Биастофилия: Формула фатальной связи

Вечер в особняке Хоукинсов дышал предконцертной лихорадкой, но в кабинете Калеба время словно застыло в ледяном кубе. Единственным звуком был мерный стук секундной стрелки напольных часов и тихий, почти извиняющийся шорох ткани – Эмма, замершая на краю антикварного стула, старалась даже не дышать слишком громко. Калеб Хоукинс не смотрел на неё. Он изучал папку с её личным делом, которую – к его величайшему раздражению – пришлось составлять службе безопасности в экстренном порядке, потому что Итан просто привел «эту милую девочку» и сказал, что она присмотрит за детьми. — Семнадцать лет, — наконец произнес Калеб. Его голос был сухим и ровным, как звук разрезаемой бумаги. — Мисс Бёрд, я правильно понимаю, что ваш основной опыт в педагогике заключается в том, что вы «очень любите детей» и однажды присмотрели за племянником в течение двух часов? — Я прошла курсы первой помощи, мистер Хоукинс, — пролепетала Эмма, сжимая в руках блокнот. — И Итан сказал... — Мой омега, — перебил её Калеб, наконец подняв взгляд. За стеклами очков его глаза казались двумя лезвиями, сканирующими её на предмет скрытых дефектов. — Склонный к излишней эмпатии и импульсивным решениям человек. Он считает тебя ответственной девочкой. Я же вижу перед собой подростка, который, скорее всего, засмотрится в телевизор и забудет закрыть манеж. Он пододвинул к ней ламинированный лист. — Это график. Если вы отклонитесь от него хотя бы на пять минут, я узнаю об этом раньше, чем вы успеете сказать «Извините, сэр, я не думала, что так получится». Калеб встал и начал медленно мерить шагами пространство перед столом, заложив руки за спину. Он выглядел не просто как строгий наниматель, а как измотанный, но беспощадный отец, для которого безопасность потомства – вопрос государственной важности. — Делора. Пятилетняя альфа, что значит, что несмотря на возраст, она уже прекрасно понимает иерархию. Если она почувствует вашу слабину, она превратит ваш вечер в ад. В 19:30, после урока французского – чтение. В 20:00 она должна быть в постели. Свет – ровно на 10%, как только видишь, что она сопит – выключаешь полностью. Он остановился прямо перед Эммой, заставив её вжаться в спинку стула. — Близнецы. Каспиан и Офелия. Им полтора года. Каспиан – омега, он крайне чувствителен к шуму. Если он начнет плакать, вы не берете его на руки сразу, вы проверяете температуру в комнате. У него длинные волосы, и они не должны путаться. Следи за тем, чтобы он не тащил в рот игрушки сестры. Офелия – бета, она более активна. Убедитесь, что она не подползает к углам стеллажей в игровой. Питание строго по списку, никакого сахара. Если я увижу на фото хоть одну крошку печенья, которого нет в рационе – вы вылетите отсюда в ту же секунду. — На фото? — переспросила Эмма, судорожно записывая. — Именно, — Калеб кивнул на её телефон. — Каждый божий час. Даже если они спят. В 19:00, 20:00, 21:00 и так далее. Фотографии детей, их общего состояния и чистых тарелок после ужина. Я должен видеть, что всё идет по плану, пока я нахожусь на этом... сомнительном мероприятии. Калеб издал долгий, измученный вздох, на мгновение прикрыв веки и с силой сдавив переносицу длинными пальцами, словно пытаясь физически вытеснить из сознания грядущий кошмар. Сама перспектива провести вечер под сводами Royal Albert Hall, запертым в ложе над шеститысячной толпой, которая будет пульсировать в едином экстазе и извергать оглушительный рев, причиняла его обостренным чувствам почти осязаемую боль – для человека его склада это было сродни добровольному погружению в кипящий котел неконтролируемого хаоса. Однако эта музыкальная преисподняя казалась лишь досадным фоновым шумом на фоне той ледяной, парализующей тревоги, что сжимала его нутро при взгляде на притихшую Эмму. Мысль о том, что в его отсутствие всё хрупкое благополучие его дома и безопасность детей – от своенравной Делоры до крошечного, едва начавшего жить Сорена – будет вверено рукам неопытного подростка, чьи помыслы были для него загадкой, казалась Калебу абсолютно невыносимой. Это был риск, который невозможно было просчитать в таблицах, и эта неопределенность жгла его куда сильнее, чем любой гитарный дисторшн Итана. — И самое главное, — Калеб понизил голос так, что у Эммы поползли мурашки по спине. — Сорен. Ему нет и трёх месяцев. Он – альфа и, по сути, будущее этой семьи. Если он проснётся, вы не пытаетесь его укачивать самостоятельно. Вы вызываете дежурную медсестру или кормилицу из левого крыла, но продолжаете оставаться в зоне видимости камер. Вы не имеете права выносить его из детской. Понятно? Калеб медленно откинулся на спинку массивного кресла, и это движение, обычно означающее окончание аудиенции, на этот раз стало началом самого изнурительного испытания в жизни Эммы. Он сложил пальцы домиком, и свет настольной лампы подчеркнул остроту его