Биастофилия: Формула фатальной связи

Октябрь 2011 года. Особняк Хоукинсов.

В кабинете Калеба властвовал торжественный аромат старого пергамента и едва уловимый запах остывающего чая. Этот безупречный покой, о котором он мечтал последние пару месяцев, разорвал паникующий детский визг. — Папочка! Дверь ударилась о стену и в проеме замерла Делора. В свои четыре года она уже обладала удивительным сосредоточенным взглядом, который выдавал в ней юную альфу. Вторичный пол до проявления узнать практически невозможно, но употребление Итаном запрещенных веществ во время беременности повлияло на феромонную систему Делоры. Так и узнали тогда. Им сильно повезло, что это было самым значительным последствием. Но, благодаря власти Калеба в любой из областей биотехнологий, сейчас стало возможным узнать вторичный пол ребенка еще в утробе, хоть и инвазивно. Более комфортный способ сейчас находился в разработке. Светлые волосы Делоры растрепались, а в глазах закипали слезы. Калеб встревоженно отложил телефон. Его взгляд мгновенно скользнул по крохотной фигуре дочери и замер на пустом коридоре за ее спиной. — Успокой дыхание, Делора, иначе случится гипервентиляция. Говори четко и по существу. — он говорил строгие вещи, но, на самом деле, сейчас его голос был мягким. — Мама... — она всхлипнула, подбегая к массивному столу из мореного дуба. Ее пальцы вцепились в край столешницы. — Мама потерялся! Я везде искала, правда! И в музыкальной комнате, и в библиотеке, и на кухнях, в зимнем саду, студии... Его нигде нет! В груди Калеба что-то неприятно сместилось. Итан находился на восьмом месяце. В последнее время его натура становилась все более хрупкой и отрешенной. Омега стал рассеянным, часто замирал, глядя в окно на серые осенние тучи, и искал уединения. Он строил уютные гнездышки из самых мягких одеял и подушек в самых неожиданных уголках поместья. Но исчезновение было недопустимым, на таком сроке за ним необходимо было следить. Калеб поднялся. Слишком высокий чтобы Делора могла с пола увидеть его лицо, он олицетворял собой непоколебимую уверенность. — Когда ты видела его в последний раз, солнце? — Час назад! — Делора хныкала и дрожала всем телом. — Он пил чай в зимнем саду, потом сказал, что хочет прилечь. Калеб вышел из-за стола, взял дочь за руку, и ее маленькая ладошка уютно уместилась в его большой. Он старался показать, будто все под контролем, но сам осознавал, что скорее всего рождение малыша уже близко. Он крепко сжал пальчики Делоры в своих, потом поднял ее на руки. — Далеко уйти он никак не мог. У папочки в носу есть радар на его запах. Будем искать, да? Делора зашмыгала носом и закивала, тогда Калеб довольно быстро стал прочесывать ногами особняк. Чтобы не пугать Делору, в каждой комнате он давал ей и самой оглядеться, чтобы создать видимость того, что она полноценная участница поисковой операции. Спальня – пусто, лишь скомканные шелковые простыни, хранившие нежный аромат Итана. Столовая, гостиная, зимний сад, даже библиотека – везде царил идеальный, чуть чопорный порядок, который в этот момент казался Калебу слишком зловещим. Но тут его обоняние наконец уловило едва различимый шлейф. Он остановился у дверей своего массивного гардероба. Створка была приоткрыта на сантиметр. Оттуда, из мрака, пахло сильнее: выделанной кожей и этим новым, тревожным ароматом. Обычный феромон Итана стал отдавать горечью корицы куда сильнее. Калеб мягко, но властно отстранил Делору. — Стой здесь, малышка. Не двигайся, папочка все проверит сперва... Он толкнул дверь. Гардеробная за ней была огромной и мрачной, как пещера. В самом дальнем углу, за рядами кашемировых пальто и тяжелых зимних курток, притаился хаос. Вырытая загнанным зверем яма. С полок были сорваны свитера, пальто, все шарфы, несколько его собственных пиджаков – все это было сбито в бесформенную кучу. И в центре этой кучи туловище. Оно замерло на корточках, прижавшись спиной к холодной стене. На нем была лишь старая, растянутая майка Калеба, которая казалась почти белой в темноте. Его кожа приобрела алебастровую бледность. Его черные волосы, уже отросшие почти до пояса, были влажными от пота и нежно прилипли ко лбу и шее. Тонкие линии татуировок на его шее казались живыми, пульсирующими в такт его рваному дыханию. Итан смотрел в пустоту. Его зрачки расширились так сильно, что радужка превратилась в едва заметный ободок. В этом взгляде не было ни мысли, ни узнавания. А дыхание было неглубоким, частым, как у маленькой птички. Нельзя сказать, заметил ли он, что Калеб вошёл. — Итан. Омега даже не повернул головы, лишь пальцы судорожно вцепились в живот. Калеб заметил влажное пятно на полу, поблескивающее в слабом свете. Воды отошли совсем недавно. Внезапно Итан содрогнулся. Через стиснутые зубы вырвался тихий стон, а за ним шипение. Тело омеги напряглось, как натянутая струна. Калеб опустился на колени перед ним, сохраняя дистанцию. — Нам нужно в клинику, не так ли? Черные глаза наконец сфокусировались на нем. В них была лишь тупая, отчужденная боль. Итан отпрянул еще глубже в тени костюмов, словно Калеб был угрозой для его убежища. — Не... тро... гай... — выдавил он. Слюна тонкой нитью стекала по подбородку. Калеб почувствовал, как холодная логика вытесняет остатки эмоций. — Я не буду тебя трогать, но мы должны уйти отсюда. Ты не можешь родить в гардеробе. В ответ Итан лишь глухо зарычал. Его тело вновь скрутило спазмом, и он зажмурился, уходя в себя, в эту бесконечную пульсирующую боль. Тогда Калеб беспомощно отступил к выходу. Делора смотрела на него, прижав ладошку к губам. — Мама болеет? — Нет, котенок. Просто... скоро мы поедем в магазин за братиком для тебя. — Разве можно в таком состоянии в магазин? — Только в таком их и продают, иначе все бы по миллиону детей купили. — Калеб парировал из последних сил, голос немного дрожит. — Да... — она шмыгнула задумчиво. — это имеет смысл... Но мне его жалко, может не надо? — Уже поздно, там заранее записываются. На год вперед. Делора надула нижнюю губу, которая у нее тряслась. А Калеб, вытащив из кармана телефон, набрал номер клиники Æthelred. — Хоукинс, резиденция по адреса 1-7 на Монтегю-сквер, Мэрилебон. У моего омеги начались роды, воды отошли. Он забился в гардеробную. Пришлите опытную бригаду, которая умеет работать с этой... блокадой. Он слабенький, вряд-ли самостоятельно родит в гардеробной.

