Биастофилия: Формула фатальной связи

Август 2011. Особняк Хоукинсов.

Август разложился над поместьем томной, медовой духотой. Воздух в тени оранжереи был густым и сладким – пахло нагретым стеклом, влажной землёй, цветущим жасмином и детством в его самой шумной, самой дорогой, самой изысканной версии. Итан, утопая в глубоком плетеном кресле, казался самым диковинным и прекрасным цветком этой оранжереи. Под тонким шелком рубашки уже явственно очерчивался аккуратный изгиб – тяжесть шестого месяца. Внутри него рос Сорен. Мальчик-альфа. Новейшие тесты Gnosys, расшифровавшие код фетальной ДНК, не оставили сомнений: ученые научились вычленять в кариотипе те самые маркеры, что предвещали будущую доминантность. Итан сжимал это знание в мыслях, словно оберег. Альфа. После трех детей – двух дочерей и сына-омеги – это было не просто долгожданной переменой, но актом восстановления равновесия. И его безмолвным ответом на ядовитые шепотки, преследовавшие его на приемах: «Омега рожает лишь омег». Сорен не станет очередным украшением в фамильной галерее или тихим дополнением к чужой воле. Он будет тем, кто сам задаёт правила, чей голос заставляет комнату замолкнуть, а спины – выпрямиться. Он станет тем, кто ведет за собой, прокладывая путь там, где другие видели лишь тупики. Фон для его раздумий был соткан из звуков безмятежного детского праздника. На расстелённом в густой тени старого платана персидском ковре развернулась целая жизнь: близнецы, Офелия и Каспиан, отмечали свой первый год. Офелия, маленькая бета с уже отчетливо проступающим упрямством в изгибе бровей, с восторженным визгом – «Атя! Кы!» – преследовала механическую божью коровку. Игрушка катилась по ворсу, стрекоча и дразня девочку мигающими огоньками, а Офелия то и дело заваливалась на ладошки, заливисто смеясь своему азарту. Каспиан же, тихий и вдумчивый омега, был сосредоточен на ином. Он сидел плечом к плечу с няней, едва слышно воркуя себе под нос: «Бу... ма-ба...». С методичностью маленького архитектора он опускал разноцветные кубики в пластмассовое ведерко, слушая глухой стук каждого падения, а затем с тихим торжествующим вздохом вытряхивал их обратно, чтобы начать всё сначала. Этот нестройный хор из лепета, высокого смеха и ритмичного стука игрушек окутывал оранжерею мягким, счастливым маревом. Однако подлинное действо разворачивалось прямо перед Итаном. Делора – его первенец, его гордость и будущая опора, которой через месяц должно было исполниться четыре – замерла с серьёзностью крошечного полководца. В её пухлых, еще по-детски неловких пальцах был зажат настоящий антиквариат: изящный веер из черного шантильи на пластинах слоновой кости, извлеченный из личной коллекции бабушки. — Смотри внимательно, солнце, — мягко проговорил Итан. Он грациозным жестом раскрыл свой собственный веер – перламутровое произведение искусства, мерцающее в лучах оранжерейного солнца. Воздух между ними наполнился сухим, благородным шорохом шелка. — Веер – это не просто украшение, это твой голос, когда слова излишни. Если я едва касаюсь закрытым веером правой щеки – это «да». К левой – «нет». Будь осторожна, не перепутай. Он медленно, словно в танце, повел рукой, показывая дочери тонкости безмолвного диалога: — Если ты хочешь сказать «я тебя люблю», не нужно кричать об этом – просто плавно прижми раскрытый веер к самому сердцу. Но если кто-то тебе наскучил, — Итан насмешливо прищурился и резко сложил пластины, — просто приложи закрытый веер к губам. Это значит: «ты мне неинтересен, замолчи». А если хочешь пригласить на танец, но сохранить тайну – помани его к себе, слегка приоткрыв верхний край... Делора сосредоточенно надула губки, стараясь повторить движения. Её маленькое личико отражало нешуточную работу мысли; она воспринимала это не как игру, а как важный урок стратегии. Итан наблюдал за ней с нежностью, в которой сквозила печаль: он учил ее оружию, которое когда-то помогало выживать ему самому