скул, превращая лицо в застывшую маску античного божества, требующего не поклонения, а безупречности. От данного конкретного человека. — Что ж, проверим, насколько глубоко ваша «любовь к детям» способна прорасти сквозь почву реальных кризисов, — произнес он, и в его интонации Эмме почудился звон скальпеля о металлический лоток. — Вводная первая. Сейчас 20:15. Дети теоретически спят. Внезапно срабатывает пожарная сигнализация во флигеле для персонала. Ваши действия? Эмма сглотнула, но её голос, к собственному удивлению, прозвучал четко: — Я не покидаю детскую. Система пожаротушения в особняке автономна для каждого сектора. Моя задача – заблокировать дверь в крыло детей, активировать систему очистки воздуха кнопкой у косяка и немедленно связаться с постом охраны номер четыре. Я не бегаю по коридорам с младенцем на руках, если нет прямого задымления в комнате. Калеб едва заметно прищурился. Его палец начал ритмично постукивать по подлокотнику. — Допустим. Вводная вторая. Делора отказывается ложиться, утверждая, что мама разрешил ей дождаться его возвращения, чтобы показать новый рисунок. Она начинает плакать – оглушительно, так, что может разбудить близнецов. Ваша стратегия? — Слёзы Делоры – это инструмент манипуляции, сэр, — Эмма даже не заглянула в блокнот, она помнила каждое слово из папки, которую Итан «по секрету» дал ей изучить накануне. — Я спокойно объясню ей, что график – это фундамент порядка в доме. Я... предложу ей оставить рисунок на подушке Итана. Если истерика продолжится, я переведу её в игровую зону тайм-аута на пять минут. Я не буду повышать голос, потому что крик беты или омеги для ребенка-альфы – это сигнал к потере авторитета взрослого. На мгновение в кабинете воцарилась тишина. Калеб смотрел на неё так, словно под микроскопом обнаружил, что пыль на предметном стекле внезапно начала кристаллизоваться в алмаз. Его раздражение не исчезло, но оно сменилось холодным, расчетливым интересом. — Медицина, — коротко бросил он. — У Сорена поднимается температура до 37.8. Ваши действия до прихода медсестры? — Я проверяю подгузник и гидратацию. Не даю никаких препаратов. Сообщаю вам и вызываю дежурного врача через внутреннюю связь. Если температура сопровождается изменением цвета кожных покровов или затрудненным дыханием – я активирую протокол экстренной эвакуации в госпиталь Святой Марии. — Каспиан разбил колено и требует именно вас, а не Офелию, которая в этот момент нуждается в смене одежды после обеда? — Приоритет – гигиена беты, чтобы избежать загрязнения пространства, — Эмма начала говорить быстрее, чувствуя, как внутри закипает странный азарт. — Каспиана я усаживаю на пуфик, даю ему сенсорную игрушку для отвлечения и обрабатываю рану только после того, как Офелия будет в чистоте и безопасности. Калеб замолчал. Он встал и подошел к окну, за которым лондонский туман поглощал огни фонарей. Его отражение в стекле казалось призраком – строгим, неумолимым, вечно бдящим. Он ненавидел признавать, что этот подросток, этот выбор Итана, был подготовлен лучше, чем половина его аналитиков в Сити. Она не просто зазубрила правила – она понимала их логику. Логику выживания в мире, где каждая деталь имела значение. — Вы цитируете мои собственные инструкции для персонала от 2010 года, мисс Бёрд, — произнес он, не оборачиваясь. — Итан дал вам доступ к моему архиву? — Он хотел, чтобы я чувствовала себя уверенно, — прошептала Эмма, снова превращаясь в испуганную девочку. — Уверенность – это побочный продукт компетентности, — Калеб резко развернулся. — Итан совершил... должностное преступление, предоставив вам эти документы, но... — он сделал паузу, и его взгляд на секунду смягчился, став почти человеческим, — это было единственно верное решение. Он подошел к столу, вынул из ящика тонкий конверт и положил его перед ней. — Здесь ваш аванс и мой личный номер. Не «номер для экстренных случаев», который есть у охраны, а мой личный. Если вы позвоните по нему без веской причины – вы больше никогда не найдете работу в Европе. Но если вы почувствуете, что с детьми что-то не так – не с точки зрения инструкций, а на уровне интуиции, которой так гордится мой муж... звоните немедленно. Калеб посмотрел на часы. Время вышло. Ему пора было окунаться в хаос, который он так презирал, оставляя самое ценное в руках этой хрупкой омеги. — Идите к ним, Эмма. И помните: я буду видеть всё через линзы камер. Не заставляйте меня разочаровываться в выборе Итана. Это единственный выбор, который я не смогу ему простить, если он окажется ошибочным. Эмма вскочила, прижала блокнот к груди и, коротко кивнув, почти выбежала из кабинета. Как только дверь закрылась, Калеб подошел к столу и с силой сжал края дубовой столешницы. Его костяшки побелели. Он чувствовал себя предателем собственного параноидального кодекса, но где-то глубоко внутри, под слоями ледяного расчета, шевельнулось