***

Бригада прибыла через пятнадцать минут. Двое фельдшеров в темно-синей униформе вошли в холл уверенно, но тихо. Старший, бета мужчина средних лет с мягкими чертами лица по имени Артур, лишь понимающе кивнул, когда Калеб кратко обрисовал ситуацию. — Опять гардеробная? — Артур приглушил голос, снимая медицинскую сумку с плеча. — На Монтегю-сквер это, кажется, традиция. В прошлом месяце выковыривали одного омегу из вентиляционной ниши. Вот это было действительно сложно, а гардеробная – детский лепет. Когда они подошли к дверям гардеробной, Артур жестом попросил Калеба и Делору остаться в коридоре. — Альфа рядом только подстегнет его желание защищать территорию. Мы сами. Фельдшеры опустились на корточки у самого порога, не заходя внутрь. Итан встретил их предупреждающим взглядом, вжимаясь в груду кашемира. Его зрачки все еще были огромными, а пальцы продолжали судорожно перебирать ткань майки Калеба. — Ну-ну, золотко, тише, тише... — заговорил Артур таким тоном, будто обращался к испуганному породистому коту. — Посмотри, какие мы люди добрые, ничего плохого не замышляем. Какой у нас тут домик замечательный... Сами строили? Умница, какой хозяйственный мальчик. Итан оскалился, обнажая пирсинг перед верхними зубами, издав хриплый горловой звук. — Какие мы грозные! — Артур чуть улыбнулся, не сводя с него глаз. — Ты же понимаешь, радость моя, что в шкафу рожать неудобно? Пойдем с нами? У нас в машине тепло и темно, почти как здесь. — Н-нет... — выдохнул Итан, и очередная схватка заставила его согнуться пополам. — Итан, милый, давай договоримся. — подхватила вторая фельдшер, молодая женщина, медленно протягивая руку ладонью вверх. — Если ты сейчас встанешь и сделаешь три шага к каталке, мы разрешим тебе взять с собой... — она ткнула пальцем в кусок ткани справа от Итана. — ...вот этот серый свитер. Видишь? Он такой мягкий, пахнет твоим альфой. Будешь в него кутаться всю дорогу, хм? Итан замер, его взгляд на мгновение сфокусировался на сером свитере, который фельдшер аккуратно вытянула из края его гнезда. — Да-да, самый лучший свитер! — ворковал Артур. — И еще вот тот синий шарф прихватим, если будешь молодцом. Мы его прямо в клинике на кровать положим, сделаешь себе там новое гнездо, еще лучше этого. Но нужно идти, малыш уже стучится, хочет поздороваться с тобой. Ты ведь не хочешь, чтобы он родился среди обуви, не так ли? Итан тяжело задышал, борясь между желанием остаться в безопасности темноты и нарастающим давлением внутри. Артур медленно пододвинул каталку ближе к дверям. — Давай, солнце, руку мне давай осторожно. Мы тебя закроем простынкой, никто не увидит. Медленно, преодолевая сопротивление каждой клетки своего тела, Итан протянул дрожащую руку. Как только его пальцы коснулись ладони фельдшера, Артур мягко, но крепко перехватил его, помогая подняться. Калеб, стоявший в тени коридора, видел, как его омега, обмотанный кашемировыми вещами и поддерживаемый под руки, медленно и неверно выходит из своего убежища, всё еще озираясь с диковатым выражением лица. — Вот умница. — продолжал сюсюкать Артур, укладывая Итана на каталку и сразу накрывая его термоодеялом.

***

Второй экипаж задержался у машины – запасной кислородный баллон заело в креплении. Тот, что постарше, возился с ремнями, а младший стоял рядом, поглядывая на вход в особняк. — Слышал, как он назвал адрес? — негромко спросил младший, кивая на дом. — «1-7». Это ж целый квартал. Старший хмыкнул, дёрнул баллон, наконец вытащил. — Богатые тоже рожают. — Да не в том дело. — младший замялся, понизил голос. — Ты лицо его не узнал? Еще рука кривая и тату на шее. Старший на секунду замер, припоминая, но потом просто пожал плечами. — Какой-то рокер, что ли? Я в этом не шарю. — Итан Хоукинс. Из «Dreamcatcher». Я на прошлой неделе клип их видел, там он точно такой. Старший подхватил сумку, поправил лямку на плече. — Ну и что? — спросил он без особого интереса. — Рожает – значит, рожает. Младший все же улыбнулся краешком губ, но быстро спрятал улыбку. — Просто странно. Обычно такие ребята в клиниках с личными врачами, а тут – обычная скорая. — Не льсти себе. — резонно заметил старший. — Мы не в городскую везём, а в Æthelred. — Аа...

***

Спустя какие-то шесть минут машина скорой помощи уже плавно отчалила от тротуара Монтегю-сквер, словно тяжелый фрегат, уходящий в ночное плавание. Внутри время словно замедлило свой бег. Калеб сидел на узком откидном сиденье, чья аскетичность резко контрастировала с привычной ему роскошью кожаных кресел кабинета. Его поза оставалась безупречно прямой, но в линии плеч сквозила скрытая усталость. Рука альфы, лишенная своей обычной властной жесткости, покоилась на плече Итана, утопавшем в складках дорогого кашемира и блестящей фольге термоодеяла. Итан, изнуренный изматывающей борьбой с первобытными инстинктами и первыми, еще нестройными залпами родовой боли, наконец сдался. Он провалился в тяжелый, лихорадочный сон, который больше походил на забытье раненого бойца. Артур, сидевший напротив и не сводивший глаз с мерцающих графиков мониторов, заговорил негромко, стараясь вплести свой голос в гул машины, чтобы не потревожить это хрупкое мгновение покоя. — Вторые роды? — спросил он, прижимая планшет к колену и готовясь заносить данные в цифровую карту. — Третьи. — отозвался Калеб. Его голос был ровным, но взгляд, прикованный к бледным чертам мужа, выдавал напряжение. — У нас еще подрастают близнецы. Брови фельдшера непроизвольно поползли вверх, обозначая искреннее удивление. Он еще раз, уже с профессиональным любопытством, окинул взглядом спящего омегу. В неверном, мертвенно-голубом свете ламп Итан казался почти прозрачным; его лицо, лишенное красок, сохранило ту детскую припухлость губ и щёк, которые обычно стираются годами. — Ого... — Артур не сдержал негромкого возгласа. — Признаться, он выглядит совсем юным. Почти мальчишка, если бы я не знал, что он троих деток уже родил, то никогда бы не догадался. — Так и есть. — Калеб протянул руку и едва коснулся кончиками пальцев лба Итана, убирая прилипшую от пота черную прядь. — Ему двадцать один. — Действительно, совсем крошка... — пробормотал фельдшер, возвращаясь к своим записям. — Что ж, запишем. Дату рождения мамочки не подскажете? И уточните срок. — Первое февраля тысяча девятьсот девяностого года. Тридцать пять недель ровно. Грифель ручки на мгновение замер, оставив на бумаге точку. Артур быстро сверился с показателями фетального монитора, где ритмично, словно далекий барабан, пульсировала кривая сердцебиения плода. — Рановато собрался в путь наш маленький пассажир. — Артур покачал головой, и в его голосе проскользнула тень тревоги. — Скажите, мистер Хоукинс, есть ли у него аллергические реакции на препараты? Это критически важно. Калеб подобрался, его челюсти плотно сжались. Если честно, он готов был разрыдаться от вселенской несправедливости, но это было бы пиздец неуместно. — Да, на анестезию любую, включая банальный новокаин. Полная, системная непереносимость. Мы однажды едва не потеряли его из-за анафилактического шока после лечения клычков. — он прошипел. Артур издал короткий, сочувственный звук, прикусив губу. — Тск... а вот это, признаться, скверная новость. На таком раннем сроке, да при такой гиперчувствительности... Нам придется идти «всухую», а это испытание не из легких. Кто ведет вашу беременность? Кто лечащий омеголог? — Джон Бладвуд. Артур негромко присвистнул, и в его взгляде мелькнуло почтение, смешанное с пониманием социального статуса сидящего перед ним человека. — Ого, старина Бладвуд... Дорогое удовольствие, но оправданное. Мистер Бладвуд умеет заговаривать боль и творить медицинские чудеса там, где другие разводят руками. Он уже в курсе? — Его оповестили. Он прибудет в клинику в течение двадцати минут. — Это существенно меняет дело. — Артур захлопнул папку с решительным щелчком и кивнул Калебу. — Как только колеса коснутся пандуса, мы сразу проведем осмотр, нужно оценить раскрытие и готовность путей. Но бюрократию, мистер Хоукинс, я возьму на себя. Обещаю свести бумажную волокиту к минимуму... по вашим глазам вижу, что вам сейчас явно не до анкет и страховых полисов. Машина скорой резко заложила вираж на перекрестке. Свет уличного фонаря на долю секунды вспорол полумрак салона, нагло выхватив из темноты острые скулы Итана и причудливую вязь татуировок, которые змеились по его шее, исчезая под воротником майки. Калеб невольно сжал ладонь мужа крепче, ощущая, как под его кожей бьется чужой пульс – загнанный, быстрый, но уже подчиняющийся какому-то новому, неотвратимому ритму. — Мы почти на месте, — добавил фельдшер, проверяя систему подачи физраствора. — Бладвуд мужик суровый, но руки у него золотые. Главное, что сейчас наш герой спит. Копите силы и вы, сэр. Ночка предстоит долгая, и ваша выдержка будет ему единственной анестезией.

