Биастофилия: Формула фатальной связи

К девяти утра зал Royal Albert Hall встретил Итана безжалостным электрическим гулом и запахом разогретого оборудования. Генеральная репетиция перед грандиозным финалом тура «Body Cult» должна была стать триумфом, но для Итана каждый шаг по сцене ощущался как прогулка по натянутой леске над бездной. Голова казалась набитой тяжелой, влажной ватой – седативный эффект ночного укола еще не выветрился окончательно, оставляя после себя вязкое оцепенение и странную отстраненность от реальности. Его психическое состояние было в норме, а вот его тело... Он чувствовал сильную тошноту и жар. Перед глазами плыло, руки тряслись, глаза горели, словно его резко разбудили и вывели на свет без всякого милосердия. — О, явился наконец, — Аскерот Дарнвейл спрыгнул с барабанного подиума, крутя в пальцах палочки. Он не барабанщик, просто человек уставший ждать всех участников группы ещё с семи утра. Он замер, вглядываясь в лицо Итана. — Приятель, ты выглядишь так, будто тебя переехал товарный поезд, а потом аккуратно разгладили утюгом. Что с глазами? Варди и Пластик тоже обернулись. На фоне бледного, почти прозрачного лица Итана его зрачки казались двумя огромными черными дырами, поглощающими свет прожекторов. В них не было привычного живого блеска, только бесконечная глубина лекарственного транса. — Итан, ты под кайфом? — Пластик Хром подошёл ближе, бесцеремонно приподнимая его подбородок. — Если ты сорвался перед самым Альберт-холлом, Калеб нас всех живьем закопает в своем саду. — Всё нормально. Я трезвый, — голос Итана прозвучал глухо, словно он говорил из-под воды. Он мягко отвел его руку. — Просто плохая ночь. Бессонница. К обеду метаболизм должен разогнаться, и я буду в норме... Начинаем? Итан перекинул через плечо ремень гитары, и этот привычный жест, совершаемый им тысячи, если не миллионы, раз до этого, на сей раз отозвался в теле неожиданной, почти предательской тяжестью. Инструмент, казавшийся продолжением его собственной нервной системы, теперь ощущался как неподъемный груз, тянущий его на дно, к пыльному полу репетиционной базы. Когда под сводами студии взорвались первые аккорды заглавного трека, завязка грядущей катастрофы проступила в пространстве с беспощадной четкостью: Итан безнадежно, мучительно лажал. Там, где от него требовалась филигранная точность и та скорость, за которую его боготворили фанаты нового альбома, Итан выдавал лишь судорожные, невнятные звуки. Его пальцы фатально опаздывали на те неуловимые доли секунды, что отделяют гениальный драйв от любительского шума. Звук выходил рваным, хромым и безнадежно пустым, лишенным той искры, которая обычно заставляла стадионные толпы биться в едином экстазе. В густой, наэлектризованной тишине между тактами музыканты начали обмениваться короткими, тревожными взглядами. Вчера ведь всё было нормально. Группа чувствовала, как их привычная, спаянная годами химия распадается на атомы под пальцами гитариста. Ритм-секция пыталась подстроиться, вытянуть его, но Итан, словно ослепший навигатор, продолжал вести их на скалы. В воздухе, пропитанном запахом канифоли и застарелого кофе, повисло липкое, тяжелое предчувствие провала – не просто неудачного концерта, а окончательного краха. Часы на стене отсчитывали время с безжалостностью гильотины. Если за оставшиеся двенадцать часов Итан не сумеет вырвать свое сознание из когтей парализующего оцепенения и не вернет себе власть над собственными руками, то вечерний выход на сцену превратится не в триумф, а в грандиозное, транслируемое на весь мир публичное самоубийство их карьеры. Боже, ну почему именно сегодня? Собрать полный зал Royal Albert Hall – это чрезвычайно престижно, так как это одна из самых культовых площадок мира с 1871 года, символ британской культуры и музыки. Солд-аут – признак высокого международного признания. И потерять этот шанс? Это больше, чем неудача. Это разрушение репутации, конец карьеры. В разгаре второго прогона и нарастающей с каждой секундой тревоги Итана к сцене подошла стилистка, неся на вешалках чехлы. — Итан, примерка! — крикнула она, дождавшись паузы. Она извлекла из чехла ярко-синий сияющий бархатный пиджак без пуговиц, такие же шорты и расшитую кружевом полупрозрачную блузку. Итан заторможенно перевел взгляд на одежду. Это был его выбор – вызывающий, кричащий образ, который он когда-то так тщательно создавал вместе с ней. Сочетание тяжелого