Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон, 2038. Башня Gnosys Industries.

Ну что ж, Эхо, поздравляю. Ты официально сменил пыльные фолианты на стерильные голограммы. И, признаться честно, в этом белом халате ты выглядишь чуть менее жалко, чем в том пиджаке с кофейными пятнами. Хотя, может, это просто свет в Gnosys так удачно падает. Добро пожаловать в чрево зверя. Мой дивный новый мир. Если ещё вчера в подвале особняка я чувствовал себя крысой, то сегодня, в этом храме из стекла и углеволокна, я – крыса в лакированных туфлях. Неплохо так. Сорен прислал за мной машину в такую рань, будто боялся, что я передумаю и вскрою себе вены томиком мемуаров его деда. Сам наследник престола выглядит сегодня... паршиво. Нет, внешне он всё тот же лощеный CEO из списка Forbes, но если присмотреться – парень на грани. Температура у него явно зашкаливала: от него пахло не только каленым железом с отголосками горького шоколада, но и каким-то лихорадочным потом. Зрачки расширены настолько, что радужка превратилась в узкий ободок. Он вел меня по холлам так, будто за ним гнались все демоны ада сразу. Агрессивный, дерганый, как перетянутая гитарная струна. — Шевелитесь, Мистер Норфолк. У меня нет времени ждать, пока вы рассмотрите каждый ебаный пиксель на стенах, — бросил он, даже не оборачиваясь. Мы проходили мимо опен-спейсов, где сотни клерков и аналитиков замирали при его появлении. Уважение? О да, оно здесь густое, как кисель. Обычные работники – эта стайка офисного планктона в черных костюмах – провожали Сорена взглядами, в которых уважение мешалось с таким густым страхом, что его можно было намазывать на хлеб. Они кланялись, вжимались в стены, лепетали «Доброе утро, мистер Хоукинс», но стоило нам пройти пару метров, как за нашими спинами начинался шепот. Мои уши, натренированные десятилетиями подслушивания в архивах, ловили эти ядовитые крошки:

«Видел его глаза? Опять неправильную дозу подавителя принял...»

«Ах, если бы его отец был жив... Калеб бы такого бардака не допустил. Тот знал, как держать весь этот балаган за горло».

«Да что там Калеб... Дед его, Кристиан, хоть и был жестким, но всё было по-человечески, по-мужски. А этот... какой-то выкидыш эпохи перемен».

Бедный Сорен. Он живет в тени титанов, и каждый его шаг сравнивают с поступью мертвецов. — Вперёд, — Сорен толкнул стеклянную дверь. Мое рабочее место. Терминал, за который можно купить небольшую страну, и вид на Лондон, с которого удобно плевать на головы прохожим, если бы долетело хоть что-то. — Столовая на десятом. Ешь, сколько влезет, всё равно выглядишь как жертва голодомора, — он полоснул меня взглядом. — Нам нужно, чтобы твои мозги работали, а не думали о том, как сэкономить на еде. Столовая действительно впечатляла. Если в подвале воняло смертью, то здесь пахло богами. Настоящий шведский стол: омары, стейки, фрукты, которые в последнее время стоят как почка. Я набил рот каким-то деликатесом, чувствуя себя абсолютно неуместно. Удивительно, но когда я ем на деньги Сорена прямо перед Сореном, почему-то начинаю осознавать какую-то неправильность этого действия. Затем был конференц-зал. Сорен стоял у окна, тяжело дыша. На его лбу выступили крупные капли пота. Огромные голографические панели, на которых уже мерцали данные по изучению энигм. Я видел там мелькающие структуры генома, и мой желудок сделал сальто – не от голода, а от осознания того, во что я вляпался. — Изучил, Норфолк? — довольно грубо бросил Сорен. Я кивнул, хотя мне больше хотелось вызвать ему скорую. Или экзорциста. Финалом экскурсии стал минус второй этаж. Святая святых. Лаборатория. Шлюз открылся с шипением, выпуская струю ледяного, стерильного воздуха. У входа нас