы мокрые, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Он был прекрасен. Разбит, покорён и прекрасен. — Смотри на меня, — попросил Калеб. Итан медленно открыл глаза. В них плавала такая глубокая, бездонная усталость и что-то ещё – странное, чистое удивление. Как будто он сам не мог поверить, что выжил. Калеб смотрел на него, и его сердце колотилось где-то в горле. «Я люблю тебя», — думал он. Но слова казались слишком маленькими, слишком дешёвыми для этого. Вместо них он опустил голову и поцеловал его. Медленно, глубоко, без жадности, а как дар. — Ты не использовал ни один сигнал, — прошептал Калеб, отрываясь на сантиметр, его губы касались уголка рта Итана. — Даже невербальные... Ты мог. В любой момент. Ты случайно не забыл их? Стукни меня по плечу, если... — Х-хотел... — Итан сглотнул, перебив его. — Хотел, чтобы ты... вошёл весь. Чтобы ты знал, что можешь. Слёзы, горячие и невыносимые, наконец вырвались из Калеба. Они потекли по его щекам и упали на лицо Итана, смешиваясь с его собственными. Он не пытался их скрыть. — Дурак, — прохрипел Калеб, смеясь сквозь рыдания. — Идиот. Придурок. Я и так знал. Если было невыносимо, ты мог сказать... Он снова поцеловал его, и в этот раз поцелуй стал жаждущим, благодарным. Его руки, дрожащие, скользнули по бокам Итана, по рёбрам, по выпуклому, твёрдому животу, где спали их дети. Он ласкал его всюду, куда мог дотянуться, пытаясь передать прикосновениями то, что не лезло в слова: ты совершенен, ты мой дом, мой единственный грех и спасение. Итан застонал в поцелуй, и этот стон был уже другим – менее от боли, более от чего-то щемящего и тёплого, что поднималось из глубины его измученного тела. Калеб почувствовал это. Он приоткрыл глаза и увидел, как лицо Итана исказилось не только страданием, но и нарастающим, пульсирующим напряжением. — Что? — прошептал Калеб. — Что такое? — Я не знаю... — Итан выдохнул, его глаза были широко раскрыты, полные изумления. — Слишком заполнен... Калеб понял раньше него. Понял и ахнул от восторга. Его рука скользнула между их тел, туда, где член Итана, забытый и испуганный, лежал прижатым к животу. Он обхватил его – и почувствовал под пальцами лихорадочную пульсацию, твердость, возвращающуюся вопреки всему. — Ты возбуждаешься, — сказал Калеб, и в его голосе звучало немое благоговение. — Пока я в тебе намертво. Пока тебе больно. Боже, Итан... Ты возбуждаешься от этого. Он начал ласкать его – медленно, почти благоговейно, синхронизируя движения руки с едва уловимыми, инстинктивными пульсациями своего члена внутри сцепки. Он не мог двигаться по-настоящему, мог слегка смещаться на микроны, и этого было достаточно, чтобы напоминать Итану о каждом миллиметре своего присутствия. — Хорошо ведь?.. — бормотал Калеб, целуя его веки, скулы, мокрые виски. — Тебе нравится, да? Боже... Его слова, его прикосновения, невыносимая, растягивающая до предела полнота внутри – всё смешалось в Итане в один ослепительный вихрь. Боль не ушла. Она горела белым, чистым пламенем где-то в основе всего. Но поверх неё, через неё, стало пробиваться что-то другое. Неконтролируемое удовольствие от этой абсолютной принадлежности. От того, что его тело, вопреки всему, признало этого альфу, приняв его до конца. Его стоны стали выше, отчаяннее. Он закинул голову, обнажая горло, в немом предложении. Его бедра начали мелко, судорожно дёргаться, пытаясь встретить то, что уже не могло двигаться. — Да, — шипел Калеб, его дыхание стало горячим и быстрым. Он ускорил движения