бархата и хрупкого кружева идеально подчёркивало роскошь и экстравагантность одновременно. Но сейчас... Итан едва заметно кивнул, не в силах выдавить улыбку. — Да. Это то, что нужно, спасибо. Оставь в гримёрке. Около часа дня гримёрная встретила Итана запахом лака для волос, дорогого парфюма и металлической пылью. Он сидел в глубоком кресле перед зеркалом, окруженным кольцом ослепительных ламп, и его отражение казалось ему чужим, выбеленным и безжизненным. Визажистка, сосредоточенная и тихая, работала над его лицом уже второй час. Она наносила тяжелые, драматичные тени, растушевывая глубокий черный и ядовито-бирюзовый цвета вокруг его глаз. Макияж был агрессивным, почти болезненным: густо накрашенные ресницы, россыпь фальшивых веснушек на бледных скулах и темная, матовая помада, делавшая рот похожим на запекшуюся рану. Она закончила с глазами и, отстранившись, чтобы оценить результат, вдруг замерла. — Итан, — негромко произнесла она, заглядывая ему прямо в лицо. — У тебя в обоих глазах лопнули капилляры. Белки совсем красные, грим это только подчеркивает. Выглядит так, будто ты не спал неделю или... — Я знаю, будто под кайфом. Нет, я трезвый, — глухо перебил её Итан, не открывая глаз. Веки весили тонну. — Просто делай свою работу. — Ээ... я могу предложить вариант, — она аккуратно выставила на столик небольшой футляр. — Белые склеральные линзы. Они полностью закроют и радужку, и покрасневшие белки. В сочетании с этим бирюзовым дымом на веках это будет смотреться просто запредельно. Итан приоткрыл глаза и взглянул в зеркало перед собой. Вид красной сетки на белках действительно пугал. Он с сомнением посмотрел на широкие, пугающие диски линз. — Склеры? — он поморщился, представив это ощущение. — Как мне в них восемь часов ходить? В них же ничего не видно, абсолютно, как в тумане, периферийное зрение вообще отключается. Как я буду видеть гриф гитары под прожекторами? — Никак, ты же профи. — подал голос Аскерот, стоявший у дверного косяка. Он уже был в образе: красные короткие волосы уже были сформированы лаком в подобие рожек, красный кожаный плащ в пол подчеркивал бледность. — Соглашайся, приятель. Лучше уж наутро про тебя напишут, что ты гениально играл вслепую, чем то, что ты гениально играл накуренный. Итан тяжело вздохнул, чувствуя, как виски сдавливает обруч боли. Он показал пальцами синхронно на визажистку и вокалиста. — Ладно, пихай. Если я навернусь со сцены в оркестровую яму, это будет на вашей совести. Гениально... куда там, у нас только с пятого прогона получилось хоть что-то вменяемое. Визажистка ловко и привычно вставила линзы. Мир для Итана мгновенно схлопнулся, потерял четкость и яркость, подернувшись молочной пеленой. Теперь он видел всё словно через покрытое тонким слоем инея стекло, но его отражение в зеркале стало не пугающим, а пугающе притягательным. Из зеркала на него смотрело существо с пустыми белыми глазницами и лицом, раскрашенным в цвета ночного кошмара. Аскерот подошел ближе и положил руку ему на плечо. — Но получилось ведь. И вчера получалось. И имей в виду, — добавил он тише, — после пяти часов концерта у нас еще пресс-конференция и автограф-сессия для вип-фанатов. Тебе придется продержаться в этом виде до глубокой ночи. Снимать нельзя, образ должен быть цельным. Итан медленно, заторможенно кивнул. Усталость была настолько глубокой, что спорить не хотелось. Он просто принял это как неизбежность, как часть своей униформы. — Так точно, сэр, — отозвался он, ощущая, как инородные тела в глазах начинают подсушивать слизистую. — Капли хоть дадите? Визажистка с усмешкой кивнула и принялась за его волосы, быстро и умело скручивая их в растрепанные пучки, закрепляя конструкцию литрами лака. Итан сидел неподвижно, глядя в белую пустоту перед собой, и чувствовал, как за этой маской постепенно исчезает он сам, превращаясь в безупречный, холодный продукт для Альберт-холла.