ждала она. Селена Бладвуд. Бета-женщина с каштановыми волосами, собранными в такой тугой пучок, что, казалось, её глаза стали еще более стальными от натяжения кожи. Я знал её. Свойственница Рэйвена, сестра мужа Каспиана. В этой семье все переплетено так тесно, что даже в лаборатории ты натыкаешься на родственников. Габсбурги, ей-Богу. — Сорен, ты выглядишь ужасно. Тебе нужно в медицинский блок, — вместо приветствия отчеканила она. Ее взгляд скользнул по мне с брезгливым интересом, как по новому виду плесени. Потом голос опустился до заговорчиского шёпота — Это и есть твой «историк»? Который с Рэйвеном... был? — Он самый, Селена. Введи его в курс дела. И подготовь бокс для первой пробы, — Сорен едва держался на ногах, но голос всё еще резал металлом. После он холодно развернулся и ушёл к лифту. Селена посмотрела на меня, и я понял: в этом здании она – единственный человек, который действительно понимает, что происходит. — Пройдём, мистер Норфолк, — сказала она, разворачиваясь на каблуках. — Надеюсь, ваш желудок крепче, чем ваш внешний вид. Нам предстоит изучать то, что скоро заставит альф вроде вас рожать в муках. Я неловко хихикнул для разрядки атмосферы и поплелся за ней, чувствуя, как Башня Gnosys смыкается надо мной. Работа захватила меня на удивление быстро. Видимо, инстинкт историка – докапываться до первопричин – работает одинаково хорошо, идёт ли речь о падении Римской империи или о мутации вируса. Не уверен, что меня это обогатит, но... зато это точно не скучно. Я лихорадочно листал отчеты, сопоставляя даты первых зафиксированных аномалий. Селена стояла рядом, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдала за тем, как я выстраиваю логическую цепочку. — Вы были правы, мисс Бладвуд, — я вывел на центральный экран карту вспышек 2020-го. — Первые сбои в генетике новорожденных произошли именно в разгар второй волны. Те, кого мы сейчас называем Энигмами, — это дети, чьи родители перенесли тяжелую форму штамма Дельта или прошли через агрессивную терапию экспериментальными препаратами во время беременности. Селена медленно кивнула, и в ее глазах промелькнуло что-то похожее на скупое одобрение. — Это кошмар для общества, мистер Норфолк, — негромко сказала она. — Мы веками строили иерархию, где Альфа – вершина цепочки. Если сейчас выяснится, что любой из них может быть превращен в инкубатор просто потому, что какой-то восемнадцатилетний подросток-энигма прошёл мимо... начнется резня. Альфы не смирятся с ролью «слабого пола». Они скорее уничтожат мир, чем согласятся рожать. — Биологический кастовый переворот, — хмыкнул я, потирая глаза. — Представляю заголовки: «Твой узел больше тебе не принадлежит». По-настоящему опасно. Лично я уже готов бежать на какой-нибудь... остров. Мы проболтали еще минут двадцать, обмениваясь ядовитыми сплетнями о том, как верхушка Gnosys пытается сдержать эту плотину. И, черт возьми, Селена мне нравилась. Богатая, умная, решительная, симпатичная... и бета. Никаких гормональных бурь, только чистый интеллект. И она явно моложе меня, что только добавляло ей очков в моем личном рейтинге. Если бы не мой текущий статус почти-бомжа, я бы определенно попробовал за ней приударить. В какой-то момент Селена достала из сейфа небольшой кейс с ампулой, наполненной густой фиолетовой жидкостью. — Отнеси это мистеру Хоукинсу, — она протянула мне кейс, и ее лицо снова стало непроницаемо-холодным. — Ему действительно тяжело. Он – уникальное сочетание генов. В нем кипит кровь двух самых сильных, доминантных альфа-генотипов прошлого века, которые столкнулись в одном человеке. Казалось бы, должен быть титаном, способным двигать горы, но сейчас... сейчас у него гон. Они у него часто, вся