в гостиных, полных хищников. — Нет, не так резко, — поправил Итан, его пальцы лёгкими, почти невесомыми касаниями поправили положение её руки. — Это же не меч, Делора. Это... намёк. Тайный язык. Из-за спинки его кресла раздался низкий, бархатный смех. Калеб. Он наблюдал за этой сценой, прислонившись к косяку оранжереи, с бокалом ледяной минеральной воды в руке. На нём были простые льняные брюки и рубашка с закатанными рукавами, но даже в такой небрежности он излучал ту самую уверенность альфы, которую Итан так ждал от Сорена. — Ты её с ума сведёшь этими условностями, — сказал Калеб, и в его голосе звучала игривая, домашняя нота, редкая и оттого драгоценная. — Зачем альфе язык веера? Чтобы расшифровывать вздохи придворных омег? Итан не обернулся, но уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. Он продолжал смотреть на Делору. — Во-первых, она не «альфа». Она – леди Делора Хоукинс, наследница. А во-вторых, — он наконец поднял взгляд на Калеба, и в его тёмных глазах вспыхнул привычный, живой огонь спора, — это нужно, чтобы понимать. Чтобы, когда она вырастет и будет окружена на каком-нибудь балу томящимися омегами, которые будут что-то ей веером показывать, она не стояла, как идиотка, а знала, флиртуют с ней или просят отстать. Это вопрос власти, дорогой. Знание – власть. Калеб отпил воды, с наслаждением чувствуя холодок, текущий по горлу. Он подошёл ближе, сел на широкий подоконник оранжереи рядом с креслом Итана. Солнечные зайчики играли на его острых скулах. — Моя власть, — произнёс он, глядя на дочь, которая, уловив паузу в уроке, принялась просто махать веером перед лицом, изображая, наверное, ветер, — заключается в том, чтобы никогда не зависеть от намёков. Если мне что-то нужно, я спрашиваю прямо. Если кто-то хочет что-то мне сказать – пусть говорит словами. Всё это веерное кокетство – пережиток, милый, но бесполезный. — А я считаю, это красиво, — парировал Итан, и в его голосе прозвучала та самая, упрямая нота, которая сводила Калеба с ума ещё в самом начале. — И практично, и... традиционно. Есть вещи, которые не должны умирать. Он положил руку на живот, бессознательный, защитный жест. Калеб заметил это. Его взгляд скользнул по округлившемуся силуэту, и что-то в его глазах смягчилось, стало почти нежным. Он знал, о чём думает Итан. Значит о Сорене. Об альфе. — Традиции хороши, пока не становятся клеткой, — тихо сказал Калеб, уже не споря, а скорее размышляя вслух. Он наблюдал, как Делора, забыв про веер, подбежала к близнецам и осторожно, с серьёзным видом старшей сестры, поправила сбившийся бантик на чепчике Офелии. — Она и так вырастет в золотой клетке. Зачем навешивать на неё ещё и решётку из условных знаков? — Чтобы она могла выбирать, самой решать, нужно ли ей пользоваться этой решёткой или нет, — отозвался Итан. Он откинулся на спинку кресла, и тень от листьев папоротника легла на его лицо. — Я хочу дать ей выбор. Итан поднялся медленно, придерживая рукой поясницу – Сорен внутри словно решил напомнить о своем присутствии лишним толчком. Сладкий, тягучий воздух оранжереи внезапно сделался слишком тяжелым, перенасыщенным ароматами жасмина и липкой августовской негой. Желудок предательски сжался, подкатив к горлу знакомой, горькой волной тошноты. — Мне нужно... зайти в дом, — негромко бросил он Калебу, не желая показывать слабость. — Солнце сегодня слишком бесцеремонно. Прохлада особняка встретила его тишиной и запахом старого дерева. Итан миновал холл, чувствуя, как под ногами пружинит ковер, и направился к ванной комнате на первом этаже. Мысли путались: в голове все еще стоял смех близнецов и веерный шелк, но тело требовало одного – покоя и заветного флакона с антацидом или легким противорвотным, которое прописал врач. Он открыл зеркальную дверцу аптечки. Ряды белых баночек и аккуратных блистеров выглядели безупречно, как и все в доме Хоукинсов. Итан принялся перебирать их: витамины для беременных, пластыри, обезболивающие... Его