слабое, почти болезненное облегчение. Она справится. Она должна справиться, иначе этот вечер станет последним аккордом не только для Dreamcatcher, но и для его рассудка. Калеб остался один в кабинете, где тишина теперь казалась не уютной, а удушающей. Он медленно вытянул из серебряного портсигара сигарету и чиркнул дорогой зажигалкой; пламя на секунду отразилось в стеклах его очков, выхватывая из полумрака холодный блеск зрачков. Он редко курил в доме, предпочитая сохранять стерильность личного пространства, но сегодня правила рассыпались в прах под весом липкого, необъяснимого предчувствия. Он подошел к высокому окну и прислонился лбом к холодному стеклу. В отражении на него смотрел мужчина, чья внешность была воплощением аристократического порядка: безупречно выглаженная сорочка, строгие линии челюсти, бледная кожа. Ему было двадцать восемь, он был молод, красив той хищной, породистой красотой, которая внушает трепет, но сейчас в изломе его бровей и в том, как тяжело опустились его плечи, читалась бесконечная, вековая печаль. Его взгляд блуждал по подъездной аллее, окутанной январским туманом. Пусто. Калеб достал телефон. Экран мигнул, высвечивая время: 18:45. Итан обещал быть дома в шесть. Они договорились, что с репетиции он приедет пораньше, чтобы они могли вместе – спокойно и без спешки – подготовиться к этому проклятому завтрашнему выходу в свет. Калебу нужно было это время, этот короткий буфер тишины рядом с мужем, чтобы унять внутреннюю дрожь перед погружением в толпу. Он набрал номер. Трубку никто не взял. Калеб сделал длинную затяжку, и кончик сигареты вспыхнул злым алым огоньком. Дым заполнил легкие, но не принес облегчения. — Да где же ты... — прошептал он в пустоту кабинета. Голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. Калеб снова нажал на вызов, прижимая трубку к уху и слушая длинные, равнодушные гудки. Каждый гудок отдавался в его висках ударом молота. В голове против воли начали всплывать образы: репетиционная база, прокуренная студия, Аскерот со своей вызывающей гривой, вечно подначивающий Итана на безумства. Калеб физически ощущал, как Итан ускользает от него в этот другой мир, где нет графиков, нет стерильности, нет Хоукинсов. Он снова посмотрел на телефон. Никаких сообщений. Никаких пропущенных. Только молчание, которое начало обретать плотность и вес. Его печаль была не просто грустью – это была форма отчаяния человека, привыкшего контролировать движение капиталов и судьбы корпораций, но оказывающегося абсолютно беспомощным перед одним единственным омегой, который просто не берет трубку. Он чувствовал себя оставленным, почти брошенным в этом огромном, пустом доме, полном детей и слуг, но лишенном своего главного центра тяжести. Калеб со стуком опустил телефон на подоконник и резко стряхнул пепел прямо на ковер, чего никогда не позволял себе прежде. Эта маленькая деструктивная деталь была криком его уязвленного эго. Он ненавидел ждать, ненавидел чувствовать эту сосущую пустоту под ребрами. — Ты опаздываешь, Итан, — произнес он, глядя на свое отражение, в котором печаль теперь мешалась с нарастающей, холодной яростью. Он набрал номер в третий раз, и когда механический голос автоответчика предложил оставить сообщение, Калеб просто сбросил вызов, не в силах облечь свою тревогу в слова, которые не выдали бы его тотальной зависимости.

***

Мороз Марбл Арк прокусывал джинсы Итана до костей, но внутри него горел пожар паники. Он бежал по переходам метро, лавируя между лондонцами, чьи лица сливались в серую массу. Он не вызвал Феликса. Хотелось хоть полчаса свободы, тишины в вагоне, возможности не быть чьей-то омегой под прицелом зеркала заднего вида. Но телефон сел, а время, эта безжалостная переменная Калеба, уже перевалило за семь. Когда он вынырнул на поверхность, ветер хлестнул его по лицу ледяной плетью. Итан почти бежал к углу здания, когда путь ему преградил силуэт. Это был тощий альфа в поношенном коричневом пальто, из-под которого виднелся несвежий воротник рубашки. У него были нелепые, тонкие усы и глаза, блестевшие нездоровым, лихорадочным светом. — Далеко собрался, котенок? — голос незнакомца был похож на хруст сухих веток. Итан замер, его пальцы впились в ремень гитарного кофра. Инстинкт самосохранения, отточенный годами жизни рядом с Калебом, мгновенно выставил иглы. — Уйди с дороги, — процедил Итан, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я не настроен общаться с уличными дрочерами. У меня нет мелочи, а у тебя шансов. Отъебись, а? Он попытался обойти мужчину, но тот сделал быстрый, дерганый шаг в сторону, снова перекрывая дорогу. Альфа не пытался его схватить, он просто стоял слишком близко, нарушая все мыслимые границы. И вдруг он хихикнул. — Грубиян... — прошептал усач, и его лицо исказилось в гримасе фальшивого сочувствия. — А ведь такой чистенький снаружи. Дорогая одежда, запах