***

Клиника встретила их стерильным молчанием, нарушаемым лишь тихим гулом вентиляции и отдаленными, приглушенными шагами по линолеуму. Предродовая палата, куда бережно перевезли Итана, была выдержана в мягких, успокаивающих тонах, но её функциональность проступала в каждом предмете: в мерцающих мониторах, в стальном блеске инструментов на тележке, в особом, сложном кресле в центре комнаты. Итан очнулся, поморщив переносицу, когда его осторожно перекладывали с каталки на высокую кушетку. Его сознание, замутненное болью и страхом, сопротивлялось возвращению. Веки тяжело поднялись, открыв взгляд, все еще затуманенный инстинктивным ужасом. Он попытался сжаться, отодвинуться, но Калеб был уже рядом. — Чшш, кошка. Все хорошо. Мы в клинике. — Ладонь альфы легла на его лоб, твердая и прохладная. — Джон скоро будет, но сначала нужно осмотреть тебя, да? Дверь открылась, и в палату вошла дежурная омеголог – женщина бета с усталым, но опытным лицом, и молодая медсестра, везущая тележку со стерильным бельем. Её взгляд мгновенно оценил ситуацию. — Мистер Хоукинс, — кивнула она Калебу, затем обратилась к Итану, понизив голос. — Итан, давай знакомиться. Мне нужно понять, как поживает твой малыш и как далеко зашёл процесс. Для этого тебе нужно будет переместиться на кресло, хорошо? Она жестом указала на конструкцию в центре. Оно лишь отдаленно напоминало обычное гинекологическое: его основная часть представляла собой широкую, мягко обитую платформу на высоте чуть ниже пояса, с упорами для локтей и коленей. — Я понимаю, что это непривычно, — продолжала доктор, надевая перчатки. — Но твоё тело, особенно сейчас, просто не дастся мне на обычном кресле. Положение на четвереньках – наиболее физиологично для твоего строения. Оно снимет давление с позвоночника и облегчит доступ для осмотра. Итан, слушая, медленно сел на краю кушетки. Боль, тупая и навязчивая, снова прокатилась волной по низу живота, заставив его согнуться. Он бросил взгляд на Калеба – не умоляющий, а вопрошающий. Альфа стоял, скрестив руки на груди, его лицо было каменной маской, но кивок был четким и однозначным: «Делай, как говорят». Стиснув зубы, Итан сполз с кушетки. Каждое движение давалось с трудом. Он оперся локтями на мягкую платформу, потом, преодолевая жгучую стыдливость и протест всего своего естества, осторожно встал на колени, опустив голову. Поза делала его беззащитным до предела, обнажая хрупкость и странную, звериную грацию. Длинные черные волосы рассыпались по спине. Медсестра, готовившая инструменты, тихо, но явственно цыкнула. Её слова, произнесенные под нос, не были предназначены для чужих ушей, но в тихой палате прозвучали как выстрел: — Ну конечно, эстетика прежде всего. Выберут себе омегу с фигурой тростинки, сжатой, как бутон, а потом удивляются, почему природа бунтует. Не разогреешь такие пути обычными методами, тут нужен... систематический подход альфы, которого явно не хватает. Омеголог бросила на неё ледяной взгляд, но промолчала, сосредоточенно нанося гель. Её пальцы в перчатках действовали осторожно, но встретили неожиданное, почти юношеское сопротивление тканей. Она нахмурилась, пытаясь аккуратно оценить состояние и раскрытие. — Расслабься, Итан, дыши. Ты слишком зажат. Это затрудняет осмотр, — мягко сказала она, но в её голосе сквозило профессиональное раздражение. — Нужно помогать мне. Ты как рожать собрался? В этот момент дверь палаты без стука отворилась. В проеме возник Калеб. Он не вошел – он заполнил собой пространство. Тихий разговор у тележки замер на полуслове. Воздух, казалось, сгустился и остыл на несколько градусов. Медсестра резко выпрямилась, лицо её побледнело. Она потупила взгляд, судорожно перебирая стерильные салфетки. Та беспечная, язвительная уверенность, что позволяла ей судить, испарилась без следа, сменившись животной, почти физической робостью. Калеб проигнорировал её. Его взгляд, тяжелый и неспешный, скользнул по её фигуре, задержался на бейджике, а затем медленно, с убийственной небрежностью, перевелся на омеголога. В его молчании была такая концентрация тихой, неограниченной власти, что даже опытный омеголог на мгновение замерла. — Какие-то сложности, доктор? — спросил он. Его голос был тихим, ровным, но каждый слог падал, как отточенная сталь. — Анатомические особенности, — четко, без тени смущения ответила Элсворт, снова сосредотачиваясь на Итане. — Гипертонус тазового дна. Это осложняет оценку. Итан, мне нужно, чтобы ты постарался расслабиться. Представь, что выдыхаешь через эту напряженную область. Но Итан уже не слышал её. Его взгляд, полный немой боли и стыда, был прикован к Калебу. Вид альфы, наблюдающего за этой унизительной процедурой, казалось, парализовал его еще больше. Калеб сделал один шаг внутрь палаты. Он не подошел ближе, но его присутствие стало осязаемым, как изменение давления. — Котенок, — произнес он, и в этом одном слове прозвучал не приказ, а безоговорочное ожидание повиновения. — Доктору нужно помочь. Сейчас. Это было все, что он сказал. Но в тишине, наступившей после его слов, тело Итана, вопреки боли и страху, сделало едва заметную, но ключевую попытку подчиниться. Напряжение в его плечах чуть спало, дыхание стало глубже, хотя и прерывистым. Омеголог, воспользовавшись моментом, смогла наконец провести необходимую манипуляцию. Она кивнула, удовлетворенная. — Спасибо. Раскрытие пока минимальное, пальчик пропускает только, но уже... начинает активно готовиться. Час-полтора, не раньше. — Она сняла перчатки. — Мы переведем вас в родильную, там будет больше места и всё необходимое оборудование. И, судя по всему, как раз подоспеет мистер Бладвуд. Калеб кивнул, его взгляд на секунду смягчился, встретившись с взглядом Итана. В этой тихой комнате, пахнущей антисептиком и страхом, между ними промелькнуло молчаливое понимание: первый рубеж взят.