пальцы замерли на неприметной упаковке, задвинутой в самый дальний угол, за флакон с жидкостью для линз Калеба. Это был не его препарат. И точно не стандартный набор для семейной аптечки. Итан вытащил коробочку. «Клозапин». Рядом — еще одна, вскрытая: «Галоперидол». Итан перевернул коробочку. Дата выпуска свежая. Рецептурный бланк не прилагался, но на боку была едва заметная наклейка из частной клиники, которую посещал Калеб для своих ежегодных чекапов. На секунду ему показалось, что тошнота отступила, сменившись ледяным онемением в кончиках пальцев. Он знал эти названия. Это были тяжелые, «убойные» антипсихотики. Препараты, предназначенные для купирования острых психозов, шизофрении и маний. Воздух в легких мгновенно обратился в ледяные крошки. Итан попытался вдохнуть, но горло выдало лишь сухой, сиплый хруст, будто невидимые пальцы сомкнулись на его кадыке, выдавливая жизнь. Сердце, еще секунду назад отбивавшее размеренный ритм сытого спокойствия, вдруг пустилось в дикий, захлебывающийся галоп. Удары отдавались в висках тяжёлыми молотами, а в ушах расцвел тонкий, сверлящий ультразвук. Нет. Это морок. Этого не может быть. Он судорожно запихнул коробочки обратно, в самую черноту за флаконами, словно пытаясь похоронить там само знание. Но пальцы не слушались – они ходили ходуном, выбивая дробь о кафель. Тремор перекинулся на челюсть, зубы мелко застучали, а мышцы живота скрутило спазмом. Сорен внутри не просто толкнулся – он рванулся, словно почуял в крови матери яд первобытного ужаса. Мысли, острые и зазубренные, как осколки грязного стекла, начали методично кромсать сознание: Шизофрения. Параноидальный бред. Маниакальный психоз. Что видит этот человек, когда целует его по утрам? Кого он видит в детях, когда улыбается им своей безупречной, пугающе ровной улыбкой? Калеб. Его Калеб. Монолитный, высеченный из холодного мрамора альфа. Вся его власть, его ледяная прозорливость, его способность держать мир в кулаке... Что, если это не божий дар? Что, если это симптом? Мания величия, возведённая в ранг добродетели. Паранойя, замаскированная под бдительность. Итан прижался лбом к зеркалу. Из зазеркалья на него смотрел мертвенно-бледный призрак с бездонными провалами глаз. В памяти, как в дурном калейдоскопе, начали всплывать детали, на которые он раньше не смел смотреть прямо. Взгляд Калеба, замирающий на пустоте, – словно он прислушивался к голосам, не слышным больше никому. Его одержимость порядком, его гнев, холодный и внезапный, как обвал в горах. Это не характер. Это патология. Холод кафеля просочился сквозь рубашку, обжигая позвоночник. Итан обхватил живот, пытаясь защитить нерождённого ребенка от правды, которая сочилась из аптечки, как черная желчь. А дети? О Боже, дети... Он представил руки Калеба – те самые большие, уверенные руки – над кроватками близнецов. Что, если в какой-то миг в этих ясных глазах что-то перемкнёт? Что, если вместо дочери он увидит угрозу? Что, если лепет Каспиана превратится в его голове в шёпот врага? Звук застрял в глотке Итана, превратившись в беззвучный, судорожный оскал. Он отшатнулся от шкафчика, как от разверстой могилы. Реальность больше не была твердой землей под ногами – она истончилась, превратившись в гнилую пленку над бездной, полной чудовищ. Из сада донесся визг Офелии. Тот самый звонкий, счастливый звук, который всегда был его заземлением. Теперь он прошил Итана насквозь, как ледяная игла. Весь этот рай в оранжерее, весь этот шелк, веера и смех – всё это было лишь тонкой театральной декорацией. Идиллия, которую поддерживали горстями химического забвения из темного угла аптечки. Фасад, за которым бился в клетке безумец. Итан приоткрыл дверь ванной на ничтожный сантиметр. В щель ворвался солнечный свет, но он казался фальшивым, слишком ярким, как в лихорадочном сне. Там, в саду, Калеб всё так же сидел на подоконнике. Его профиль был безупречен. Он что-то шептал Делоре, и та