альфы-хозяина... Думаешь, если тебя отмыли, то никто не видит, что ты такое на самом деле? Шлюха. Мир вокруг Итана надломился, точно старая кинопленка, пуская по кадру уродливые глубокие трещины. Брошенное незнакомцем слово не было обычным уличным плевком; оно ударило под дых с точностью пули, выпущенной в упор, мгновенно выбив из легких остатки кислорода. В груди разлилась тягучая, свинцовая тяжесть. Откуда? Этот вопрос запульсировал в висках раскаленной иглой. Это не могло быть случайным оскорблением, сорвавшимся с губ городского сумасшедшего. В дребезжащем теноре незнакомца, в его вкрадчивой, змеиной интонации отчетливо сквозило знание – интимное, липкое и тошнотворно-торжествующее. Это было знание падальщика, точно знающего, где под глянцевой кожей скрывается гниль. Итан почувствовал, как от кончиков пальцев к запястьям потекла мертвенная немота, будто кровь в жилах в одночасье обратилась в ледяную крошку. Страх – не тот острый, вспыхивающий адреналином испуг, к которому он привык на сцене, а другой: древний, вязкий, пахнущий сырым подвалом и старым железом – медленно, позвонок за позвонком, пополз вверх по спине. Он ощущал его почти физически, как прикосновение грязных ладоней к обнаженному загривку. Реальность с её неоновыми вывесками и гулом такси начала истончаться, пропуская в мир Итана тени, которым полагалось оставаться похороненными под толщей амнезии. — Ты меня не знаешь, — выдохнул он, пятясь назад. Он надеялся, что тот его просто ненавидел за публичный образ. За группу или за положение в обществе. Надеялся, что это было пустым оскорблением. — Я всё знаю, — альфа снова зашёлся в своем противном, безумном смехе, обнажая неровные подгнившие зубы. — Думаешь, прошлое можно смыть дорогим парфюмом? Оглянись, крошка. Кровь-то не отстирывается. Итан не стал дожидаться продолжения. Он рванул в сторону, огибая угол монументального здания, не слыша ничего, кроме собственного оглушительного пульса в ушах. Альфа не погнался за ним – лишь его издевательский смех еще несколько секунд преследовал Итана, смешиваясь с шумом лондонского трафика. Он завернул в узкий, темный переулок за зданием и прижался спиной к шершавой кирпичной кладке. Горло перехватило спазмом. Ему нужно было дышать, но легкие словно превратились в камень. И тут реальность начала расслаиваться. Темнота переулка вдруг сменилась резким, тошнотворным запахом – тяжелым, металлическим ароматом свежей крови, смешанным с чем-то пряным и едким. Оливки. В носу защекотало от запаха рассола и маслянистой горечи. Мир вокруг Итана окончательно перестал существовать в координатах современного Лондона. Гул Марбл Арк, визг тормозов и далекие сирены превратились в белый шум, сквозь который, словно сквозь толщу темной воды, пробилось пение. Голос был высоким, неземным и пугающе чистым. Это не было человеческое исполнение в привычном смысле – казалось, звук рождается прямо внутри черепной коробки Итана, резонируя в каждой кости, в каждом нервном окончании. Это была старая японская колыбельная батраков, песня тех, кто лишен дома и надежды.

Mori mo iyagaru, Bon kara saki nya...

Слова, которых Итан не должен был знать, вонзались в сознание подобно отравленным иглам. С каждым слогом в его рту становилось всё горше. Вкус оливок – маслянистый, соленый, с привкусом йода и железной окалины – стал настолько интенсивным, что Итана едва не вывернуло. Это был вкус его самого сокровенного ужаса, запертого в подвалах памяти.

Yuki mo chiratsuku shi, ko mo naku shi...

Вспышка. Перед глазами Итана разверзлась бездна. Он увидел не кирпичную стену переулка, а ослепительно белую плитку, залитую безжалостным светом ламп. И на этой плитке – кровь. Много крови, она казалась почти черной, густой, как патока. Она медленно растекалась, заполняя швы между кафелем, пока женский голос продолжал выводить тягучую, скорбную мелодию. Он почувствовал холод. Не лондонский сквозняк, а мертвенный, застойный холод помещения, где нет жизни.

Bon ga kita tote, nani ureshi karo...

Его расстройство, словно дрессированный зверь, сорвавшийся с цепи, терзало его сознание. Амнезия, годами служившая ему коконом, теперь стала его врагом: он не понимал, что видит, но его тело помнило всё. Мышцы свело судорогой, дыхание стало поверхностным и рваным – так дышит загнаная дичь прямо перед тем, как нож коснется горла. Скорбь в голосе девушки была настолько запредельной, что у Итана заныли зубы, особенно клычки. Это был плач по потере чего-то настолько фундаментального, что сама вселенная должна была содрогнуться. — Замолчи... пожалуйста, замолчи... — выдохнул он, вцепляясь ногтями в собственные ладони, чтобы хоть как-то заземлиться через физическую боль. Но песня не умолкала. Она тянулась, как бесконечная нить, связывающая его нынешнюю жизнь в особняке Хоукинсов с той тьмой, откуда он был когда-то вырван.

Mukou ni mieru wa, oya no uchi.