жизнь зависит от дня цикла. И его собственная мощь его же и убивает. И эту компанию, впрочем, убивает тоже она. Медленно, но верно. — Заметил, — остро вставил я. — От него фонит так, будто я стою рядом с работающим ядерным реактором. Селена вздохнула, и в этом звуке прорезалась странная, почти сестринская жалость. — Это не весело, Эхо. Ему ни один из стандартных подавителей не подходит полноценно. Организм просто сжигает их за пару часов. Посиди с ним какое-то время после того, как он примет дозу. Ему нельзя оставаться одному в таком состоянии. Она сделала паузу и посмотрела мне прямо в глаза, понизив голос: — И... если подавитель не сработает и Сорен начнет терять контроль... Помоги ему получить сексуальные услуги. Он слишком горд, чтобы просить сам или покинуть офис в разгар рабочего дня, но если этот котел взорвется, он разнесет половину башни. Придумай что-нибудь... Я стоял с кейсом в руках, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Работа в Gnosys обещала быть... разноплановой. Поднимаясь в лифте в пентхаус Башни, я кожей ощущал, как меняется давление – и не атмосферное, а метафизическое. Кабинет Сорена. Место, где когда-то Калеб Хоукинс вершил судьбы мира с холодным изяществом хищника. Мои ботинки тонули в дорогом ворсе ковра, и мне казалось, что под ним всё еще слышны отзвуки шагов Калеба. Этот кабинет не принимал меня, он меня пережевывал. Я толкнул тяжелую дверь без стука – вежливые манеры сейчас были бы так же уместны, как смокинг на пожаре. Сорен был в агонии. Он полулежал в своем массивном кресле, закинув голову, и его тяжелое, прерывистое дыхание было единственным звуком в этой гробнице из стекла и дуба. Рубашка промокла настолько, что стала прозрачной, прилипнув к широким плечам. Зрачков не было – только два черных провала, в которых отражались мои испуганные глаза. — Причина входа? — прохрипел он, даже не глядя на меня. Я подошел ближе, стараясь игнорировать удушливую волну его феромонов. Запах шоколада стал настолько сладким, что у меня разболелись зубы. Я аккуратно извлек ампулу и шприц-пистолет. — Послушай, парень, — я заговорил с ним тем самым тоном, которым успокаивал пьяных студентов, собиравшихся прыгнуть с крыши общежития. — Селена сказала, что эта штука – не панацея. Она просто прикрутит фитиль, чтобы ты не взорвался прямо в кресле. Я прижал инъектор к его плечу. Щелчок. Сорен даже не вздрогнул. Его взгляд был прикован к пустоте. — Не помогает, — выдохнул он через минуту. — Сука... всё будто горит. Я чувствую каждый... сосуд. Эхо, если я сейчас выйду к людям, я кого-нибудь убью. Или... хуже. Или тебя. Я посмотрел на его пах и нервно сглотнул. Брюки были натянуты так, что швы трещали. Узел был настолько раздут, что Сорену было больно даже менять положение ног. Кошмарное наследство доминантных генов: природа требует разрядки с такой яростью, что личность просто стирается. — Так, слушай сюда, Хоукинс, — я присел на край его стола, нарушая все мыслимые протоколы. — Ты сейчас официально «улетаешь на закрытый симпозиум в Эдинбург». Срочный чартер, никакой связи, полная секретность. Я сейчас организую подтверждение через твою секретаршу – мол, исторический архив Хоукинсов требует личного присутствия CEO. А на самом деле мы спустимся в гараж через технический блок. У меня там есть старая колымага, на которую никто не посмотрит. И только уже в машине Сорен наконец смог сфокусировать на мне взгляд. В нем была такая беззащитность, смешанная с гордостью, что мне стало его почти жаль. — Куда ты меня везёшь, Норфолк? — прохрипел он, с трудом поднимаясь. — Black Daffodil, — ответил я, подхватывая его под руку. — Тебе нужно сбросить это давление, пока оно не расплавило тебе мозг.