слушала его с щенячьим обожанием. Теперь Итан видел не отца своих крошек. Он видел хищника, чей мозг залит нейролептиками, чтобы он не начал рвать своих же. Не спокойствие, а эмоциональную смерть. Его вывернуло бы наизнанку, если бы в желудке было хоть что-то, кроме страха. Чистого, дистиллированного ужаса перед человеком, который был его Богом. Он медленно закрыл дверь, погружаясь обратно в стерильную тишину ванной комнаты. Две коробочки снова оказались в его руках. Тяжелые. Смертоносные. Словно он сжимал две гранаты с уже вырванными чеками. И тиканье этих гранат заполняло всё пространство вокруг. Он не знал, что страшнее: то, что Калеб пьет эти таблетки, скрывая в себе бездну. Или то, что однажды он может решить, что они ему больше не нужны. Дверь ванной открылась без единого звука – Калеб вошел в комнату, заполнив собой пространство, словно холодный фронт. Итан не успел спрятать коробочки; они так и остались лежать на его ладони, белея в полумраке, как неоспоримые улики. Калеб не вздрогнул. Он лишь медленно перевел взгляд с лица Итана на аптечку, а затем – на таблетки. Воздух в комнате стал плотным, вибрирующим от невысказанного. Калеб подошёл ближе, мягко, почти ласково забрал упаковки из дрожащих пальцев Итана и положил их на мраморную столешницу. — Зачем ты полез в этот шкафчик, кошка? Я думал тебе стало плохо на жаре. — голос Калеба был низким, тягучим и совершенно спокойным. В нем не было агрессии, лишь та самая по-отцовски строгая забота, от которой по спине Итана пробежали мурашки. — Меня... меня тошнило, — выдохнул Итан, глядя в пуговицы его рубашки. — Я искал что-нибудь от желудка. Калеб, что это? Ты болен? Калеб издал короткий, едва слышный смешок и коснулся подбородка Итана, заставляя того поднять голову. Его глаза были прозрачными и ясными – ни тени безумия, только бесконечный, давящий контроль. — Ты всегда был слишком склонен к драматизму, — произнес он, чеканя каждое слово. — Нет, я не шизофреник. Мой разум чист, Итан. Всё гораздо... прозаичнее. Он сделал паузу, и в этой тишине Итан услышал, как в саду продолжает звенеть детский смех. Контраст был невыносим. — Эти препараты нужны мне, чтобы гасить определенные... импульсы, — Калеб скользнул большим пальцем по нижней губе Итана. — У меня есть расстройство, но оно не психиатрического, а сексуального толка. В тяжелой форме. Подобная химия помогает мне держать это в узде, чтобы я мог оставаться тем человеком, которого ты видишь каждый день. — Какое... какое расстройство? — голос Итана сорвался. В его воображении начали расцветать уродливые, тошнотворные картины – от некрофилии до чего-то еще более запредельного. Сексуальных расстройств тьма, а лёгкие девиации, вроде тех, что они практикуют, не лечатся такими тяжёлыми препаратами. Неизвестность была хуже любого диагноза. Она заполняла лакуны в его сознании самыми жуткими кошмарами. Калеб лишь качнул головой, его взгляд стал еще холоднее, еще сосредоточеннее. Он не собирался называть зверя по имени. Сексуальный садизм в его случае был не просто фантазией, а черной дырой, требующей жертв, которую он методично заливал «Галоперидолом». — Тебе не нужно знать название, — отрезал Калеб. — Тебе нужно знать только одно. Я никогда не трону ни тебя, ни наших детей без твоего на то согласия. Твоя безопасность и покой этой семьи – моя главная инвестиция. Ты веришь мне? Он задал вопрос так, будто другого ответа не существовало в природе. Итан смотрел на этого человека, своего мужа, и понимал, что за безупречным фасадом альфы скрывается не болезнь, а нечто осознанное и темное, усмиренное лишь волей и фармацевтикой. — Иди в сад, кошка, — Калеб легонько подтолкнул его к выходу, его рука на мгновение задержалась на животе Итана, там, где спал Сорен. — Тебе нужен свежий воздух. А об этом... забудь. Это просто гигиена души. Итан вышел, пошатываясь, в ослепительный август, чувствуя, как медовая духота сада теперь кажется ему запахом тления.