На последней фразе Итан почувствовал, как сознание начинает гаснуть. Он видел вспышки: тонкие пальцы, сжимающие край белой простыни, запах стерильности и оливок, и чьи-то глаза – холодные, наблюдающие, фиксирующие каждый его стон. Когда последний звук колыбельной растворился в холодном воздухе Лондона, Итан обнаружил себя сидящим на корточках в грязи переулка. Его била крупная, конвульсивная дрожь. Он попытался подняться, но мир предательски накренился. Ноги ощущались как чужие, набитые ватой и свинцом одновременно. Вцепился в выступ кирпичной стены, обдирая ладони в кровь, и почувствовал, как к горлу подступает солёная желчь. — Ну же, соберись, — прохрипел он, едва узнавая собственный голос. — Ты просто... ты просто перебрал с воспоминаниями. Ему нужно было выбраться из этого переулка. Стены словно начали сближаться, превращаясь в ту самую стерильную коробку из вспышек памяти. Каждый шаг давался с боем; он буквально волочил одну ногу за другой, чувствуя себя раздавленным насекомым, которое всё ещё пытается ползти, не осознавая, что его хитин безнадежно лопнул. До ближайшей аптеки на Эдгвер-роуд было всего несколько сотен метров, но для Итана они превратились в марафон по раскаленным углям. Мимо проходили люди. Счастливые, обычные, бесконечно далёкие от происходящего в его голове. Итан прижал кофр с гитарой к груди, как щит, прикрывая им колотящееся сердце. — Шикарный вид, — прошептал он, криво усмехнувшись и тут же поморщившись от боли. — Прямо как контуженный ветеран после высадки в Нормандии. Герой фронта, которого я не помню, браво. Его самоирония была последней линией обороны, тонкой нитью, удерживающей его от того, чтобы просто рухнуть на тротуар и начать выть. Он не мог вызвать скорую. Не сегодня. Новость о том, что «омега Калеба Хоукинса бьется в припадке накануне концерта», разлетится по таблоидам быстрее, чем он успеет доехать до больницы. Это разрушит концерт, добьёт группу и, что хуже всего, нанесет удар по Калебу. Калеб. Мысль о муже обожгла его стыдом. — Он меня убьет, да ведь? — Итан вцепился свободной рукой в воротник куртки, задыхаясь. — Если не за опоздание, то за то, что я опять... снова этот ебаный бракованный товар. Он видел зелёный неоновый крест аптеки впереди. Он манил его, как маяк тонущий корабль. Но страх был сильнее боли: а что, если тот усатый альфа всё ещё где-то рядом? Что, если он видит, как Итан едва передвигает ноги? — Иди к черту, — бросил он в пустоту, обращаясь то ли к преследователю, то ли к самой памяти. — Я не шлюха. Я не... Голос сорвался. Вкус оливок снова заполнил рот, вызывая фантомную тошноту. До двери аптеки оставалось десять шагов. Девять. Восемь. Итан чувствовал, как по лицу течет холодный пот, смешиваясь с январской изморосью. В голове пульсировала только одна мысль: «Только не отключайся. Только не здесь. Калеб ждет. Дети ждут. Не смей падать». Он толкнул стеклянную дверь, и колокольчик над головой прозвучал для него как погребальный звон. Внутри было слишком светло, слишком чисто. Запах антисептиков мгновенно вытащил на поверхность образ белого кафеля. — Сэр? Вам плохо? — раздался чей-то голос, словно из-под воды. Итан оперся на прилавок, чувствуя, как сознание снова начинает крошиться по краям. — У меня приступ. — выдавил он, пытаясь сфокусировать взгляд на аптекаре. — Нужен... галоперидол или вроде того. Итан попытался улыбнуться, но в глазах его отражался такой первобытный ужас, что аптекарь невольно отшатнулся. Он стоял, вцепившись в край пластиковой стойки так сильно, что костяшки пальцев побелели до синевы, а содранная о кирпич кожа оставила на белом глянце неопрятный розовый след. — Сэр, вы меня слышите? Это рецептурный препарат. Сильнодействующее вещество, — голос аптекаря, сухого беты с бесцветными глазами, звучал как метроном, отсчитывающий секунды до окончательного падения Итана в бездну. — Я не имею права выдавать его без заверенной бумаги. Тем более в таком... состоянии. — Пожалуйста, — выдохнул Итан. Слово сорвалось с губ вместе с крупной слезой, которая прочертила дорожку по его бледной, перепачканной пылью щеке. — Посмотрите на меня. Вы же видите... мне не кайфануть надо. У меня в голове... там что-то лопнуло. Пожалуйста. Он потянулся к карману, надеясь найти хоть что-то – визитку Калеба, чек из дорогого ресторана, – любой маркер своего статуса, который заставил бы этого человека увидеть в нем не уличный мусор, а личность. Но пальцы нащупали лишь мусор и севший телефон. — Сэр, отойдите от прилавка, — тон аптекаря стал стальным. В его глазах не было сочувствия, только брезгливость, которую вызывает поломанная вещь. — Мы знаем вашу породу. Сначала «приступ», потом кража кассы. Если вы сейчас же не покинете помещение, я нажму тревожную кнопку. — Вы не понимаете... — Итан сорвался на хриплый, надрывный шепот, его тело содрогалось от мелкого, изнуряющего озноба. — Оно не уходит. Вы слышите? Она поёт! Закройте ей рот, пожалуйста... — Охрана! — выкрикнул аптекарь, даже не дослушав. Тяжелая рука охранника легла Итану на плечо, и этот физический контакт стал детонатором. Итан вскрикнул – тонко, по-детски, – и попытался вырваться, но его, словно мешок с тряпьем, просто вытолкали к выходу. Стеклянная дверь захлопнулась перед его лицом с тем же равнодушным звоном колокольчика. Он оказался на улице. Ветер теперь казался не просто холодным, а живым – он пробирался под куртку, слизывая пот и слезы, превращая их