руки, стиснул его туже. Он видел, как лицо Итана преображается, как боль и наслаждение сплетаются воедино в экстатической гримасе. — Да, котёнок, вот так. Кончай для меня. Оргазм нахлынул на Итана не волной, а взрывом. Беззвучным, сокрушительным. Его тело выгнулось, замерло в немой судороге, каждая мышца напрягается вокруг огромного вторжения внутри. Из его горла вырвался хриплый, захлёбывающийся звук, и он кончил – обильно, судорожно, горячими толчками, которые бились в ладонь Калеба и размазывались по его собственному животу. Вид этого, ощущение, как внутренности Итана сжимаются вокруг его узла в ритме оргазма, стало для Калеба последним толчком. Что-то сорвалось внутри него, глубоко в животе. Его тело затряслось в конвульсиях, и он почувствовал, как из него вырывается поток – горячий, бесконечный, наполняющий Итана до самых краёв. Это не были отдельные толчки. Это был непрерывный поток, будто плотину прорвало. Он заполнял его, переполнял, и Калеб чувствовал, как его собственная сперма, не находя выхода, давит изнутри на его же член, создавая порочную, замкнутую петлю наслаждения. Это длилось вечность. И когда наконец всё стихло, в комнате повисла тишина, густая, сияющая, как смола. Они лежали, сплетённые, пригвождённые друг к другу. Дышали в унисон. Калеб первым нашёл в себе силы пошевелиться. Он осторожно приподнялся, чтобы не давить на живот Итана, и посмотрел на его лицо. Итан смотрел в потолок, глаза блестели, губы были приоткрыты. По его щекам текли беззвучные слёзы. — Итан? — голос Калеба был хриплым, разбитым. Итан медленно перевёл на него взгляд. И... улыбнулся. Слабо, криво, потрясающе. — Нравится, — прошептал он. — Мне... нравится. Что ты внутри. Что не выйдешь. Калеб снова почувствовал, как слёзы подступают. Он наклонился и прижался губами к его влажному виску. — Ты... — выдохнул он. — ...ты невероятный. Я... я не знаю, как ты это сделал. Как ты... позволил, и чем я заслужил это, но... Я люблю тебя. Боже, как же я люблю тебя. Итан закрыл глаза, его улыбка стала мягче, спокойнее. Он поднял дрожащую руку и коснулся щеки Калеба, смахивая следы слёз. — Знаю, — прошептал он просто. — Я тоже. Теперь спи. Ты устал. Калеб рассмеялся – тихим, счастливым, сломленным смешком. Он опустился рядом, притянул Итана к себе так осторожно, как только мог, учитывая, что они всё ещё были одним целым. Устроил подушки под его голову, накрыл лёгким пледом. — Я устал? Да ладно... — сказал он, целуя его в макушку. Его рука легла на живот Итана, ладонью к твёрдой, тёплой выпуклости. — У меня достаточно сил, чтобы поохранять твой сон... Если ты сможешь так уснуть. Калеб действительно никуда не мог деться. Физически, на долгие часы. И в этой беспомощности, в этой абсолютной, биологической связи, он нашёл покой, глубже любого, что знал прежде. Он лежал, слушал ровное дыхание Итана, чувствовал под ладонью тихое движение двух жизней. Это его омега.

***

plastiquecant (в 11:07): ЭЙ. ТЫ ЖИВ? МЫ ТУТ УЖЕ СТАВКИ ДЕРЖИМ, СКОЛЬКО ЧАСОВ ТЫ ПРОСПИШЬ. Edge 🫀 (в 11:15): Пластик, перестань. Итан, как ты? Liam Monroe (в 11:30): Дайте человеку прийти в себя. После первой сцепки я проспал 14 часов подряд, как убитый. ehawkins (в 12:41): будет офелия. plastiquecant: ООООООО! ПОБЕДА! ТЫ МОЛОДЕЦ! plastiquecant: а... это всё? больше никаких деталей? мы же друзья! Edge 🫀: Рад за тебя. И за имя. Оно красивое. Liam Monroe: Видишь? Он выжил. ehawkins: теперь я точно его проблема. навсегда. ehawkins: и слава богу plastiquecant: мастер переговоров