***

Воздух в спальне был тёплым и тяжёлым, пропитанным запахом воска от догорающих свечей, дорогого табака и того особого, сладковатого аромата беременности, который витал вокруг Итана. Ваниль в нём отдавала чем-то молочным. Шторы были задёрнуты, отсекая внешний мир. В этом замкнутом пространстве царили только они двое и тихий треск поленьев в камине. Калеб полулежал на горке бархатных подушек у изголовья кровати размером с небольшую палубу. Он был бос, в простых чёрных льняных брюках и расстёгнутой на три пуговицы белой рубашке. В руке – бокал коньяка, который он медленно вращал, наблюдая. Наблюдал за спектаклем. Сейчас Итана это смущало. Разве можно пить, принимая такое количество химии? Итан двигался по ковру перед камином с томной, нарочитой медлительностью. На нём был только один предмет одежды – длинный, до пят, халат из чёрного шантана. Шёлк был таким тонким, что в отблесках пламени сквозь него просвечивало всё: изгиб позвоночника, тень между лопаток, сферическая, упругая тяжесть живота, в котором спал Сорен. Но главное – он обтягивал бёдра. Бёдра, которые за последние месяцы округлились, наполнились, обрели ту самую роскошную, плодородную полноту, которая сводила Калеба с ума. Его вкусы, некогда предопределённые, претерпели перемены. Раньше его влекла хрупкость, почти болезненная худоба в своих партнёрах. Но годы сместили акценты. Теперь он начинал находить неподдельное очарование в тех, чьи формы дышали здоровьем, а то и лёгкой, щедрой полнотой. До тридцатилетия оставалось всего два года, и груз ответственности, плотным кольцом сжавший его жизнь, заставлял ощущать себя не просто мужчиной, а солидным, уставшим «дяденькой». А такому «дяденьке», знаете ли, полагается рядом не эфемерная тень, а кто-то тёплый, аппетитный, плодородный. Да и смущаются они куда трогательнее – румянец на щеках, смущённый взгляд, потупленный в пол. Итан знал это. Он повернулся к камину боком, выгнув спину в изящной арке, и провёл ладонями от талии вниз, подчёркивая новый объём. Шёлк зашелестел, скользя под пальцами. — Нравится? — его голос был низким, бархатным, с ленивой усмешкой. — Говорят, после родов это уходит. Он потянулся к столику, где лежал его веер – тот самый, из чёрного кружева. Щелчок — и они распустились перед его лицом, как крыло летучей мыши. Он помахал им медленно, томно, направляя струйку воздуха себе в грудь, потом в сторону Калеба. Это был не веерный язык, которому он учил Делору. Это был язык другого рода – язык соблазна, знающий себе цену. — Подойди-ка, — сказал Калеб. Его голос был спокоен, но в нём прозвучала та самая, привычная Итану нота команды, от которой по спине пробежали мурашки. — Ты быстро восстанавливаешься после родов, но бедрышки у тебя теперь широкие. Не благодари. Итан повиновался, но не сразу. Он сделал медленный круг по комнате, позволяя халату обвивать ноги, позволяя Калебу насмотреться. Потом подошёл к краю кровати и опустился на колени. Не в позе подчинения, а с грацией кошки, устраивающейся на любимом кресле. Он положил голову на бедро Калеба, прижался щекой к льняной ткани. Веер, всё ещё раскрытый, он положил рядом. — Я всё думал, — начал Итан, его пальцы принялись расстёгивать оставшиеся пуговицы на рубашке Калеба, обнажая плоский, твёрдый живот, шрам от давней операции. — О том, что ты сказал... Калеб не ответил. Он положил бокал на тумбочку и запустил пальцы в волосы Итана, чуть откинув его голову назад, чтобы видеть его лицо. — Это жестоко, — продолжил Итан, глядя на него снизу вверх. Его глаза в полумраке казались бездонными. — Держать меня в неведении. Я ведь твой. Всей этой грязью, что ты присвоил, всей этой болью. А твою... твою главную грязь от меня прячешь. Это несправедливо. — Жизнь вообще несправедлива, котёнок, — парировал Калеб, но его пальцы в волосах Итана не сжались, а продолжали