в ледяную корку. Мимо шли ноги. Сотни ног в дорогих ботинках и дешевых кроссовках. Никто не смотрел вниз. Итан, спотыкаясь и прижимая кофр к груди, как единственную связь с реальностью, забился в узкую щель между двумя зданиями – темный, зловонный тупик, где город хранил свои отходы. Он осел на землю, подтянув колени к подбородку, и замер. Следующие два часа превратились в сюрреалистическую пытку. Время утратило линейность. Вспышки белого кафеля сменялись образами усатого альфы, чей смех резонировал в кирпичных стенах. Бордель, отец, дом. Песня – эта проклятая колыбельная – то затихала до едва слышного шепота, то превращалась в громоподобный рев, от которого хотелось разбить голову о стену. Итан сидел, раскачиваясь взад-вперед, и его зубы выбивали чечетку. Он видел в тенях тонкие женские руки, тянущиеся к нему. Он чувствовал вкус железа на языке, такой плотный, что казалось, его рот полон ржавых гвоздей. Каждый шорох крысы в мусорных баках казался ему шагом убийцы. Это был хоррор, запертый внутри черепной коробки, от которого невозможно было убежать, потому что монстр владел ключами от его памяти. Лишь когда лондонский туман стал совсем густым, а мороз начал окончательно сковывать мышцы, крик в его голове сменился глухим, ноющим гулом. Реальность начала медленно, неохотно возвращаться: грязный асфальт, запах мочи и старого картона, далекий гул машин. Итан поднял голову. Глаза горели от соли и холода, но взгляд стал чуть яснее. В нескольких метрах, у входа в метро, он увидел ярко-красную будку телефона-автомата. Она стояла там как алтарь спасения, залитая тусклым желтым светом. Он не просто встал – он буквально выбросил свое тело вверх, превозмогая судороги в ногах. Спотыкаясь, едва не выронив гитару, он почти бежал к этой будке. Его единственное спасение. Дрожащими, окровавленными пальцами он вцепился в трубку. Она пахла старым пластиком и чужим табаком, но для него это был самый прекрасный запах в мире. Он лихорадочно начал шарить по карманам в поисках монеты, которую всегда носил на всякий случай в потайном отделении кофра. Есть. Мелочь есть. Боже мой. Он вставил монету в щель, и звук её падения отозвался в его сердце ударом колокола. Номер. Он помнил этот номер даже в бреду. Номер, который Калеб заставил его выучить в первый же день их жизни вместе. Гудки в телефонной трубке казались Итану ударами метронома, отсчитывающего последние секунды его рассудка. Каждый «бип» отзывался в висках тупой болью, резонируя с той жуткой колыбельной, что всё еще затихала где-то на задворках сознания. Ему казалось, что он стоит в этой стеклянной будке целую вечность, зажатый между холодом лондонского бетона и липким ужасом собственного прошлого. Стекло запотело от его рваного дыхания, и мир снаружи окончательно превратился в расплывчатое пятно из неоновых огней и серого тумана. Итан набирал номер снова и снова, его пальцы, немеющие от мороза и покрытые коркой подсохшей крови, едва слушались, нажимая на жесткие кнопки. В особняке Калеб, чей самоконтроль за последние три часа истончился до предела, на мгновение провалился в тяжелый, серый сон прямо в кресле кабинета. Когда тишину разорвала резкая трель личного телефона – того самого, номер которого знали лишь единицы – он вздрогнул, мгновенно выныривая из марева тревоги. Незнакомый номер. Городской таксофон, как сообщил определитель номера. — Слушаю, — голос Калеба был низким, опасно спокойным, пронизанным сталью и остатками сна. — Калеб... — этот звук, больше похожий на надломленный, захлебывающийся всхлип, заставил сердце альфы пропустить удар. — Пожалуйста... Калеб, это я... Забери меня. Пожалуйста, забери меня домой, мне так страшно... Итан скулил, тонко и совершенно беспомощно, как брошенный в лесу ребенок. В этом голосе не осталось и следа от харизматичного рок-музыканта или дерзкого омеги, который мог спорить с миллиардерами. Это был тотальный, абсолютный регресс в состояние маленького, смертельно напуганного существа. — Тише, кошечка. Я здесь, я слышу тебя, — Калеб мгновенно перешел в режим той самой пугающей, ледяной концентрации, которую он хранил для самых острых кризисов. Он уже на ходу набрасывал пальто, на ходу застегивая пуговицы, и жестом приказал охране в холле отойти – он поедет сам. — Дыши со мной. Слышишь? Просто слушай мой голос и дыши. Глубокий вдох, Итан. Давай. — Тут так холодно... Калеб, я весь промок, куртка тяжелая... и ноги... ноги очень болят, я упал, кажется, — Итан лепетал, захлебываясь слезами и шмыгая носом. Его речь была инфантильной, путаной, лишенной всякой взрослой логики. — Там человек... он сказал... он сказал плохие слова. Он смеялся надо мной. Пожалуйста, не оставляй меня здесь в темноте, я больше никогда не буду уходить один, я буду самым послушным, честное слово, только приедь за мной? Пожалуйста... приедь... Калеб слушал этот жалобный лепет, и волна странного, почти кощунственного облегчения накрыла его. Итан не сорвался, не уехал в притон к Аскероту, не разбился на мотоцикле. Это был всего лишь приступ. Его Итан был сломан, раздавлен вспышками памяти, напуган до икоты, но он был его, он был жив и он умолял о спасении. Для Калеба, чья любовь всегда граничила с тотальной собственнической жаждой контроля, это была почти благая весть: его омега снова нуждался в нём больше, чем в кислороде. — Конечно, заберу, радость моя. Я уже выхожу к машине, слышишь, как звенят ключи? — Калеб говорил невероятно