***

Последующий час в родильной палате превратился в странный, почти сюрреалистичный танец между человеческим терпением и неумолимым зовом природы. Свет приглушили, оставив лишь мягкое сияние мониторов, которое отражалось в панорамном окне, за которым ночной Лондон тонул в октябрьской измороси. Итан уже не был тем изысканным молодым человеком, которого общество привыкло видеть. Он превратился в сгусток оголенных нервов и чистого, концентрированного инстинкта. Палата была просторной, но Итану она казалась тесной; его тело, подгоняемое изнутри нарастающими волнами схваток, требовало движения. Он то и дело порывался сползти с широкой кровати-трансформера. Его руки сами находили опору, и он, едва осознавая свои действия, пытался принять ту самую позу – на четвереньках, прогнув поясницу и тяжело дыша, словно пытаясь вытолкнуть плод прямо сейчас. — Итан, — Калеб перехватил его за бедра, возвращая в сидячее положение. — Рано. Бладвуд еще не приехал. Но Итан, ведомый древней программой, снова предпринял попытку перевернуться. Его взгляд был отсутствующим, затуманенным. Тогда Калеб, чуть склонившись, коротко и ощутимо шлепнул его ладонью чуть ниже поясницы. Звук получился сухим и звонким. — Я сказал – рано, — произнес альфа низким, вибрирующим голосом, в котором сквозила игривая властность. — Еще раз встанешь в позу – привяжу к поручням. Дыши. Терпи. Итан вздрогнул, на мгновение возвращаясь в реальность. Он посмотрел на Калеба – в его глазах стояли слезы, а губы беззвучно дрожали. Шлепок не был болезненным, но он сработал как заземление, напоминая, кто здесь главный. — Калеб... давит... — прохрипел он, вцепляясь в простыни. — Я... мне нужно в ванную. Пожалуйста. — Нет, котенок. Это не «в ванную», это малыш опускается. — Нет, правда! Пожалуйста! Калеб, зная упрямство своего омеги, позволил ему дойти до уборной в палате, поддерживая под локоть. Итан практически заперся там. Прошла минута, две, пять. Тишина за дверью стала пугающей. Калеб прислушался – он уловил не звук льющейся воды, а натужное, свистящее дыхание. — Итан? Открой дверь. В ответ – тишина, прерываемая глухим стоном. Калеб понял всё мгновенно: омега поддался инстинкту, забился в тесное замкнутое пространство и начал тужиться. Это было смертельно опасно – при неполном раскрытии он мог просто разорвать себе шейку матки или родить ребенка в кафель, прежде чем Бладвуд переступит порог. — Итан, открой немедленно! — голос Калеба стал стальным. Снова тишина. Калеб не стал звать медсестер. Он уперся плечом в дубовую дверь и с резким, коротким усилием выбил замок. Дверь распахнулась. Итан сидел на полу, прижавшись к холодному основанию унитаза, обхватив руками живот. Его лицо было багровым от натуги, вены на шее вздулись, а пальцы до крови впились в собственные предплечья. — Что ты творишь?! — Калеб практически выдернул его с пола, подхватывая на руки. — Ты хочешь убить себя? Хочешь травмировать ребенка? — Я не могу... не могу остановиться... оно само... — Итан плакал, захлебываясь воздухом. Его тело продолжало непроизвольно содрогаться в потугах, которые он не мог контролировать. Калеб вынес его обратно в палату и буквально впечатал в подушки. — Посмотри на меня! — Альфа заставил его поймать свой взгляд, подавляя его волю своей. — Ты не будешь тужиться. Слышишь? Каждая твоя попытка сейчас – это рана. Ты должен передышать волну. Коротко, как собачка, давай! Он сам начал дышать вместе с ним, задавая ритм. Итан хватал ртом воздух, его трясло мелкой дрожью. Он снова попытался перевернуться, выгнуть спину, инстинктивно ища спасения в движении. — Лежать, — Калеб придавил его плечи к матрасу. — Еще десять минут, Итан. Только десять минут. Бладвуд уже в лифте. Если ты не прекратишь – я заставлю врачей вколоть тебе седативное, и ты пропустишь всё. Ты этого хочешь? Итан замер, зажмурившись. По его щекам катились слёзы, смешиваясь с потом. Его тело было полем битвы между человеческой волей и звериной природой. Каждое сокращение матки отдавалось в палате писком мониторов, фиксирующих зашкаливающее напряжение. — Умница, — Калеб перехватил его руку, чувствуя, как кости Итана хрустят под его напором. — Дыши через боль. Я здесь. Я держу тебя. В коридоре послышались уверенные, быстрые шаги и знакомый, суховатый голос Джона Бладвуда. Калеб выдохнул. Дверь родильного бокса распахнулась с тем особенным бесшумным авторитетом, который был присущ только одному человеку. Джон Бладвуд вошел, на ходу стягивая кашемировое пальто и оставаясь в безупречно отглаженной сорочке с закатанными рукавами. Он не выглядел как врач, которого вырвали из постели в три часа ночи; он выглядел как человек, пришедший завершить сложную партию в шахматы. — Мистер Хоукинс, — Джон коротко кивнул другу, даже не глядя на него, — Итан. Похоже, на Монтегю-сквер снова не спится. Он знал Итана с шестнадцати лет. Он помнил его испуганным подростком, помнил триумфальное рождение близнецов год назад и теперь, подойдя к кровати, опустил ладонь на колено омеги. Этот жест был полон профессионального спокойствия и старой доброй привязанности. — Ну, герой, давай посмотрим, из-за чего ты решил разгромить гардеробную своего альфы, — проговорил Бладвуд, надевая перчатки. Осмотр был быстрым и точным. Итан его даже не запомнил, кажется, не почувствовал. Джон нахмурился, его губы сжались в тонкую линию, когда он почувствовал сопротивление тканей. — Три пальчика, Калеб. Всего три, — Джон выпрямился, стягивая латекс и бросая его в корзину. — Шейка тугая, как старая кожа. Для тридцати пяти недель это ожидаемо, и учитывая его историю с анестезией... Нам нужно время. Много времени. Пузырь плоский, воды отошли не полностью, так что торопиться некуда. — Джон, — глухо отозвался Калеб. — Он только что пытался родить в уборной. Бладвуд бросил на спящего Итана долгий взгляд. — Да они все пытаются. Инстинкты обгоняют физиологию. Представь, как сильно давит? Сейчас он уснул – это подарок. Пусть спит. Приготовьте окситоцин на малых дозах, если через два часа прогресса не будет. Когда Джон вышел, чтобы переговорить с персоналом и выпить заслуженную чашку крепкого кофе, в палате снова воцарился вязкий, густой полумрак. Итан, обессиленный, провалился в короткую фазу сна между схватками. Его голова была повернута к Калебу, губы слегка приоткрыты, а на бледной шее мерно пульсировала жилка. Калеб опустился на край кровати. Его ладонь, большая и теплая, накрыла натянутую кожу живота омеги. Под ладонью ощущалось движение – не хаотичное, а сильное, направленное. Там, внутри, маленький альфа уже заявлял права на этот мир. — Сорен, — негромко произнес Калеб, обращаясь к животу. Его голос вибрировал на низких частотах, которые, он знал, ребенок прекрасно чувствует. — Слушай меня внимательно, маленький паршивец. Он почувствовал резкий толчок прямо в центр ладони, словно Сорен пытался пробить себе путь сквозь плоть. — Твои брат и сестра вдвоем вели себя куда приличнее, чем ты один, — Калеб усмехнулся, хотя в глазах его не было веселья. — Год назад они вышли на свет как по команде, а ты... ты изводишь его. Ты устроил в этом доме хаос еще до того, как вдохнул воздух. Посмотри, что ты делаешь со своим мамой. Итан во сне жалобно всхлипнул, его брови страдальчески сошлись у переносицы, предвещая новую волну боли. — Если ты думаешь, что за такой старт тебе всё сойдет с рук, ты ошибаешься, — продолжал Калеб, игриво, но с той долей серьезности, которая была присуща только главе рода Хоукинсов. — Ты альфа, Сорен. Учись дисциплине сейчас. Перестань давить, дай ему отдохнуть. Еще одна такая выходка, как в ванной, и наше знакомство начнется с очень серьезного разговора. Живот под рукой на мгновение затих, словно плод прислушался к властному тону отца. Калеб вздохнул, наклонился и запечатлел тяжелый, собственнический поцелуй на самой вершине выпирающего