медленно, почти нежно, перебирать пряди. — Но я же не испугаюсь, — настаивал Итан. Он приподнялся, навис над Калебом, опираясь руками по обе стороны от его головы. Чёрный халат распахнулся, обнажив всё его тело – тяжёлый живот, соски, проколы с которых он снял, ту самую, воспетую им полноту бёдер. Он был прекрасен в своей плодородной, животной силе. И опасен. — Позволь мне узнать худшее о тебе. Дай мне это. Как подарок. Как доверие. Всё равно однажды придётся сказать, а чем быстрее, тем лучше, не так ли? Он наклонился и приложился губами к его губам. Поцелуй был медленным, глубоким, исследующим. Раздвоенный язык Итана скользнул внутрь, настойчивый, сладкий от выпитого ранее гранатового сока. Калеб ответил, его руки схватили Итана за бёдра, впились пальцами в ту самую, соблазнительную полноту, притягивая его ближе, грубо, чтобы живот Итана упёрся в его собственный. — Ты хочешь испортить вечер, — прошептал Калеб, отрываясь от его губ. Но в его глазах уже разгорался знакомый, тёмный огонь, который Итан так искусно раздувал. — Нет, — Итан прошептал ему в уголок рта, одновременно рукой нащупывая ширинку его брюк. — Хочу лишь узнать моего хозяина лучше. Он расстегнул ширинку, засунул руку внутрь. Калеб резко вдохнул, когда пальцы обхватили его член, уже твёрдый и горячий. Итан начал двигать рукой, медленно, с мокрым звуком кожи о кожу. — Расскажи мне, — он снова поцеловал его, покусывая нижнюю губу. — А я сделаю всё, что ты захочешь. Всё. Ты же знаешь, я умею. У меня был лучший учитель. Искушение было слишком идеально упаковано. Его красота, его беременность, его наглая, требовательная покорность. Калеб чувствовал, как привычные внутренние барьеры, те, что держались на «Клозапине» и железной воле, начали трещать. Желание обладать, видеть, как этот гордый, испорченный ангел принимает самую чёрную часть его – перевесило. — Ладно, — хрипло выдохнул Калеб, захватывая его за волосы и оттягивая голову назад, обнажая горло. — Ладно, ты невыносимый. Но не здесь. Он перевернул Итана на спину так резко, но так расчётливо, что тот лишь ахнул, мягко погрузившись в подушки. Калеб встал над ним на колени, скинул с себя рубашку, потом стянул брюки и боксеры. Его член стоял, напряжённый, с уже выступившей каплей на головке. Он был идеальным и устрашающим. — Руки над головой. Держись крепко, — приказал он, кивнув на латунное изголовье кровати. Итан, затаив дыхание, подчинился. Его руки ухватились за холодный металл. Поза обнажала всё его тело, делало его беззащитным, выставляло напоказ. Калеб опустился между его ног. Он не стал сразу входить. Он начал с того, что приник губами к внутренней стороне его бедра, туда, где кожа была самой тонкой, самой нежной. Поцелуй, потом укус – несильный, но оставляющий красный след. Его руки раздвинули бёдра Итана ещё шире, обнажив его, уже влажного, готового. — Мне было четырнадцать, — начал Калеб, и его голос, обычно такой чёткий, стал приглушённым, уходящим в воспоминания. Он приставил головку члена к расслабленному, тёмно-розовому отверстию, но не вошёл, лишь водил ею туда-сюда, смазывая его собственной влагой и соком Итана. — У меня уже были... импульсы. Сильные. К младшему брату. До Аманды... у меня был младший брат омега. Его звали Джеймс. Итан замер, его пальцы сжали латунь до побеления. Глаза были широко открыты, полные ужаса и жажды. — Я пытался с этим бороться. Читал, молился. Но когда мне было двенадцать, я всё же стал к нему приставать, — Калеб говорил монотонно, но его бёдра начали двигаться, и он, наконец, начал входить. Медленно, неумолимо, растягивая Итана своим размером, заполняя его целиком. Итан застонал – долго, прерывисто, от нарастающего ощущения полноты, чуть шлёпнул Калеба по бёдрам, но он не остановился. — Занимался этим два года, а потом... ничего не помню. Рассказали, что нашли