***

Вестминстер встретил нас серым дождем, но внутри Black Daffodil царила вечная, дорогая полночь. Этот бордель в последнее время стал прибежищем для тех, кто может позволить себе не просто омегу, а концепцию. Внутренности поражали воображение. Никакого тебе красного бархата и пошлых ламп. Стены были облицованы полированным обсидианом, по которым стекали тонкие струи воды, поглощающие любые запахи. Свет приглушен, пол из темного стекла подсвечивался снизу мягким янтарным светом, создавая иллюзию прогулки по застывшему меду. Воздух был прохладным, с тонкой нотой мороза и ирисок. Это был храм плоти, где каждый шорох гасился акустическими панелями. Сорен вел себя на удивление достойно. Несмотря на то, что он едва переставлял ноги из-за боли в паху, он держал спину ровно. Никакого кринжа, никакой суеты. Он был в курсе всех процедур – видимо, статус гендиректора одной из крупнейших компаний, занимающейся вопросами АБО, подразумевал знание подобных «сервисных центров» города. К нам подошел администратор – бета с внешностью андрогинной модели. Или это омега... Парень? Я смущен, впервые не могу определить пол. Запахи в подобных заведениях химически глушат, наносят лишь по желанию клиента. Сорен даже не взглянул в меню услуг. — Мне нужна омега-женщина, — его голос был сухим и четким, хотя я видел, как он вцепился в стойку до белизны костяшек. — Брюнетка. Около тридцати. С татуировками или пирсингом. Типа альтушка. Я невольно дёрнулся. Брюнетка. Татуировки. Этот типаж был настолько очевиден, что мне стало не по себе. Сорен не просто искал разрядки – его подсознание, сорванное гоном, требовало образ того единственного омеги, который был иконой его детства. — И... — добавил он, прикрывая глаза. — Малиновый парфюм. Или что-то сладкое и свежее. Администратор понимающе кивнул. — Зал готов, сэр. Ваша спутница будет там через две минуты. Я проводил его до двери зала. Сорен остановился, тяжело дыша. Он выглядел как человек, идущий на операцию без наркоза. — Жди меня тут, Эхо, — бросил он, не оборачиваясь. — И если ты хоть кому-то... — Понял, Сорен. Если уж мы отбросили формальные обращения... Считай, что я просто вожу тебя по архивам, — ответил я, глядя, как закрывается массивная дверь. Я пошел к стойке, чувствуя, как у меня самого подрагивают руки. Опустился на высокий барный стул, обитый кожей, которая на ощупь напоминала человеческий эпителий – тёплая, податливая и пугающе дорогая. Бармен, чье лицо было настолько симметричным, что казалось продуктом генной инженерии, молча пододвинул мне чашку. Это был чай. Белый, пахнущий высокогорным туманом и чем-то неуловимо аптечным. Оглядывая этот обсидиановый склеп, я невольно почувствовал укол ностальгии по временам, в которых я даже не жил. Проклятие историка, говорю же. Знаете, я бы всё отдал, чтобы оказаться в борделе образца 2010-х. В те времена, когда секс еще не был «терапевтической процедурой по снятию гормонального давления». В старых архивах и запрещенных мемуарах описывали места, где соблазнение начиналось прямо с порога. Там не было этой стерильности, наоборот, был густой, липкий запах настоящей жизни: смесь дешёвых духов, дорогого алкоголя, сигаретного дыма и пота. Омеги не ждали тебя в стерильных залах, они вились вокруг, в ослепительном белье, выбирая тебя раньше, чем ты выбирал их. Гедонизм в чистом виде. Можно было заказать троих, можно было вызвать «доставку» прямо на дом, и никто не заполнял при этом медицинскую анкету на тридцать листов. Раньше бордель был пропитан сексом. Сейчас он пропитан эффективностью. Даже Сорен зашел сюда не за удовольствием, после сложного дня, чтобы перевести дух, а за тем, чтобы его биологический механизм не выдал системную ошибку. Мы превратили экстаз в техническое обслуживание. — Раньше здесь было веселее, не так ли? — произнес я вслух, обращаясь скорее к своему отражению в черном зеркале бара. — Веселее – понятие субъективное, сэр, — раздался тихий голос справа. Я вздрогнул. Рядом со мной сидела женщина. Она была одета в закрытое платье цвета переспелой сливы, а ее волосы были уложены в тяжелые волны, как у кинодив старого Голливуда. В ее позе была странная монументальность, которая никак не вязалась с текучестью этого места. Я сделал глоток чая – он оказался обжигающе горьким. — Я о том, что сейчас всё слишком... вылизано. Была охота, был азарт. А сейчас мы просто покупаем время в боксе с нужными параметрами