***

К началу вечера лондонское небо окончательно затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, но огни Альберт-холла горели так ярко, что казалось, будто само здание пульсирует в такт невидимому ритму. Черный представительский лимузин Калеба бесшумно скользил по Кенсингтон-гор-роуд, превращая салон в уютное убежище, пропитанное сложным коктейлем мужских феромонов. Сидни Монро, вальяжно раскинувшись на кожаном сиденье, прихлебывал из тяжелого стакана выдержанный ром. Запах его присутствия – густой аромат кокосового молока и терпкого алкоголя – идеально смешивался с более строгим и свежим запахом красного апельсина и лечебного шалфея, исходившим от Джона Бладвуда. Сидни, правая рука Калеба и его самый старый друг, выглядел как человек, наконец-то вырвавшийся на долгожданную свободу. — Скажу тебе честно, — Сидни усмехнулся, глядя на проносящиеся мимо огни. — Оставить Лиама с шестью детьми – это был акт величайшего милосердия к самому себе. Старшие опять что-то не поделили, младшие вопят... Я люблю своего омегу, но этот вечер я собираюсь провести как в старые добрые времена. Хочу посмотреть на этих малолеток из фан-зоны Dreamcatcher, выпить чего-нибудь покрепче и просто забыть, что мне уже давно за тридцать. Джон Бладвуд, сидевший напротив и листавший какие-то записи в планшете, негромко рассмеялся. В свои тридцать четыре он выглядел чертовски статно – опыт медика и спокойствие многодетного отца десяти детей, четверо из которых уже вполне могли постоять за себя под присмотром волевого Эджа, придавали ему ауру абсолютной надежности. — Если ты называешь старыми добрыми временами наши попойки в Имперском колледже, то Сид, я вынужден напомнить: наше здоровье уже не то, — Джон поднял глаза на Калеба, который всю дорогу сохранял странное, задумчивое выражение лица. — И ты сегодня непривычно тихий. Я видел отчеты медперсонала, но хотел услышать от тебя. Калеб перевел взгляд с окна на друзей. Его голос звучал сухо, но в нем проскальзывали нотки той самой собственнической тревоги, которую он обычно скрывал за маской безразличия. — Вчера был ад, Джон. Настоящий приступ. Он умудрился сбежать и несколько часов просидел под мокрым снегом, пока не догадался мне позвонить. Когда я его нашел, он был... — Калеб на мгновение запнулся, вспоминая маленькую, дрожащую фигуру. — Вообще не в себе. Лепетал как ребенок, боялся всего, что резко двигалось. Пришлось вколоть ему нейролептик, потому что он начал видеть то, чего нет. Сегодня он на репетиции с утра, но вид, когда он уходил, у него был... сомнительный. Джон Бладвуд понимающе кивнул, его лицо стало профессиональным и сосредоточенным. — Правильно сделал. В таких состояниях дожидаться клиники – значит рисковать необратимым срывом. Слушай, всё будет в порядке. Поверь мне, он проходил через вещи куда более страшные еще до того, как попал в твои руки. Он, конечно, может рассыпаться в пыль от одного запаха или звука, но потом собирается заново с поразительной скоростью. То, что он сегодня вышел на сцену – его способ сублимации. — Единственное, на что я надеюсь, так это на то, что он не упадет в обморок прямо во время заглавного трека, — проворчал Сидни, впрочем, беззлобно. — Лиам его обожает, обещал детям показать запись концерта, так что Итан просто обязан быть на высоте. Калеб, расслабься. Ты привез лучшего омеголога страны и лучшего альфу страны с собой. Вечер будет легендарным. Когда лимузин притормозил у главного входа, контраст толпы поразил даже привычного ко всему Калеба. Здесь смешалось всё: девочки-подростки в сетчатых колготках, с ярким макияжем и символикой «Body Cult» на футболках, рвущиеся к дверям с фанатичным блеском в глазах, и чопорная элита. Дамы в вечерних платьях и мехах выходили из Роллс-ройсов, аккуратно обходя стайки неформалов, чтобы занять свои ложи. — Ого, — Сидни присвистнул, выходя из машины. — Это что за адская смесь контингента? Dreamcatcher – это для кого? Кто из них... целевая? Калеб пожал плечами, поправив очки и накинув пальто, и уверенным шагом направился к VIP-входу, где уже выстроилась внушительная очередь из владельцев золотых билетов. Он привычно попытался пройти мимо охраны, слегка кивнув высокому секьюрити в черном костюме. — Добрый вечер. Я должен пройти, там выступает мой омега, — произнес он тем самым тоном, который открывал двери советов директоров по всему миру. Охранники, молодые крепкие парни, явно узнали его. Один из них даже слегка побледнел, узнав лицо генерального директора Gnosys Industries, но к удивлению Калеба, он не расступился. — Мистер Хоукинс, мы... просим прощения, — замямлил один из них, прижимая руку к рации. — Мы искренне извиняемся, мы знаем, кто вы и кто ваш... супруг. Но администрация Альберт-холла и менеджмент тура сегодня установили строжайшие правила. Даже для VIP-гостей и спонсоров сейчас идет общая проверка безопасности. Это распоряжение службы протокола. Мы ничего не можем сделать, сэр. Очередь