живота, а затем – на лбу Итана. — Терпи, котенок, — прошептал он, чувствуя, как мышцы омеги под его рукой снова начинают медленно каменеть. — Еще немного. К утру родишь, да? Обещаешь? Калеб дождался, пока дыхание Итана станет глубоким и мерным, сигнализируя о кратковременном погружении в спасительное забытье. Только тогда он бесшумно поднялся и вышел в примыкающую к палате ванную комнату. Едва дверь защелкнулась, его лицо, державшее марку перед Джоном и персоналом, дрогнуло. Калеб оперся руками о край раковины, глядя на свое отражение в зеркале под безжалостным светом люминесцентных ламп. В его глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас плескалось нечто темное, вязкое и пугающее. Звуки за стеной – приглушенные стоны Итана, запах его пота, смешанный с ароматом рождающейся жизни, и, прежде всего, осознание той запредельной, чистой боли, которую омеге предстояло вынести без единой капли анестезии, – всё это пробуждало в Калебе зверя, которого он годами держал на короткой цепи. Его сексуальный садизм, та самая темная грань его натуры, которая в обычное время находила выход в контролируемых играх, сейчас подняла голову. Он не просто сопереживал Итану; на периферии сознания он... предвкушал. Предвкушал эту агонию, эти нечеловеческие крики, полную потерю контроля. Он представлял, как там, в тайне тела, происходит титаническая работа: растягивание, сминание, преодоление. Его разум, привыкший к доминированию, с жутковатым восхищением рисовал картину: как его собственный ребенок, плод его плоти и воли, становится безжалостным орудием пытки, расширяя, рвя, завоевывая пространство. Он помнил, каково это – чувствовать под ладонью, как трепещет тело Итана в ином контексте: от боли, что он причинял дозированно, выверено, с холодным искусством. Сейчас же эта дрожь была дикой, неподвластной, рожденной не им. И от этого она казалась в тысячу раз более интенсивной, подлинной. Его пальцы слегка сжались, вспоминая сопротивление плоти, ее упругость, ее податливость. Сейчас эта плоть готовилась к главному сопротивлению – сопротивлению самой природе. И темная часть его ума жаждала ощутить эту борьбу не как наблюдатель, а как... соучастник. Не чтобы остановить, а чтобы прочувствовать ее амплитуду, ее отчаянную, бесполезную мощь. И это было невыносимо. Это было предательством по отношению к тому, кого он любил больше жизни. Дрожащими пальцами он извлек из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар, в котором вместо сигарет лежали тяжелые, рецептурные таблетки – мощные нейролептики и антипсихотики. Калеб проглотил одну, не запивая, чувствуя горький, химический вкус на языке. Он ждал, пока препарат начнет действовать, гася искры возбуждения, превращая их в серый, безэмоциональный пепел. Ему нужно было стать машиной. Ему нужно было вытравить из себя альфу, чтобы остаться человеком. Когда он вышел обратно в коридор, его взгляд уже был мутным, подернутым лекарственной пеленой. Там его перехватила та самая молодая медсестра, что дежурила на посту. Она держала в руках комплект стерильной одежды. — Мистер Хоукинс? — она робко улыбнулась. — Я принесла форму для вас. Доктор Бладвуд сказал, что вы, вероятно, захотите поприсутствовать. Мы поддерживаем партнерские роды, особенно когда омега так молод и напуган. Это очень помогает процессу. Калеб замер. Он посмотрел на голубую ткань в её руках, затем на закрытую дверь палаты, за которой его Итан готовился пройти через персональный ад. В его душе на мгновение вспыхнула безумная, отчаянная печаль. Он представил, как держит Итана за руку, как целует его взмокшие виски, как разделяет с ним этот момент триумфа. Но он знал, что увидит. Он увидит страдание, которое его возбуждает. И если Итан почувствует хотя бы тень этого влечения в такой момент... это уничтожит их обоих. — Нет, — голос Калеба прозвучал надтреснуто и непривычно тихо. Он покачал головой, и в этом жесте было столько скрытого мученичества, что медсестра невольно отступила на шаг. — Но почему? Вы так заботитесь о нем, я видела... — Мне нельзя, — отрезал он, и в его глазах на секунду промелькнула такая бездонная, черная тоска, что девушка осеклась. — Мне... категорически нельзя там находиться, когда начнется главное. Передайте доктору Бладвуду, что я буду в коридоре. Прямо за дверью. Но внутрь я не войду. Он отвернулся, пряча лицо, которое под действием химии превращалось в неподвижную маску. Он будет стоять здесь, в стерильной тишине коридора, слушать, как рвется на части его мир, и ненавидеть себя за то, что в глубине его сломленной души этот крик кажется ему самой прекрасной симфонией на свете. — Позаботьтесь о нём, — бросил он через плечо, прежде чем сесть на жесткий пластиковый стул, превращаясь в немую, каменную статую своего собственного позора. Итан очнулся резко, словно его выдернули из ледяной воды. Сон не принес отдыха – лишь на мгновение притупил бдительность разума перед тем, как тело накрыла новая, куда более мощная волна. Это была уже не просто схватка, а сокрушительный вал, который заставил его выгнуться на кровати, ища опору, которой не было. — Калеб? — его голос сорвался на хриплый шепот. Он обвел глазами полумрак палаты, но кресло у кровати было пустым. Холодное осознание того, что он один, ударило сильнее боли. Внутри него Сорен, казалось, провернулся вокруг своей оси, готовясь к решающему штурму, и Итан задохнулся от этого давления. — Калеб! Где он?! — уже громче, с нарастающей паникой выкрикнул он, когда в палату вошел Джон Бладвуд в сопровождении двух медсестер. — Тише, кошка, — Джон подошел к нему, прижимая ладонь к его плечу. Его голос был обманчиво легким, почти игривым. — Твой альфа решил, что коридорная тишина ему сейчас полезнее. Пора переезжать в зал, Итан. Сорен ждать не намерен. — Нет! Позовите его! — Итан вцепился в рукав сорочки Бладвуда. — Пожалуйста, Джон... я не смогу без него... он же обещал... — Сможешь, куда ты денешься, — отрезал доктор, кивая медсестрам. — Ты уже делал это. И сейчас сделаешь. Поехали. Каталку выкатили в коридор. Проезжая мимо Калеба, застывшего на пластиковом стуле, Итан попытался дотянуться до него, но альфа даже не поднял головы, лишь сильнее сжал кулаки на коленях. Его лицо, серое и неподвижное под действием препаратов, было похоже на посмертную маску. Двери родильного зала захлопнулись, отсекая Итана от его единственного спасения. В родильном зале свет был безжалостно ярким. Воздух здесь был пропитан запахом озона и спирта. — Так, правила ты знаешь, — Джон начал мыть руки, пока медсестры хлопотали вокруг Итана. — Анестезии не будет, так что чистота – наш главный союзник. Девочки, снимите с него всё лишнее. Металл нам здесь не нужен. Медсестры начали быстро, но бережно освобождать Итана от его украшений. Пирсинг в сосках вышел с трудом – ткани уже отекли и стали гиперчувствительными. Итан шипел от боли, когда холодные пальцы в перчатках касались его кожи. Затем одна из медсестер спустилась ниже. — Нужно снять пирсинг гуиш, Итан, — мягко произнесла она. — Он будет мешать при прохождении головки, может спровоцировать разрыв. Потерпи. Итан зажмурился, чувствуя, как ловкие пальцы извлекают металл из промежности – самого уязвимого и теперь самого болезненного места. Каждый щелчок раскрывающегося кольца отдавался в его позвоночнике электрическим разрядом. Он чувствовал себя обнаженным не только физически, но и духовно – без своих «доспехов», без своего альфы, один на один с грядущей бурей. — Губы, — коротко бросил Бладвуд, подходя ближе. — Он их себе в прошлый раз чуть не отгрыз. Медсестра свернула плотный валик из стерильной марли и поднесла к его рту. — Кусай, котёнок. Крепко кусай, когда станет совсем больно. Не трать силы на крик, отдавай их Сорену. Итан послушно разомкнул челюсти, принимая марлю. Горьковатый привкус хлопка заполнил рот. Он снова