мягко, почти ворковал, используя тот специфический, ласковый тон, который предназначался исключительно для таких моментов. — Ты мой хороший, мой золотой мальчик. Ты просто очень замерз, правда? Но всё уже кончилось. Расскажи мне, что ты видишь вокруг? Где эта будка? Посмотри на табличку, если сможешь. — Тут... метро рядом... и очень пахнет старым дождем и чем-то кислым, — хныкал Итан, прижимаясь ухом к трубке так сильно, будто пытался физически слиться с голосом мужа. — Калеб, тут тени шевелятся... они смотрят. Поторопись, пожалуйста, я боюсь, что они меня заберут обратно... — Не могут тени шевелиться, мы же не в мультике. Ты большая умничка, что дозвонился. Очень умный мальчик, — Калеб уже заводил двигатель мощного Бентли, его голос звучал ровно и баюкающе, заполняя пространство будки и вытесняя из головы Итана остатки кошмарной японской песни. — Марбл Арк, я понял. Остановка у сквера. Это совсем рядом, котенок. Буквально три минуты – и я буду рядом. Не клади трубку, слышишь? Не вздумай отпускать её. — Ты не сердишься на меня? — Итан выдал короткий, дрожащий вздох, в котором слышалась почти детская надежда на прощение. — Я всё испортил... концерт... одежду... я грязный, Калеб... — Чшш, глупости какие. Он ведь не сегодня, ты успеешь прийти в себя. Никто не сердится, главное, что ты нашелся. Слышишь? Дома мы всё исправим. Я сам тебя раздену, отнесу в ванну, наберу много-много теплой воды с пеной, как ты любишь. А потом я сделаю тебе укольчик, чтобы головка не болела и сны были сладкие-сладкие. Ты просто уснешь у меня на груди, и когда проснешься утром, всё это будет просто плохим сном. Ты мне веришь? — Мгм... — Итан судорожно всхлипнул, вытирая лицо грязным рукавом куртки. — Только быстрее, пожалуйста. Очень-очень быстро. Я буду ждать, я никуда не уйду... — Я уже еду, котёнок. Я уже проезжаю поворот. Считай мои вдохи вместе со мной, хорошо? Раз... два... три... Я никогда тебя не оставлю. Калеб гнал машину по залитым дождем улицам, прижимая телефон к уху плечом. В его взгляде, устремленном на дорогу, не было ни капли сочувствия к миру – только холодная, темная решимость и та пугающая, всепоглощающая нежность, которая больше напоминала фиксацию. Он знал, что впереди тяжелая ночь, что Итан будет биться в ознобе и лепетать бред под действием седативных, но сейчас, слушая этот беспомощный плач, Калеб чувствовал, как его мир снова обретает идеальный порядок. Хаос побежден, потому что хаос приполз к нему на коленях, прося защиты. Машина разрезала ночной туман Marble Arch подобно хищному левиафану, бесшумно скользящему сквозь мутные, отравленные воды Лондона. Шины, обутые в дорогую резину, с коротким, яростным визгом вгрызлись в мокрый асфальт, когда машина замерла у ярко-красного, почти кровавого пятна телефонной будки. Дверь распахнулась прежде, чем двигатель успел заглохнуть, выплевывая наружу тяжелый рокот мощного мотора. Калеб выскочил в ледяную изморозь, даже не потрудившись накинуть пальто. В одной лишь тонкой сорочке из египетского хлопка, которая мгновенно пропиталась влагой и облепила его широкие плечи, он выглядел пугающе неуместным в этом городском хаосе. Его лицо, застывшее подобно посмертной маске из белого мрамора, не выражало ничего, кроме ледяной концентрации. Он рванул дверь будки на себя с такой силой, что стекло жалобно звякнуло. Итан, всё еще судорожно сжимавший трубку онемевшими, посиневшими пальцами, вскрикнул. Он вжался в угол будки, пытаясь буквально срастись со стеклом, и выставил перед собой кофр с гитарой, словно это была не древесина и струны, а священный артефакт, способный остановить монстра. В его расширенных зрачках, поглотивших радужку, застыл первобытный, животный ужас; в этом состоянии тотального распада он не узнал мужа. — Это я. Итан, это я! — голос Калеба, низкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости на весь этот город и на собственную беспомощность, наконец пробил стену паники. Альфа практически выдернул его из тесного пространства таксофона. Итан был пугающе легким, почти невесомым, словно из его тела выкачали всю волю к сопротивлению. Видимо, уже приготовился умирать. Калеб подхватил его под поясницу, чувствуя, как омегу бьёт крупная, конвульсивная дрожь, и буквально затолкнул на заднее сиденье автомобиля. Хлопок двери отсек их от равнодушного Лондона, превращая салон в герметичную капсулу. Внутри воцарилась тишина, прерываемая лишь рваным, скулящим дыханием Итана. Калеб мгновенно, рывком, сорвал с него промокшую насквозь куртку, которая пахла уличным смогом и чужим безумием, и отбросил её на пол. Он накинул на вздрагивающие плечи омеги тяжелый кашемировый плед и сверху – свое собственное пальто, всё еще хранившее жар его тела. — Всё хорошо. Мы едем домой. Слышишь? Домой, — Калеб рванул машину с места, вдавливая педаль в пол. Но Итан не успокаивался. Его психика, вывернутая наизнанку встречей с прошлым, продолжала генерировать фантомы. На первом же светофоре, когда мимо окна скользнула неясная фигура прохожего в капюшоне, Итан взвизгнул – тонко, надрывно – и сполз на коврик, пытаясь спрятаться в узком пространстве между сиденьями. — Он там... Калеб, он всё еще там! Он смотрит на меня, он знает про меня всё! Он сказал, что я... — он зашелся в новом приступе рыданий, пряча лицо в ладонях. Его кошмар расцветал в замкнутом пространстве машины ядовитым, удушливым цветком. Калеб молча сжал руль так, что кожа на