обязательна для всех. Калеб замер. Ситуация была настолько абсурдной, что он на мгновение лишился дара речи. — Вы понимаете, что я могу купить это здание вместе с вашим агентством безопасности к завтрашнему утру? — Он не злился, в его голосе прозвучало искреннее, почти детское изумление. Он даже почти достал бумажник, но охранники синхронно покачали головами, пятясь назад. — Простите, сэр, мы не можем принять... Пожалуйста, встаньте в очередь, это займет не более десяти минут. Даже герцоги сегодня заходят по списку. Калеб вдруг рассмеялся – коротко, сухо и искренне. Этот отказ, эта нелепая приверженность правилам среди толпы фанатов показалась ему чертовски забавной. — Ты слышал их, Сид? — Калеб обернулся к другу. — Меня заставляют стоять в очереди на концерт собственного мужа! Сидни, который уже вовсю разглядывал проходящих мимо фанаток, приобнял Калеба за плечи и начал мягко отводить его в сторону хвоста VIP-очереди. — Пойдем, Мистер Биг, не позорься. Побудешь простым смертным десять минут, тебе полезно. Вспомнишь, каково это – ждать, когда тебя пустят на праздник жизни. — Ладно, ладно, — Калеб поднял руки вверх, сдаваясь. Он сухо кивнул охранникам: — Извините, парни. Вы просто делаете свою работу. Отличная работа, кстати. Буду жаловаться на вашу неподкупность. Охранники выдохнули, а Калеб, продолжая посмеиваться под нос, действительно встал за спиной какой-то пары в расшитых стразами пиджаках. В этот момент к ним протиснулся Джон, который умудрился где-то у уличных лотков раздобыть три дымящихся стакана. — Глинтвейн! — торжественно провозгласил Бладвуд, протягивая напитки друзьям. — Горячий, с корицей и, кажется, с очень дешевым вином, за оверпайс... — он цокнул языком. — Но это именно то, что нужно в такой мороз. Калеб принял стакан, чувствуя, как тепло от пластика греет замерзшие пальцы. Он сделал глоток, поморщился от избытка сахара, но вдруг почувствовал странное умиротворение. — Знаете что? — сказал он, глядя на величественный купол Альберт-холла. — Наверное, в этом есть своя прелесть. Стоять здесь, пить это вино, разогретое в микроволновке, и ждать начала. Главное, чтобы никто не сфоткал нас тут, иначе Итан будет смеяться надо мной до конца жизни. — Мы ему не скажем, — подмигнул Сидни, чокаясь своим стаканом о стакан Калеба. — За самое бесполезное вложение денег в менеджера! Оценим хоть его... плоды наконец. Они стояли в очереди, три влиятельных альфы с глинтвейном в руках, и в этот момент, среди шума толпы и лондонской сырости, они действительно чувствовали себя так, будто им снова по шестнадцать лет и всё самое интересное только начинается. Очередь действительно двигалась с пугающей скоростью – администрация Альберт-холла работала как отточенный механизм, перемалывая тысячи фанатов и превращая хаос на улице в упорядоченные потоки внутри здания. Когда Калеб, Сидни и Джон наконец достигли заветного порога, их встретил порыв теплого воздуха, пахнущий дорогим парфюмом, старым деревом и предвкушением чего-то грандиозного. У самых дверей Калеб снова столкнулся с теми же охранниками. Он не удержался. — Надеюсь, моя дисциплинированность зачтётся мне в следующей жизни, — рассмеялся он, послушно разводя руки в стороны для досмотра. Секьюрити, уже окончательно расслабившись, негромко хихикнули, проводя металлоискателями вдоль безупречных пальто альф. — Безусловно, мистер Хоукинс. Приятного вечера, господа. Спасибо за понимание, — ответил один из них, быстро проверив билеты и возвращая их с легким поклоном. Внутри зал ошеломлял своей монументальностью. Викторианская роскошь – красное дерево, золоченая лепнина и бесконечные ярусы бархатных лож – сегодня была дерзко изнасилована эстетикой выступающей группы. Огромный амфитеатр напоминал чрево огромного зверя. Под самым куполом застыли знаменитые акустические грибы, а внизу, в партере, уже колыхалось море тел. На разогреве играла тяжелая, тягучая электроника. Низкочастотные биты вибрировали где-то в районе солнечного сплетения, заставляя воздух казаться плотным и осязаемым. Это был индастриал-техно с привкусом металла, который идеально подготавливал почву для выхода музыкантов. Прямо над сценой, занимая всё пространство огромного светодиодного экрана, горело название. Шрифтом, напоминающим глубокие, свежие порезы на коже, было выведено DREAMCATCHER. Буквы не просто светились; они пульсировали в такт битам, то наливаясь багровым цветом, то становясь