попытался встать на четвереньки, но его мягко уложили на спину, поднимая поручни кресла. — Рано, — Джон подмигнул ему, хотя в глазах доктора уже не было прежней легкости. — Еще одна проверка, и начнем. Тридцать пять недель – это не шутки, нам нужно сделать всё правильно. Итан закусил марлю, чувствуя, как очередная схватка, огромная и черная, поднимается из глубин его тела. Калеб был за дверью, он чувствовал его присутствие даже сквозь стены, и эта тонкая нить связи была единственным, что удерживало его от того, чтобы окончательно потерять рассудок в этом стерильном белом аду. Джон Бладвуд надел новые перчатки. Звук растягивающегося латекса был резким, неприятным в и без того напряжённой тишине. Он подошёл к краю кресла, его лицо стало сосредоточенным, лишённым даже намёка на прежнюю игривость. — Последний осмотр, Итан. Нужно точно понять, как он лег. Держись. Итан кивнул, закусив марлю до хруста. Всё его существо было сконцентрировано на одной цели: вытолкнуть. Каждая клетка его тела, каждый мускул кричали об одном – вытолкнуть этого маленького мучителя, освободиться от этого невыносимого, раздирающего давления. Он собрал остатки сил, упираясь пятками в подставки, и начал тужиться. Это был инстинктивный, яростный порыв, попытка наконец закончить эту пытку. Именно в этот момент, когда всё его естество напряглось в мощнейшей потуге, направленной наружу, пальцы Бладвуда, холодные и чуждые, смазанные гелем, вошли внутрь. Это было противоестественно. Чудовищно. Его тело, совершая титаническое усилие вытолкнуть, встретило вторжение, идущее в противоположном направлении. Боль, и до этого запредельная, взметнулась на новый, невообразимый уровень. Это было не просто растяжение – это было насилие над самой логикой, над природным импульсом. Мышцы, готовые к изгнанию, судорожно сжались вокруг постороннего предмета, пытаясь его вытеснить, но пальцы Бладвуда были непреклонны, методично продвигаясь глубже, ощупывая, оценивая. Итан издал звук, который не был ни криком, ни стоном – что-то среднее между хриплым всхлипом и подавленным рёвом, полностью заглушённым марлей. Его тело выгнулось дугой, сухожилия на шее выступили, как канаты. Глаза, широко распахнутые, уставились в ослепительный белый потолок, но не видели ничего, кроме вспышек агонии. — Лицевое предлежание, — голос Бладвуда был спокоен, отстранённо-профессионален, и этот контраст с адом, который он творил, сводил с ума. — Подбородок обращен к лону. Не идеально, но выйдет. Теперь зеркало. Он извлек пальцы. На миг Итан облегчённо выдохнул, но облегчение было кратким, обманчивым. Потому что теперь внутрь вошло нечто большее, холодное, твёрдое и бездушное. Металлические створки зеркала. Их введение было медленным, неумолимым. Они раздвигали воспалённые, отечные ткани, которые уже и так были растянуты до немыслимых пределов. Это была не боль разрыва, а боль бесчеловечного, механического расширения. Казалось, его рвут на части не изнутри ребёнком, а снаружи – этим холодным инструментом. Он чувствовал каждый миллиметр металла, каждый зазубренный край, каждый поворот створки, которая раскрывалась внутри него с тихим, зловещим щелчком, закрепляя его в этом положении – обнажённого, распахнутого, беззащитного. Итан замер. Дыхание его остановилось. Всё, что он мог издать – это прерывистый, клокочущий звук в горле, когда марля пропиталась слюной и соляным привкусом крови от всё же прикушенных губ. Слёзы текли из его прикрытых глаз неостановимым потоком, смешиваясь с потом на висках. Его руки, державшиеся за поручни, побелели в суставах. Он не кричал. Он не мог. Вся его сила, всё его существо ушло на то, чтобы просто не разорваться изнутри от этого двойного кошмара: живот, выпирающий и бунтующий, и холодная сталь, распирающая его снизу. — Десять сантиметров. Полное раскрытие, — объявил Бладвуд, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Готов. Всё, кошка, можно тужиться по-настоящему. Вынимаю. Щелчок, холодный металл скользнул наружу, оставив после себя ощущение пустоты, которая тут же была заполнена новой, ещё более мощной волной давления от схватки. Но теперь это давление было желанным. Теперь ему было позволено поддаться ему. Они помогли ему, шатающемуся, ослабевшему, но не сломленному, встать на ноги, повернуться, ухватиться за спинку вертикализированного кресла. Он встал на колени на податливую поверхность, широко расставив ноги, опустив голову между дрожащих рук. Схватка накатила снова. Волна изнутри, черная и бездонная. Мышцы матки, могучие и неумолимые, как пресс, сжались вокруг Сорена, выталкивая его вниз, в узкую шахту таза. Итан застонал, низко и глубоко, звук, вырвавшийся сквозь марлю, был похож на скрип рвущегося металла. Его спина выгнулась, каждое сухожилие, каждый позвонок выступили под кожей, бледной и мокрой от холодного пота. Он тужился. Но ничего не происходило. Влажное, жгучее растяжение в промежности усиливалось, достигая нового, невыносимого плато, и... просто останавливалось. Не продвигалось дальше. Как будто Сорен уперся лбом в броневую плиту и отказался сдвигаться. — Хорошая потуга, Итан, отличная! — голос одной из медсестер, молодой и бодрой, резал слух. — Молодец, так держать! Её похвала была бутафорской, пустой, как звук в вакууме. Она не соответствовала реальности. В реальности был только тихий, мучительный скрип его тела, работающего вхолостую. Схватка отпустила его, оставив дрожать в пустоте между волнами. Итан опустил голову на руки, тяжело дыша. Каждая частица воздуха обжигала легкие. Он чувствовал, как там, внизу, пульсирует растянутый, воспаленный венец – та самая точка запредельного давления, которая не сдвигалась ни на миллиметр. И за ней – Сорен. Неподвижный и упрямый. — Давай, котенок, — послышался спокойный, бархатистый голос Бладвуда. Доктор стоял сбоку, наблюдая. — Он большой. И он альфа. Ему нужно пространство. Ты делаешь всё правильно, просто ему нужно время, чтобы пройти поворот. Не пытайся ускорить процесс, работай с волной, не против нее. Работай с волной. Слова были разумными, но тело Итана больше не слушало разума. Оно было измочаленным инструментом, на котором играла слепая, тупая сила. Новая схватка, сильнее предыдущей, вырвала его из забытья. Тело изогнулось в немом рыке. Марля во рту стала мокрой и горькой. Он тужился, чувствуя, как лицо наливается кровью, как лопаются капилляры в глазах, застилая мир красной пеленой. И снова – ничего. Только это чудовищное, статичное давление, раздавливающее кости таза изнутри. Чувство, будто его пытаются разорвать надвое, но не могут, застыв на самой грани разрыва. — Вижу головку! — воскликнула та же медсестра, и в её голосе прозвучал искренний восторг. — Появилась на пике и ушла обратно. Ещё чуть-чуть, Итан! Появилась и ушла. Это было хуже, чем если бы её не было вовсе. Надежда, мелькнувшая и тут же отнятая. Сорен делал шаг вперед и два назад. Играл с ним. Издевался. Часы потеряли смысл. Время разделилось на отрезки между схватками – короткие, обманчивые передышки, где он висел в липком, болезненном онемении, и сами схватки – вечные, черные вселенные агонии. Он перестал стонать. Воздух выходил из него узкой, свистящей струей сквозь стиснутые зубы. Он тужился не всем телом, а только той самой точкой, тем горящим, рвущимся кольцом боли. Всё остальное – руки, ноги, голова – стало тяжелым, чужим придатком. Его сознание сузилось до размеров собственного таза. Весь мир поместился в этом аду растяжения. — Он устал, Джон, — сказала другая медсестра, постарше, и её голос был лишен всякой бодрости. — Потуги слабеют. Головка стоит в выходе уже двадцать минут. Не продвигается. Бладвуд вздохнул. Итан сквозь красный туман увидел, как доктор надевает новые перчатки. — Придется помочь, кошка. Эпизиотомия. Сейчас будет маленький разрез. Это даст ему больше места. Маленький разрез? Слова