нас в ванной. Меня. С его... уже как пару часов мёртвым телом подо мной. Калеб вошёл до конца, упёрся лобковой костью в его ягодицы, и замер, давая Итану привыкнуть к этому вторжению, к этой истории. — Я не помню, что именно я с ним сделал. Диссоциация, говорят. Помню только хруст под руками. И его взгляд. — Калеб начал двигаться. Медленные, глубокие, вымеренные толчки, которые вышибали воздух из лёгких Итана. Каждый толчок сопровождался словами, как молотком, вбивающим гвоздь. — Меня забрали. Не в полицию, отец меня... спас. В частную клинику. Диагноз: садистическое сексуальное расстройство тяжёлой степени. Год химической кастрации, промывка мозга, терапия. Потом — таблетки. На всю жизнь. Итан плакал. Слёзы текли по его вискам в волосы, но это были не слёзы страха. Его тело, предательски, отвечало на каждый толчок встречным движением, на каждой глубине. Боль от растяжения, тяжесть внутри, чудовищность исповеди – всё это сплеталось в один тугой, невыносимый клубок возбуждения. — Я... понимаю, — выдохнул он, когда Калеб, рассказывая, наклонился и впился зубами в его плечо, оставляя синяк. — Нет, не понимаешь, — прошипел Калеб в его кожу, ускоряя ритм. Его движения стали жёстче, резче. — Ты не знаешь, каково это – каждое утро просыпаться и гасить в себе желание видеть, как твоя беременная омега истекает кровью под тобой. Я представляю, как запер бы тебя в ферме разведения. Вколол бы тебе такой коктейль гормонов, что твоё тело забыло бы, что такое покой. У тебя была бы вечная течка. Постоянная, влажная, невыносимая лихорадка. Ты бы ползал за мной на коленях, лизал бы мне ботинки, умоляя об одном – чтобы я заткнул эту дыру. Чтобы я прекратил этот зуд, который сводит тебя с ума. Его рука прикоснулась к животу Итана – не ласково, а как скульптор, оценивающий глину. — И я бы затыкал. Каждый день. Не для твоего удовольствия. Для зачатия. Ты был бы вечно беременным. Не успел бы ощениться одними – уже носил бы следующих. Двойни. Тройни. Четверни. Твоё тело распухало бы, как перезрелый плод, а я бы наблюдал. Кормил тебя через трубочку, чтобы ты не тратил силы на жевание. И ждал. Пока ты вынашиваешь в темноте и тепле... Он вытащил себя почти полностью и с силой вошёл снова. Итан взвыл. — Это самая... безобидная из моих мыслей, Итан. А теперь, — Калеб остановился, его дыхание было тяжёлым, с хрипом. Его глаза, дикие, по-звериному яркие, впились в Итана. — Ты хотел настоящего. Докажи, что можешь это принять. Правую руку отпусти. Возьми с тумбочки то, что лежит слева. Итан, дрожа, ослабил хватку. На тумбочке, рядом с бокалом, лежал небольшой, узкий предмет, завёрнутый в кожу. Он развернул его. Внутри был тонкий, хирургически острый ланцет с одноразовым лезвием. Сердце Итана упало в пропасть. Он посмотрел на Калеба. — Внутренняя сторона бедра, — тихо приказал Калеб. Его член всё ещё был внутри, пульсируя. — Три неглубоких разреза. Ровных. Я хочу видеть, как ты это делаешь. Хочу видеть, как кровь стекает по коже, пока я трахаю тебя. Это было испытание. Последняя черта. Итан посмотрел на лезвие, потом в глаза Калебу – в эти бездны признавшегося чудовища, которое было его любовью, его домом, его Богом. И он понял, что отступать некуда. Что это и есть та самая «вся грязь», которую он требовал. Он взял ланцет. Рука не дрогнула. Он отвёл правое бедро чуть в сторону, обнажив нежную, голубоватую кожу с внутренней стороны. Он приложил остриё. — Первый, — прошептал Калеб, и его бёдра снова пришли в движение, мягко, почти ласково. Итан надавил. Острая, яркая боль, за которой сразу же выступила тонкая, алая полоска. Крови было немного, она лишь проступила капельками вдоль линии разреза. Он ахнул, и это превратилось в стон, когда движение Калеба внутри него стало глубже. — Умница... второй, — скомандовал Калеб, его голос стал густым, как патока, от