мертвенно-бледными, словно раны, из которых медленно вытекает жизнь. Сидни первым прошёл в их ложу, которая располагалась идеально – достаточно близко, чтобы видеть мимику музыкантов, и достаточно высоко, чтобы охватить взглядом всё безумие партера. Он тут же поймал проходящего мимо официанта в строгом жилете. — Глинтвейн из фудтрака у вас на входе был прекрасной прелюдией, но теперь нам нужно что-то, что по-настоящему соответствует статусу этого помещения, — Сидни обернулся к друзьям. — Что пьем? — Двойной скотч, — коротко отозвался Калеб. Он подошел к краю ложи, оперся руками о бархатный бортик и уставился на пульсирующую надпись «Dreamcatcher». В его глазах отражались багровые всполохи экрана. — И побольше льда, будьте добры. — Для меня классический сухой мартини, возьми ещё гренки, пожалуйста, — добавил Джон, присаживаясь в глубокое кресло и поправляя манжеты. Он выглядел спокойным, но его взгляд профессионально сканировал толпу внизу, оценивая уровень экзальтации подростков. — Судя по ритму разогрева, планируется не просто концерт, а сеанс массового гипноза. Официант быстро принял заказ и исчез. Сидни встал рядом с Калебом, наблюдая за тем, как фанаты внизу начинают скандировать имя группы. — Кто, блять шампанское с гренками пьёт? Знаешь, — Сидни понизил голос, обращаясь к Калебу, так, чтобы его не перекрывали басы. — Могу ошибаться, но весь этот масштаб... Не похоже на простое увлечение омеги на деньги богатого супруга. Не зная, кто на сцене, разве ты бы сомневался хоть секунду в том, что это будет шоу? Шоу легендарной группы? Калеб ничего не ответил. Он лишь сильнее сжал бортик ложи. Внезапно электронный гул, терзавший барабанные перепонки последние полчаса, оборвался. Тишина, воцарившаяся в Альберт-холле, казалась осязаемой, тяжелой, как толща воды, под которой замерло пять тысяч человек. В этой вакуумной пустоте из оркестровой ямы выплыл одинокий, плачущий стон скрипки. Тонкая, нервная мелодия резала пространство, словно бритва – плоть. И тут из скрытых массивов колонок вырвался голос. Это был роботизированный, пугающе совершенный и подчёркнуто гиперсексуальный женский тембр. В нем не было человеческого тепла, лишь холодная, механическая властность, заставлявшая многотысячную толпу замереть, боясь даже вздохнуть. — «Не о хлебе насущном молю, но о звуке...» — слова падали в зал, как капли раскаленного свинца. — «Ибо звук – это дыхание жизни, и мертвы те, кто не слышит. Великие мира сего оглохли от собственного величия, их уши забиты пошлостью...» Калеб в своей ложе невольно подался вперед, чувствуя, как по залу пробежала волна почти религиозного трепета. Фанаты в партере стояли неподвижно, задрав головы к пустому пока еще подиуму. — «Тогда из бездны, из самого низа, из праха поднимаются те, кого не замечали...» — продолжал безупречный механизм. — «И вдохнут они жизнь в мертвые, застывшие в гордыне сердца. Они – DREAMCATCHER.» Зал внезапно утонул в агрессивном, бьющем по глазам розовом цвете. На сцене, в клубах густого пара, возник Пластик Хром. В своем экстремально коротком белом платье из кружева, он застыл в позе сломанной куклы. Толпа взвыла – сотни девчонок в первых рядах зашлись в восторженном визге, протягивая к нему руки. Роботизированный голос пророкотал над их головами: — «На барабанах – тот, кто молчит громче, чем вы стонете в подушку по ночам. Ваш кошмар в кружевных перчатках. Ваша немая молитва. Пластик Хром!» Пластик изящным прыжком занял свое место. Удар! Еще удар! Барабанная дробь была такой мощной, что вибрация прошла сквозь подошвы ботинок Калеба. Фанаты внизу начали ритмично прыгать, превращая партер в кипящий розовый океан. Свет мгновенно переключился на густой, липкий желтый, напоминающий свет церковных свечей. В этом сиянии появился Варди. Его синие волосы искрились, а золотые тики на лбу придавали ему вид святого мученика. — «На бас-гитаре – наш бедный, заблудший мальчик», — бесстрастно вещал робо-голос. — «Вы только посмотрите на него. Живёт в мире, где наука давно всё объяснила, а он всё тянет руки к небу. Всё ждёт, что кто-то сверху его спасёт. Варди Норелл!» По залу прокатился хохот – циничный и одобрительный. Варди ударил по струнам бас-гитары, и низкий, утробный рокот заставил задрожать золоченые ложи Альберт-холла. Галёрка ответила ему слаженным ревом. Зал провалился в глубокий, холодный синий цвет. В центре сцены, под ослепительным лучом прожектора, возник