влажности и освещения. Никакого рок-н-ролла, да? Женщина усмехнулась, и в уголках ее глаз собрались тонкие морщинки, которые она даже не пыталась скрыть – неслыханная дерзость для 2038 года, когда ботокс колют даже подросткам. Я сделал еще один глоток своего горького чая, чувствуя, как обсидиановые стены медленно сжимаются, превращая меня в экспонат исторического музея. — Раньше здесь было веселее, не так ли? — повторил я, но на этот раз скорее снова обращаясь к собственному отражению в черном зеркале бара. Игнорирование было унизительным. Женщина внезапно усмехнулась, и этот смех прозвучал как шорох сухого шелка. Она лениво потянулась, демонстрируя тонкие запястья. — Зай, я здесь буквально родилась... в восемьдесят восьмом, представляешь? Взрослая тётя уже, — она произнесла это так легко, будто речь шла о покупке сумочки. — Мамочка в две тысячи втором решила, что этот мир слишком скучный, и улетела в космос... ну, золотой укол, все дела. Понимаешь, да? Меня доращивали местные куколки, такие эстетичные, в кружевах и пудре... Ну и я, как только расцвела, сразу в глянцевый движ вписалась. Она замолчала, разглядывая пузырьки в своем бокале. — А в две тысячи десятом встретила своего папика, — продолжила она, обдав меня волной тяжелого, дурманящего парфюма. — Он меня под венец утащил... и, типа, в качестве свадебного подарка купил мне всю эту империю. Теперь я тут главная кошечка, руковожу девчонками... это же так... статусно, правда? Она вдруг подалась вперед, и ее зрачки, расширенные до предела, впились в мое лицо. — А этот альфа, которого ты привел... Сорен Хоукинс ведь? — она прищурилась. — Забавный малый. Весь такой из стали и логотипов. А ведь его мамочка тут была проституткой, знаешь же? Прямо в этих стенах, когда они еще пахли не чистотой и благовониями, дай Бог, а настоящим мужским потом. Я чуть не поперхнулся чаем. Мои исторические инстинкты взвились дыбом. — Я... да, читал об этом, — осторожно начал я, стараясь не выдать своего возбуждения. — Но официальная версия гласит, что это было насильственное похищение. В 2020-м, на волне #MeToo, Итан сам рассказывал об этом... что его удерживали против воли, что это была травма. После этого вас и... перепозиционировали? Женщина запрокинула голову и расхохоталась. Это был звонкий, почти безумный смех, который заставил пару клиентов в глубине зала обернуться. — Да разве ж это похищение? — выдавила она сквозь смех. — Видала я такие похищения, зай... Ну, не был он тут как жертва! В первый день ему тогдашний босс показал как надо, доходчиво так, через тело... так он и отлично усвоил. Потом сам на альф лез, словно у него течка вечная была. Глаза горят, ноги сами раздвигаются... Не ведут себя так жертвы насилия, понимаешь? Он наслаждался этим. Я нахмурился, чувствуя, как рушится выстроенный в моей голове образ. — Стойте, нет, это какой-то бред. Ему было всего пятнадцать, — возразил я. — В таком возрасте любое подобное удержание – это насилие по определению. Это буквально бордель. Она махнула рукой, унизанной кольцами, словно отгоняя назойливую муху. — В пятнадцать он созрел достаточно, чтобы быть одним из самых востребованных тут. У него был дар – он умел выворачивать альф наизнанку, — она снова стала серьезной, и в ее голосе прорезалась странная горечь. — И вот посмотри на результат. Gnosys Industries сейчас терпит стагнацию, все об этом шепчутся. В этом-то и дело, зай... Она кивнула в сторону двери, за которой скрылся Сорен. — Калеб Хоукинс, может, и был лучшим управленцем своего времени, настоящим вожаком, но гены шлюшки в Сорене явно не сказываются на нём в лучшую сторону. Он слишком... дерганый. Слишком много омежьего истеризма под этой горой мышц. Альфа-то он альфа, и член вроде даже покрупнее, чем у папаши, не знаю, я не видела, но нутро у него – мамино. Течное. Я замер, прижимая чашку к губам. Чай в баре стоил как подержанный автомобиль, но информация, которую эта женщина вываливала на меня с грацией самосвала, была бесценна. Мой азарт, дремавший под слоем страха перед Сореном, внезапно проснулся и впился когтями в мой мозг. — Погодите, — я поставил чашку, стараясь, чтобы мои пальцы не дрожали слишком явно. — Вы хотите сказать, что история о «спасении» Итана Хоукинса из лап торговцев людьми – это просто... красивый хайп в нужное время? Вы же понимаете, что за такие слова в Gnosys вас сотрут в порошок? Она лениво поправила бретельку