костяшках затрещала и побелела. Он выпустил успокаивающие феромоны – густой, тяжелый, почти осязаемый запах кедрового леса после грозы. Обычно этот аромат действовал на Итана как тяжелое снотворное, заземляя его, возвращая в реальность, где он – защищенная собственность альфы. Но сейчас механизмы защиты были сломаны. Итан шарахался от каждого блика уличного фонаря, от каждого ритмичного взмаха дворников. Глядя на это через зеркало заднего вида, Калеб почувствовал, как внутри него, под слоем искренней тревоги, начинает ворочаться нечто темное, постыдное и бесконечно сладкое. Видеть Итана таким – полностью разрушенным, размазанным по подошве реальности, нуждающимся в спасении как в единственном способе выжить – было для Калеба высшим сортом наркотика. Его сексуальная девиация, его болезненная тяга к проявлениям боли и тотальной уязвимости любимого человека, вспыхнула в нем жарким пожаром. Он ненавидел ту причину, по которой Итану было плохо, но он обожал саму эту беспомощность. Когда машина с визгом влетела во двор особняка и замерла у парадного входа, Калеб увидел в окнах холла любопытные лица персонала. Его ярость вспыхнула мгновенно, как облитый бензином факел. Ему не нужны были свидетели этой интимной катастрофы. — По комнатам! — его рык, усиленный акустикой огромного холла, когда он ворвался внутрь с Итаном на руках, заставил дворецкого и горничных буквально вжаться в стены. — Какого хуя вы тут столпились?! Отбой был два часа назад! Если я увижу хоть одну тень в коридоре – завтра же будете гнить на пособии по безработице. Итан в его руках вздрогнул, закрывая уши руками и мелко трясясь. Громкий, властный крик мужа, призванный очистить пространство для их уединения, стал для его истерзанного слуха еще одним ударом хлыста. — Чшш.. прости, маленький. Прости, — Калеб мгновенно сменил гнев на вкрадчивый, баюкающий шепот. Он стремительно поднимался по широкой мраморной лестнице, не чувствуя веса омеги. — Я ведь не на тебя кричу... Я просто хочу, чтобы нам никто не мешал. Щелчок тяжелого засова на дубовой двери спальни прозвучал как выстрел, ознаменовавший начало их личного обряда. Комната встретила их полумраком, запахом лаванды и дорогого табака. Калеб бережно опустил Итана на край огромной кровати, застеленной темным, прохладным шелком. Он опустился на колени у его ног, и его пальцы с пугающей, хирургической точностью начали освобождать Итана от остатков грязной одежды. Калеб достал антисептические салфетки и взял ладонь Итана в свою. Кожа на костяшках была содрана, в мелких ранках забилась уличная пыль. Каждое прикосновение вызывало у Итана новую волну дрожи. Не было смысла вести его в ванную или купальню сейчас, сперва нужно было снять приступ. Когда он обнажил бедро Итана – бледное, тронутое синевой от холода, беззащитное в своей наготе – дыхание Калеба стало тяжелым и хриплым. Он достал из прикроватной тумбочки заранее приготовленный кейс. Блеск иглы в тусклом свете ночника заставил Итана на мгновение выйти из оцепенения. — Калеб..? — прошептал он, глядя на то, как у мужа ходят желваки, а взгляд за стеклами очков становится остекленевшим, хищным. — Почему ты... так на меня смотришь? Тебе... тоже больно? Что это за звук? Почему ты так дышишь? Калеб замер. Его ладонь легла на теплую плоть бедра Итана, фиксируя ногу с силой, которая была уже на грани физической боли. Он чувствовал, как пульсирует кровь в его висках, как бешено колотится его собственное сердце. Вид Итана – сломленного, плачущего, ждущего укола как единственного избавления от внутреннего ада – вызывал у Калеба почти физический экстаз. Он видел слезы на щеках мужа, слышал его прерывистый лепет, и это возбуждало его сильнее любого прикосновения. — Не обращай внимания, кошка, — выдавил он сквозь плотно сжатые зубы, и его голос прозвучал надтреснуто, низко, пугающе. — Просто лежи смирно. Это... для твоего же блага. Не смотри на меня, Итан. Закрой глаза. Он резким, почти яростным движением вогнал иглу в мышцу. Итан вздрогнул, пальцы судорожно вцепились в плечи Калеба, впиваясь ногтями в дорогую ткань рубашки. Калеб не отвел взгляда; он жадно, с какой-то фанатичной одержимостью впитывал эту вспышку боли в глазах мужа, фиксируя каждое содрогание его тела. Он медленно давил на поршень, вводя препарат, чувствуя, как его собственное возбуждение достигает той точки, за которой начинается чистое безумие. Для него эта боль Итана была мостом, по которому он переходил в режим абсолютного владения этой душой. Когда шприц опустел, Калеб не сразу убрал руку. Он прижал большой палец к крошечному алому проколу, медленно, круговыми движениями растирая каплю крови по бледной коже бедра, словно совершая помазание. Его лицо было бледным, лоб покрылся мелкой испариной, а в глазах метались искры торжествующего, собственнического восторга. Лекарство начало действовать почти мгновенно, гася огни в голове Итана один за другим. Его судорожные вздохи становились всё глубже и реже. Гул в ушах, та скорбная песня, вкус оливок – всё начало тонуть в вязком, сером, милосердном тумане. — Спи... — прошептал Калеб, склоняясь к самому его лицу и вдыхая запах его слез. — Такая бедняжка. Итан окончательно провалился в тяжелую, бездонную тьму, где не было ни прошлого, ни страха. Калеб же остался сидеть в темноте, не сводя с него глаз, чувствуя, как постепенно утихает его собственная, темная буря, оставляя после себя лишь бесконечное чувство триумфа.