Итан. Толпа на мгновение онемела. Он выглядел как ожившая галлюцинация: синий бархат, бледная кожа, хрупкие ключицы в вырезе кружевной блузки. Он слегка покачивался, его лицо было абсолютно неподвижным, а вместо глаз – две пустые белые бездны. — «Альфочки в первом ряду, вы уже завели свои маленькие счетчики?» — Голос робота стал почти интимным, проникая в самое сознание. — «Сколько раз вы кончите за сегодня – столько и заплатите... шучу. На гитаре – тот, кто знает, что вы представляете, когда закрываете глаза перед сном. И обитает он исключительно в углу вашей комнаты в самую бессонную ночь! Итан Хоукинс!» Альфы в фан-зоне взревели – это был звук дикого, первобытного вожделения. Не самый искренний, скорее стадный инстинкт и жажда веселья. Итан, почти ничего не видя, на ощупь ударил по струнам. Резкий, болезненно-прекрасный аккорд прошил тишину. Зал буквально сошел с ума: люди давили друг друга, пытаясь подобраться ближе к этому андрогинному божеству. Калеб чувствовал, как его собственное сердце ускоряет бег – ровно, неумолимо, как метроном, сошедший с ума. Он не мог понять, кажется ли ему, что взгляды приклеиваются к Итану дольше, чем к остальным, или это действительно так – эта липкая, голодная жадность, с которой зал пожирал каждое движение его омеги, каждый изгиб позвоночника под сценическим светом, каждую театральную паузу между нотами. И тогда пришло то, чего он никогда не знал. Не та холодная, собственническая ярость, с которой он привык наблюдать за миром. Не привычное «моё, не тронь», продиктованное инстинктами альфы. Это было другое – жгучее, липкое, унизительное. Он впервые в жизни понял, что значит ревновать. Не как альфа, защищающий свою территорию. Как человек, который вдруг осознал: то, что он считал принадлежащим только ему, на самом деле всегда принадлежало всем. Толпа смотрела на Итана. И Калебу это жгло грудь изнутри. Страхом, что он никогда не сможет владеть им так, как владеет этот зал. Что его власть, его деньги, его зубы на шее – всё это меркнет перед тем, как Итан стоит на сцене и миллионы людей готовы молиться на него. Он сжал подлокотники ложи с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло. И впервые за пять лет Калеб Хоукинс почувствовал себя не Богом, а просто одним из зрителей. Одним из тех, кто никогда не сможет прикоснуться. Как раз в тот момент всё пространство вспыхнуло кроваво-красным. Из глубины сцены, скрипя кожей, вышел Аскерот. Красные волосы-рожки, хищный оскал. Он подошел к самому краю, и фанаты внизу отшатнулись, охваченные смесью ужаса и восторга. Он схватил микрофон, и на этот раз роботизированный голос замолчал. Громом обрушился его собственный, живой и дерзкий голос: — А я... просто тот, кто открывает рот, когда молчать уже неприлично! Спасибо, что пришли подрочить под нашу музыку. Мы – Dreamcatcher. Сегодня в родном городе... Аскерот сделал паузу, обводя беснующийся зал безумным взглядом, и закричал так, что заложило уши: — Дайте шум, Лондон! Альберт-холл превратился в хаос. Пять тысяч человек сорвали голоса в едином, оглушительном вопле. Первый аккорд, взятый Итаном, разорвал тишину в клочья, как ржавое лезвие рвет шелк. Звук был странным: на первый взгляд, он казался вызывающе грязным, почти любительским, перегруженным дисторшном и каким-то индустриальным скрежетом. Но стоило уху привыкнуть к этой звуковой агрессии, как в хаосе проступала пугающая, математическая точность. Это была музыка, написанная учёными от искусства: вокал Аскерота идеально ложился между колючими ударами Пластика, а бас Варди заполнял пустоты с такой чистотой, что каждая нота ощущалась как физический толчок в грудь. Группа функционировала как единый, многоголовый организм. Итан, запертый в своей белой слепоте, двигался по памяти, по инстинктам, которые были глубже любого сознательного контроля. Его пальцы летали по грифу, извлекая звуки, которые казались невозможными для человека в его состоянии. Его трясло от того насколько он старался, каждая секунда без ошибки казалась огромной удачей сейчас. Аскерот у микрофона выгнулся, его голос сорвался на хриплый, надрывный шепот, который тут же подхватили колонки, разнося по залу первые строки: — God, oh God. Please, just kill me now, — его голос дрожал от фальшивой и в то же время пугающе искренней боли. — This heart that failed to die, has also failed to live, somehow. Толпа внизу зашлась в экстазе. Тысячи рук взметнулись