платья, и я заметил на ее плече старую, выцветшую татуировку — стилизованную лилию. — Зай, это ведь не обвинение, а лишь моё мнение, — она обвела взглядом стерильный зал, — сейчас мне скучно. А когда мне скучно, я становлюсь болтливой. Я подался вперед, чувствуя, как адреналин вытесняет усталость. — Как он ушел отсюда? Если он не был жертвой, если он был «востребован», как вы говорите... Почему ушёл-то? Женщина прищурилась, и в ее глазах отразились янтарные огни пола. — Он был умнее всех нас вместе взятых. В одно время здесь появился один старик завсегдатай. Настоящий динозавр из Палаты Лордов. Денег – горы, влияния – еще больше, а в штанах – пустота и грусть. Он заказал Итана на дом. Особая услуга, понимаешь? Романтический ужин в загородном поместье, всё такое. С продолжением, понятное дело. Она сделала паузу, смакуя момент. — Они уехали на его Бентли. А через три часа полиция нашла машину в кювете под Оксфордом. Старик в лепешку, в крови – коктейль из коньяка и транквилизаторов. Официально – несчастный случай, пьяная езда. Вот только в рапорте, который потом таинственным образом исчез из архивов Скотланд-Ярда, было указано: пассажирское сиденье было пустым. Не могло быть такого, понимаешь? Я почувствовал, как по спине поползли мурашки. — Вы намекаете, что Итан... — Я не намекаю, зай. Я знаю. Итан выскочил из машины до удара. Или, что вероятнее, он сам нажал на газ, сидя у старика на коленях, а потом выпрыгнул. Он исчез на три года. Растворился в трущобах, помер в лесу или уехал из страны – никто не знал. Она допила свой коктейль и посмотрела на меня с пугающей ясностью. — А в 2008-м, когда его лицо появилось на каждом билборде Пикадилли под именем «Итан Хоукинс», мы тут все челюсти побросали. Он вернулся не как сбежавшая шлюшка, а как божество. И знаешь, что самое забавное? Наш тогдашний босс, который его «учил», внезапно получил анонимный перевод на такую сумму, что тут же закрыл дело. Итан купил свое прошлое. А потом, когда выгодно стало, вывалил в СМИ под соусом жертвы и похищения. — Но почему вы молчали? — прошептал я. — Вы могли заработать миллионы на таблоидах. — Зай, те, кто пытался говорить о нём плохо, имели привычку... исчезать, — она грустно улыбнулась. — Итан был не просто омегой, а настоящим стихийным бедствием. Все Хоукинсы на его стороне. В крайнем случае, затрави его кто в открытую, так у человека пропадёт доступ к товарам Gnosys Industries. Что значило «Прощай, нормальная жизнь. Привет, смерть в нищете с сотней детей». Но... мы гордились им искренне в то же время, понимаешь? Он был одним из нас, кто не просто выжил, а нагнул весь этот чертов мир альф. В этот момент массивная дверь зала открылась. Сорен вышел. Боже, надеюсь, он не слышал... Он выглядел иначе. Лихорадочный блеск в глазах сменился тяжелой усталостью. Рубашка была помята, волосы растрепаны, но это было лицо человека, который только что сбросил с плеч бетонную плиту. Он шел медленно, застегивая пуговицы на манжетах, и в его походке снова проступила высокомерная уверенность. — Мистер Норфолк, — позвал он. Его голос был севшим, но твердым. Снова формальности, так и не подружимся видимо... а жаль. — Мы уходим. Я быстро встал, стараясь не смотреть на женщину. Она лишь подмигнула мне на прощание и снова повернулась к зеркалу, растворяясь в обсидиановом блеске бара. Мы вышли на улицу. Дождь усилился. Сорен остановился у машины и долго смотрел на свои руки, будто видел на них что-то, чего не видел я. — Она пахла ванилью, — внезапно сказал он в пустоту. — Поэтому... так долго. Он обернулся ко мне. В свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из камня. — Спасибо, Норфолк. Ты сегодня... помог. Назови любую сумму сверх контракта, но имей совесть. Я посмотрел на него – на наследника империи, и внутри меня боролись два человека. Один хотел взять деньги и бежать. А второй, историк, уже начал выстраивать в голове новую главу. Главу о том, как золотой мальчик Сорен даже не подозревает, что его биологический код – это не только мощь Калеба, но и эта известная импульсивность и гиперсексуальность Итана. — Оставьте себе, мистер Хоукинс, — сказал я, открывая ему дверь. — Я лишь выполнил приказ. Сорен цокнул языком и сел в машину, и я увидел, как он снова надевает свою маску безразличия. Но я-то теперь знал: под этой маской скрывается бездна, и я только что заглянул в ее самое нутро. Так мне казалось на тот момент.