возбуждения. Он одной рукой раздвинул бедро Итана ещё шире, чтобы лучше видеть. Второй разрез, параллельно первому. Ещё одна струйка крови, уже более обильная, побежала вниз, к колену. Боль смешалась с фантастическим, извращённым чувством близости. Он делал это для него. Позволял ему смотреть. Принимал его демона в самом буквальном смысле. — Последний, — прошептал Калеб, и наклонился, чтобы провести языком по стекающей крови. Солёный, металлический вкус на его губах, всхлип Итана в его ушах – это стало триггером. Третий разрез. Итан уже почти не чувствовал боли от лезвия – её затмила всепоглощающая, огненная волна, поднимавшаяся из глубины живота. Калеб, видя, как алая сеточка расцветает на белой коже, потерял последние остатки контроля. Он набросился на Итана, вгоняя в него себя с яростью и отчаянием, целуя его в губы, в шею, в слёзы. — Вот так... красиво... — выдохнул он между толчками, его руки впивались в бёдра Итана, смазываясь его кровью. — Никто никогда не увидит тебя таким. Только я. Ты тоже... никому не расскажешь, верно? Итан уже не мог отвечать. Он был на грани, его тело вздымалось навстречу каждому удару, его сознание растворилось в месиве из боли, наслаждения, любви и абсолютного, экстатического ужаса. Когда оргазм накатил на него, это было похоже на смерть – всесокрушающая волна, выворачивающая наизнанку. Калеб кончил следом, глубоко внутри, с тихим, сдавленным рёвом, вжимая Итана в матрас всем своим весом. Он первым пришёл в себя. Осторожно вытащил, глядя, как его семя смешивается с каплями крови на бедре Итана. Потом встал, вернулся с тёплой влажной тряпкой и аптечкой. Он уложил Итана на бок, подложив подушку под живот. Молча, с хирургической тщательностью, он промыл три разреза, обработал антисептиком, наложил тонкие стерильные полоски-пластыри. Его пальцы были нежными, виноватыми. Итан лежал с закрытыми глазами, дрожа мелкой дрожью. Когда Калеб закончил и лёг рядом, обняв его со спины, прижавшись лицом к его шее, Итан наконец заговорил, голосом, сорванным до шёпота: — И... Джеймс? Он... — Умер от удушья, — тихо, ровно закончил Калеб. — В газетах писали, что Джеймс – это имя нашей покойной собаки. Отец так приказал. Что это... недопонимание. Я пойму, если решишь не жить со мной. Если заберёшь детей... Итан слушал, вслушивался в каждый слог. Искал фальши, трещины. Не находил. Находил только ту же самую, знакомую ему тьму, но теперь – осознанную, закованную. И это было в тысячу раз страшнее и... надёжнее. — Ты... мог бы сказать раньше, — выдохнул Итан, и это прозвучало как детский упрёк, полный беспомощности. — И что бы ты сделал? — Калеб отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза в полумраке были двумя безднами, полными боли и усталости. — Убежал? Или... остался бы из жалости? Из чувства долга? Я не хотел этого. Я хотел, чтобы ты остался, потому что... — голос его дрогнул, редчайшая уязвимость, — потому что ты не можешь жить без меня. — Это не может быть концом, — прошептал Итан, больше самому себе. Он говорил не об их отношениях, а, скорее, о чём-то внутри себя. О той последней, хрупкой иллюзии «нормальности», которая только что рассыпалась в прах. Не было больше «нормального» мужа, у которого «сложный характер». Был больной на голову убийца. И был он – беременный, с разрезанным бедром, лежащий в его объятиях. — Иначе... Всё, что было до этого между нами, вся моя жизнь с тобой... это что? Соучастие? Он зажмурился, пытаясь загнать обратно слёзы, но они текли сквозь ресницы, оставляя солёные дорожки на губах. — Самое страшное... — голос его сорвался, превратившись в сдавленный шёпот, полный недоумения и ужаса перед самим собой. — Калеб, самое страшное, что я думаю... я всё ещё люблю тебя. Даже теперь, чувствуя твою болезнь на своей коже. Я... я не перестал. Мне... страшно. Но я не перестал.