вверх, словно пытаясь поймать эти слова, прикоснуться к ним. Итан в этот момент сделал шаг назад к барабанной установке, его фигура в синем бархате казалась почти прозрачной в свете прожекторов. Он ударил по струнам, извлекая длинный, стонущий фидбэк, который перешел в следующую часть куплета: — No place left to go home to, just the pure white snowy scene, — пел Аскерот, глядя прямо в VIP-ложу, словно издеваясь над Калебом. — You devoured me, and now my right leg is gone, it seems... Музыка набрала обороты. Теперь это не был просто звук – это была стена, которая придавливала зрителей к полу. Пластик Хром за барабанами превратился в размытое пятно белого кружева, его удары были похожи на выстрелы, четкие и беспощадные. Варди, прикрыв глаза, выводил на басу партию, которая вибрировала в костях каждого присутствующего, создавая фундамент для Итана. — There now, go to sleep. Eyes wide open, staring deep, — Голос Аскерота стал баюкающим, контрастируя с агрессивным ритмом. — I just want to sleep, wrapped in my warm mother's kerchief, safe and sound. Итан закинул голову назад. Из-за склер казалось, что он смотрит в потолок своими пустыми, белыми глазницами, общаясь с какими-то своими демонами. Его губы беззвучно шевелились, повторяя слова песни. — When I turn to look for happiness, a ritual follows me around, — Итан рванул аккорд, который прозвучал как крик. — So I keep facing backwards, recalling the past I've found. Калеб чувствовал, как его ладони потеют. Он ненавидел эту песню, ненавидел то, как она выставляла напоказ всю изнанку души его омеги, хоть и не был уверен, что автором был Итан. Он видел, как Джон Бладвуд рядом застыл с бокалом, внимательно наблюдая за мимикой Итана с экрана над сценой – профессиональный интерес медика смешивался с человеческим сочувствием. Он явно пытался сделать вид, словно все даётся ему легко, но он был заметно напряжен. Джон не видел его таким ни разу, даже во время родов. Сидни же, напротив, был захвачен драйвом, он качал головой в такт, не осознавая, какая бездна разверзлась прямо перед ним. — Tomorrow, the day after, and beyond that too, I know it's clear, — Аскерот перешел на крик, перекрывая рев гитар. — I will never change, so why do I hear, «Are you happy, dear?» Зал буквально вибрировал. Пять тысяч человек превратились в единую массу, которая дышала и двигалась в такт боли, льющейся со сцены. — My mother's keepsake hood, so white, that night was dyed a crimson red, — Аскерот опустился на колени перед Итаном, который продолжал играть, не видя ничего вокруг. — They finished selling their misfortune, then turned to me and said: «Were you having a bad dream, love? Here, come to me instead.» В этот момент музыка стала тише, остался только монотонный бит барабанов и тихий, плачущий перебор гитары Итана. Голос Аскерота стал почти невесомым: — On a night of swirling snowflakes, soft and light. Three sets of footprints, left behind in white, — он сделал паузу, и в этой тишине голос робота из колонок холодно добавил как бас-вокал: — And there's me, who can't be found in any picture of delight. Итан ударил по струнам последний раз, вкладывая в этот звук всё свое отчаяние, всю тошноту и весь страх перед тем, что ждет его за пределами этой сцены. — But you, you were just so, so warm to me back then, — прошептал Аскерот. — Though your gentle lies were just where the terror would begin. Последняя нота повисла под сводами Альберт-холла, дрожа и затухая. На несколько секунд в зале воцарилась гробовая тишина, прежде чем он взорвался ревом, который, казалось, мог обрушить купол. Калеб медленно выдохнул. Его сердце билось где-то в горле. Он смотрел на Итана, который стоял в центре сцены, тяжело дыша, его белые глаза светились в полумраке, и понимал: этот ужас, о котором они пели, был единственным, что делало их живыми. Концерт перешел в ту фазу, когда время перестает существовать, превращаясь в пульсирующий поток из света, звука и чистого адреналина. После тягучей, высасывающей душу меланхолии первых треков, Dreamcatcher врубили режим тотального уничтожения. Зал Альберт-холла превратился в раскаленную центрифугу: стробоскопы резали темноту с частотой пулеметных очередей, а индустриальные биты Пластика выбивали из легких остатки кислорода. Итан уже не просто играл – он горел. Опьянение от адреналина и остаточное действие нейролептиков сплелись в опасный коктейль, даря ему ту