долетели до него из другого измерения. Он не почувствовал укола анестетика – его нервная система была перегружена до предела, любые новые ощущения тонули в море боли. Но он почувствовал другую боль. Острую, четкую, яркую, как вспышка белого света. Звук – негромкий, влажный шкрип – разрезаемой плоти. Это не было похоже на разрыв. Это было похоже на то, как его аккуратно, хирургически вскрывают, как консервную банку. И тут же, вслед за этим новым, жгучим фронтом боли, давление изменилось. Преграда, державшая Сорена, поддалась. Чудовищная, неживая тяжесть в промежности стала... продвигаться. Медленно. Неумолимо. — Вот так, — прошептал Бладвуд. — Теперь тужься, Итан. Тужься, как никогда. Выталкивай его. Схватка, самая мощная за все время, подхватила его, как щепку в урагане. Итан завыл. Длинно, пронзительно, срывая голос. Его тело превратилось в один сплошной, судорожный толчок. Он чувствовал, как что-то огромное, твердое и живое проходит через то самое горящее кольцо. Это было не просто растяжение, а расползание. Чувство, будто его скелет ломается и раздвигается, чтобы пропустить другого. Да по сути, так и было. Головка родилась медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая разрез, раздвигая ткани, которые, казалось, уже не могли растянуться больше. Он чувствовал каждую морщинку на ней, каждую каплю слизи. Чувствовал, как его собственное тело, мякоть и мышцы, натягивается на эту голову, как ткань на каркас. Время остановилось. Он висел в этом моменте бесконечного, титанического прохождения. — Головка! Вся! — крикнул Бладвуд, и в его голосе впервые прозвучало напряжение. — Стоп, Итан! Не тужься! Дыши! Как собачка, быстро! Не тужься? Приказ был пыткой хуже любой боли. Все инстинкты, всё его существо рвалось вытолкнуть эту чудовищную тяжесть, избавиться от неё. Но он повиновался. Задрожавшими губами, захлебываясь, он начал часто-часто дышать, а слёзы лились ручьем. Из его горла вырывались короткие, истеричные всхлипы. Он чувствовал, как голова Сорена, огромная, мокрая и горячая, застряла у него между ног. Давила. Наполняла собой всё. Он был распорот, разобран, и в этой ране застряла голова его ребенка. — Отлично, — бормотал Бладвуд, его пальцы что-то делали там, внизу, щупали, проверяли. — Пуповина свободна. Теперь плечики. Одна потуга, Итан. Аккуратная. Давай. Новый толчок. Новое невыносимое движение внутри. Одно плечо, зацепившееся за край таза, провернулось, высвободилось с тихим, кошмарным хрустом, который Итану послышался, даже если его не было. Потом второе. И вдруг – пустота. Страшная, бездонная пустота. Давление, мучившее его часами, исчезло. Его тело, мгновенно обмякшее, рухнуло вперед на спинку кресла. Он лежал, беззвучно сотрясаясь, не в силах пошевелиться, не в силах даже понять, что произошло. Пространство родильного зала, секунду назад сжатое в тугой узел агонии, внезапно распалось на отдельные, чёткие действия. Крик новорождённого, тот самый первобытный рёв, который Итан услышал сквозь собственное онемение, стал сигналом к слаженной работе. Джон Бладвуд, быстрым, уверенным движением, перерезал и пережал пуповину толстым пластиковым зажимом. — Хорошие лёгкие, — бросил он, передавая скользкое, алое, яростно дергающееся тельце одной из медсестёр. Младшая медсестра, та самая, что приносила форму Калебу, приняла Сорена на стерильную, тёплую пелёнку. Она почти бегом перенесла его к пеленальному столику под яркой лампой, где уже всё было приготовлено. Итан, лежащий в ступоре на кресле, слышал эти звуки как сквозь толщу воды: приглушённые голоса, лёгкий хлопок включения электронных весов, мягкий писк какого-то прибора. Он пытался поднять голову, но тело не слушалось, оно было разбитой, опустошённой оболочкой, из которой только что вырвали сердцевину. Внутри царила странная, призрачная пустота и огненная, пульсирующая боль. У столика царила деловая, сосредоточенная атмосфера. Время рождения: 04:47. Цифры зафиксировались на большом электронном табло на стене. Медсестра быстрыми, опытными движениями обтерла Сорена тёплыми салфетками, удаляя верникс и кровь. Он тут же возмущённо закричал ещё громче, размахивая сжатыми кулачками. Его кожа под слоем слизи была тёмно-розовой, местами с синюшным оттенком на ручках и ножках, что для таких стремительных родов было нормальным. Старшая медсестра, та что говорила об усталости Итана, взяла его крошечную, сжатую в кулак ладошку. Она осторожно разжала пальчики один за другим. — Раз, два, три, четыре, пять... Все на месте. И на ножках тоже, — проговорила она ровным, констатирующим тоном, записывая что-то на планшете. Она перенесла его на электронные весы. Цифры прыгали и устаканились. — Четыре килограмма семьсот двадцать граммов, — объявила она. — Рост... пятьдесят четыре сантиметра. В её голосе промелькнуло лёгкое уважение. Для тридцати пяти недель – гигант. Если бы Итан доносил его до сорока, то, вероятно, и родить бы не смог. — Девять баллов из десяти, — отчеканила старшая медсестра. — Минус балл за акроцианоз. Отлично. Она быстро запеленала Сорена в свежую, тёплую пелёнку, оставив свободными только личико и часть груди, и надела на него крошечную шапочку. Тем временем Джон Бладвуд вернулся к Итану. Самые страшные минуты для омеги были ещё впереди – изгнание последа, наложение швов. Но сейчас доктор сделал паузу. Он посмотрел на измождённое, бледное лицо Итана, на его полуприкрытые глаза, в которых не было ничего, кроме пустоты и боли. — Итан, — сказал Бладвуд тихо, но властно. — Посмотри сюда. Омега медленно, с огромным трудом перевёл взгляд. Джон взял свёрток у медсестры и осторожно, почти торжественно, положил Сорена ему на обнажённую, всё ещё влажную и вздрагивающую грудь. Кожа к коже. Тепло к теплу. Сорен тут же смолк. Его крик оборвался на середине. Он зашевелился, повернул головку, инстинктивно ища грудь. Его крошечное, сморщенное личико было красным от негодования, но в его движениях уже чувствовалась та самая целеустремлённая сила, которая только что разрывала Итана изнутри. Итан замер. Его тело, всё ещё сотрясаемое внутренней дрожью, вдруг напряглось по-новому. Не от боли, а от этого невероятного, живого, тёплого веса на груди. Он неловко, дрожащей рукой попытался обнять этот свёрток. Его пальцы, бледные и слабые, коснулись тёплой щёчки. Сорен фыркнул и уткнулся носом в его кожу. В этот момент что-то в замкнутом, изолированном мире боли Итана дало трещину. Острая, невыносимая волна чего-то, что было сильнее усталости и страдания, накрыла его с головой. Это не была радость. Это было что-то древнее, животное и всепоглощающее. Его глаза, сухие от слёз, снова наполнились влагой. Он не плакал. Он просто смотрел, и его взгляд, пустой минуту назад, теперь отражал крошечное красное личико, сморщенный носик, пухлые, недовольные губы. Бладвуд, наблюдая эту сцену, молча кивнул. Он дал им несколько драгоценных секунд, пока медсестры готовили инструменты для зашивания эпизиотомии. Потом его голос снова стал деловым, но уже без прежней резкости: — Хорошо, котёнок. Теперь его заберут, осмотрят как следует, обработают. А тебе пора заканчивать работу. Ещё одна потуга. Для плаценты. И потом... я кое-что починю. Он кивнул медсестре, и та, с беззвучным сожалением в глазах, аккуратно забрала Сорена у Итана. Новорождённый тут же снова взревел, протестуя против разлуки с теплом. Звук этого крика теперь резал Итана по-другому – не как эхо его собственной боли, а как что-то, требовавшее защиты. Но защитить сейчас он мог только себя, позволив Бладвуду закончить начатое. Итан закрыл глаза, снова закусив предложенную марлю. Следующая схватка, уже не такая вселенская, но всё ещё мучительная, вытолкнула последнее. А потом началось новое испытание – монотонное, методичное чувство тянущих нитей, зашивающих его обратно, в попытке вернуть хоть какое-то подобие целостности.