степень отрешенности, когда боль исчезает, оставляя лишь инстинкты. В середине сета, во время затяжного, перегруженного фуззом соло, когда толпа начала скандировать его имя, Аскерот вальяжно подошел к нему сзади. В руке у вокалиста была открытая бутылка дорогого виски. Он прижался грудью к спине Итана, чувствуя, как тот дрожит от напряжения, и поднес горлышко к его губам. Руки Итана были заняты – пальцы бешено летали по грифу, извлекая визжащие ноты – и он послушно раскрыл рот. Темный, обжигающий напиток полился прямо в горло, часть его стекала по подбородку, пачкая белоснежное кружево блузки и синий бархат пиджака, но Итан лишь жадно сглотнул, не прерывая ни на секунду свою партию. Зал взревел от этой сцены – в ней было столько неприкрытого, грязного доминирования, что воздух в партере, казалось, можно было поджечь спичкой. Ближе к финалу, когда свет сменился на мертвенно-бледный, а темп музыки достиг своего апогея, тело Итана начало сдавать. На фоне ослепительно белого грима внезапно расцвело ярко-алое пятно – из носа часто, густо потекла кровь. Она мгновенно залила верхнюю губу и подбородок, пачкая зубы, но Итан, уже изрядно захмелевший и окончательно потерявший связь с реальностью, лишь безумно оскалился. Он отбросил гитару на ремне за спину и, пошатываясь, полез на подиум к барабанной установке. Пластик Хром, не прекращая вколачивать ритм, приподнялся навстречу. Прямо под прицелом сотен камер, транслирующих это на огромные экраны, Итан впился в губы Пластика в глубоком, изломанном поцелуе. Кровь Итана размазалась по лицу Пластика, смешиваясь с потом и блестками. Это было зрелище на грани порнографии – два омеги, перепачканные кровью и страстью в самом сердце имперского величия Лондона. Толпа альф внизу буквально обезумела, их рев стал физически болезненным. — Матерь божья... — выдохнул Сидни в ложе, во все глаза глядя на экран. Он повернулся к Калебу с кривой, двусмысленной ухмылкой. — Калеб, дружище, ты посмотри на это. Тебе не кажется, что ты сейчас выглядишь как самый высокооплачиваемый куколд в Англии? Твоего омегу юзают прямо на сцене на глазах у пяти тысяч человек, а ты даже не можешь подойти. Джон Бладвуд нахмурился, его взгляд был прикован к кровавому следу на лице Итана. — У него сосуды не выдерживают, — коротко бросил он. — Это гипертонический криз на почве переутомления и седативов. Калеб молчал. Сначала в его груди вскипело то самое первобытное, темное желание сорваться вниз и переломать хребты всем, кто смеет касаться его собственности. Но когда Варди Норелл, бас-гитарист, вдруг подошел к Итану со спины, грубо схватил его за волосы и, закинув его голову назад так, что шея омеги опасно выгнулась, тоже впился в его окровавленные губы – Калеб замер. Аскерот в этот момент пропел в микрофон, издевательски хохотнув: — Кажется, у нас тут завелись вампиры!~ На кровь слетелись, посмотрите! Калеб смотрел на Итана через экран и видел то, чего не видели фанаты. Он видел, как Итан, даже в этом полубессознательном состоянии, даже в руках другого, хоть и беты, все равно находит камеру. Его белые, «слепые» глаза смотрели точно в объектив, точно в ложу Калеба. Это была игра. Жестокая, публичная, унизительная игра Итана со своим хозяином. Он наказывал Калеба за вчерашний укол, за телефонную будку, за свою слабость. За саму динамику их отношений, за то, что тот не воспринимает дело его жизни всерьёз. Ярость в Калебе начала трансформироваться. Липкое чувство ревности, подпитываемое зрелищем того, как его омегу делят между собой участники группы под одобрительный вой толпы, внезапно превратилось в густое, тяжелое возбуждение. Он знал, что через час этот «бог сцены» будет сидеть в его машине, сломленный и опустошенный, и Калеб припомнит ему каждый поцелуй с другими. Каждое касание чужих рук на этом теле будет оплачено сполна. — Сам ты куколд, Сид, — тихо, почти ласково произнес Джон, заметив, как расширились зрачки Калеба. — Он просто... ждет своего хода. Калеб медленно допил скотч, не отрывая взгляда от Итана, который сейчас, пошатываясь и улыбаясь окровавленным ртом, возвращался к гитаре для последнего рывка. — Пусть играют, — голос Калеба стал низким и вибрирующим. — Чем выше они его сейчас вознесут, тем слаще мне будет его ронять. Сидни поежился от тона друга и предпочел больше не шутить. Внизу, на сцене, Итан Хоукинс взял последний аккорд, и Альберт-холл содрогнулся в финальной судороге восторга.