***

Коридор частного родильного отделения напоминал стерильную ловушку. Свет, приглушённый до щадящего полумрака, выхватывал из темноты лишь полированный линолеум и белые стены. Калеб сидел на том же пластиковом стуле, прямой и неподвижный, как часовой на посту. Он держал в руках складную брошюру, и его взгляд был прикован к её страницам с такой неестественной интенсивностью, будто он пытался силой воли разгадать шифр, скрытый в инфографиках о безопасном сексе. "Каждый год тысячи людей..." – гласил жирный заголовок. Калеб перечитал его, возможно, в пятидесятый раз. Он не видел букв. Сквозь дверь родильного зала доносились приглушённые звуки, и каждый из них отзывался в его нервах, как удар тока. Сначала – протяжный, заглушённый стон. Потом – резкая, отрывистая команда Бладвуда, которую он не мог разобрать. Молчание, гуще и страшнее любого крика. Потом сдавленный, хриплый рёв, от которого у Калеба похолодели пальцы. Он невольно сжал брошюру, и бумага хрустнула. Он пытался сосредоточиться. "Регулярное тестирование – ключ к..." Ключ к чему? К спасению? Спасению от чего? Он читал, но в голове проносились образы: как тело Итана выгибается, как натягивается кожа на его животе, как его влажные волосы прилипают ко лбу. Калеб представил, как Итан кусает марлю, как его челюсти сводит судорогой, и почувствовал знакомое, стыдное тепло где-то в глубине живота. Он тут же подавил его, с силой прикусив губу. Горький привкус крови смешался с химическим послевкусием таблеток. Вдруг из-за двери донесся новый звук – не человеческий. Резкий, чистый, яростный крик. Первый крик Сорена. Он пронзил тишину коридора, как клинок. Калеб вздрогнул, и его пальцы так крепко вцепились в брошюру, что порвали тонкую бумагу по сгибу. Всё его существо, каждая клетка, натянутая как струна, отозвалась на этот звук. Альфа. Его сын. Живой, сильный, уже злой на этот мир. И где-то рядом с ним, в этом же крике, он услышал беззвучие Итана. Ту пустоту, которая наступает, когда тело отдало всё. В этот момент на соседний стул, с тихим скрипом пластика, опустился кто-то. Калеб не обернулся. Он продолжал смотреть на разорванную страницу, где улыбающаяся пара счастливо держалась за руки над подписью "Заботьтесь друг о друге". — Напряжённая ночка, — прозвучал спокойный, немного усталый мужской голос. — Всё в порядке? Калеб медленно поднял голову. Рядом сидел мужчина лет тридцати, в синих медицинских штанах и свободной зелёной толстовке с логотипом клиники. Медбрат. У него были добрые, уставшие глаза и чашка с дымящимся кофе в руках. Он кивнул на брошюру в руках Калеба. — Интересное чтиво? Вы, кажется, уже пару часов не отрываетесь. Должно быть, очень... познавательно. Калеб посмотрел на него, и в его взгляде на секунду мелькнула чистая, животная ярость – за вторжение, за попытку разрушить его хрупкую, химически поддерживаемую маску равнодушия. Но ярость тут же утонула в мутной пелене препаратов. Он попытался что-то сказать, но голос не слушался. Вместо этого он машинально посмотрел на брошюру, как будто впервые её увидел. Его взгляд скользнул по знакомым абзацам, по кричащим заголовкам, и вдруг мозг, наконец, зацепился за смысл. "ВИЧ/СПИД: правда и мифы". И ниже: "Пройди тест. Не будь в неведении". Абсурдность ситуации, её чудовищная, сюрреалистичная нелепость, обрушилась на него с такой силой, что внутри что-то надломилось. Не смех, не рыдание – что-то третье, пустое и острое. Уголки его губ дёрнулись в спазме, который мог бы стать усмешкой, но стал лишь болезненной гримасой. Он попытался поднять брошюру, как бы демонстрируя её, но рука не поднялась. Вместо этого он просто уставился на неё, и в его глазах, обычно таких пронзительных, отразилась полная, оглушающая потерянность. — Я... — его голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. Он прочистил горло. — Да, я изучаю... Надо же... быть в курсе. Фраза повисла в воздухе, жалкая и неубедительная. Медбрат не стал улыбаться. Он просто внимательно посмотрел на Калеба, на его застывшее, серое под люминесцентными лампами лицо, на побелевшие костяшки пальцев, всё ещё сжимающих бумагу. Он увидел не высокомерного альфу-магната, а человека, сидящего на краю собственного персонального ада. — Понимаю, — медбрат сказал тихо, без тени иронии. Он отхлебнул кофе. — Там, за дверью, всё идёт как надо. Просто... процесс небыстрый. Особенно с такими крепышами, как ваш. — Он сделал паузу. — Вы не хотите зайти? Поддержать его? Иногда одно прикосновение... — Нет, — ответил Калеб слишком быстро, почти отрывисто. Затем, осознав резкость, добавил, уже тише, глядя в разорванную брошюру: — Мне... нельзя. Я буду... мешать. Я здесь. Этого достаточно. Он сказал это с такой ледяной, безнадёжной убеждённостью, что у медбрата не возникло желания спорить. Тот лишь кивнул, поднялся. — Как скажете. Кофе есть в автомате в конце коридора. Сахарный синий, если что. Выглядите... ну, вам не помешает. Он ушёл, оставив Калеба одного с его разорванной брошюрой и гулкой, звенящей тишиной, которую снова начали заполнять приглушённые звуки из-за двери – уже другие, деловитые: голоса медсестёр, лёгкий писк приборов. Калеб медленно опустил руку с брошюрой на колени. Он больше не пытался читать. Он просто сидел, глядя в тусклое отражение своего лица в полированном линолеуме у своих ног. Химическая броня, надетная им, чтобы не чувствовать, дала трещину. Сквозь неё пробивалось нечто тяжёлое, удушающее и безымянное – смесь вины, животного страха и той самой тёмной части его души, которая всё ещё прислушивалась к стонам за стеной с запретным, порочным трепетом. Он сидел так, превратившись в памятник собственному бессилию, пока дверь родильного зала не открылась окончательно, выпуская в коридор не звуки, а итог всей этой ночи – тишину, хрупкую и зыбкую, и запах антисептика, за которым уже чуялось что-то новое, живое, страшное и неотвратимое.