Биастофилия: Формула фатальной связи

Машина плавно скользила по мокрому асфальту Вестминстера, но вскоре неоновые вывески центра сменились более густой и мрачной зеленью предместий. Эхо прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь в руках. Его всё еще подташнивало – то ли от увиденного в борделе, то ли от невидимых спор страха, которые, казалось, проросли в салоне автомобиля. Дождь за окном превращал мир в размытое акварельное полотно. Эхо всматривался в очертания улиц, ожидая поворота к своей съемной квартире или хотя бы к башне Gnosys, но машина упрямо забирала в район Мэрилебон. — Мистер Хоукинс... Сорен, — Эхо обернулся к альфе. — Мы пропустили поворот. Куда мы едем? Это не... дорога к моему дому. Вообще нет. Сорен сидел неподвижно, его профиль в полумраке казался высеченным из обсидиана. Гон, притушенный химией и ласками наемной омеги, всё еще тлел в его крови, делая его голос низким и опасно вибрирующим. От него пахло уже не просто шоколадом, а чем-то звериным, что заставляло Эхо инстинктивно вжиматься в сиденье. Спасибо, что он не омега и не возбуждается от этого. — Домой, Норфолк, — коротко бросил Сорен, не поворачивая головы. — Домой? — сердце Эхо пропустило удар. — Но... мой дом в другой стороне. Я уже сказал. И я не думаю, что мне стоит... — Я тебе не таксист, — отрезал Сорен. — А я еду домой. Поешь и ты поедешь на такси. Считай это благодарностью. Эхо почувствовал, как внутри всё заледенело. Особняк Хоукинсов. Снова этот чертов склеп. Снова эти призраки, запахи ванили и невидимые глаза кариатид. Мысль о том, что ему придется снова переступить этот порог, вызвала у него почти физическую судорогу. Он не хотел туда. Каждая клетка его тела кричала о том, что это ловушка, что дом – это живой организм, который уже начал его переваривать. — Я не могу, Сорен. Пожалуйста. Отвези меня в отель, куда угодно... — зашептал Эхо, чувствуя, как паника подступает к горлу. — Там... слишком много всего. Я не хочу в этот дом. Сорен лишь сильнее сжал руль. — Поздно закрывать дверь конюшни, когда лошадь уже убежала, историк. Мы уже в черте владений. Машина свернула в кованые ворота. Гравий зашуршал под шинами, как будто тысячи мелких зубов вгрызались в резину. Особняк выплыл из тумана, огромный, черный, освещенный тусклыми фонарями, похожий на затаившееся чудовище. Когда мотор заглох, шелест мокрой травы и какие-то вопли соседей в темноте стали слишком громкими. Сорен вышел первым, Эхо поплелся за ним, чувствуя себя приговоренным к казни. Ступени крыльца казались бесконечными. Сорен толкнул массивную дверь, и в лицо им ударил свет холла – слишком яркий, слишком теплый, пахнущий воском и старой властью. Уютно, конечно, но до жути некомфортно. В центре холла, у подножия лестницы, стоял Рэйвен. Он выглядел бледным, в мягком домашнем кардигане, который делал его еще более хрупким. Его глаза, полные тревоги и надежды, были устремлены на брата. Он явно ждал Сорена – ждал новостей, ждал защиты, ждал подтверждения того, что кошмар закончился. — Сорен! Наконец-то... — начал было Рэйвен, делая шаг навстречу. — Я думал, ты... Боже, у тебя гон? Он осекся на полуслове. Его взгляд скользнул за плечо брата и наткнулся на Эхо. В ту же секунду выражение лица омеги изменилось. Неприятное удивление – это было слишком слабое слово. Чистый, незамутненный ужас, смешанный с острой брезгливостью. Губы Рэйвена дрогнули, он непроизвольно отшатнулся назад, прижимая руку к горлу, где под воротником скрывались серебристые таблетки концентрата, блокирующие связь. — Ты... — выдохнул Рэйвен, и его голос сорвался. — Что он здесь делает, Сорен? Почему ты притащил его сюда? Рэйвен смотрел на Эхо так, будто перед ним была куча склизкой грязи, которую случайно занесли в чистую гостиную. В этом взгляде не было ни капли прежней привязанности – только холодное отчуждение омеги, чей мир только что снова дал трещину. Эхо стоял на пороге, промокший, жалкий, с запахом борделя на одежде, и понимал: это не возвращение домой. Не его это дом. Это начало его личного ада в самом сердце империи Хоукинсов.

***

В воздухе столовой особняка висела такая плотная тишина, что звук разрезаемого ножом запеченного мяса казался пушечным выстрелом. Свет хрустальной люстры дробился в бокалах, отражая искаженные лица сидящих. Прошло уже полчаса. Тридцать минут кинематографичного, удушающего безмолвия. Рэйвен не ел. Он сидел идеально прямо, положив руки на колени, и неотрывно смотрел на Эхо. Его взгляд сверлил лоб своего альфы, словно пытаясь выжечь на нем клеймо позора. В этом взгляде застыло всё: осознание предательства, физическая тошнота от запаха чужих феромонов, исходящих от одежды Эхо, и ледяная стена, воздвигнутая серебристыми таблетками Селены. Он перекормлен его феромоном настолько, что хотелось блевать. Тишину разбавлял лишь мягкий, воркующий голос Мэри Хоукинс. Она, постаревшая, с лицом, застывшим в маске благородной безмятежности, суетилась вокруг стола, словно не замечая разлитого в воздухе яда. — Рэйвен, дорогой, ну что же ты? Угощайся, шеф-повар так старался, — Мэри положила кусочек нежной телятины на тарелку внука. — И твой... спутник. Эхо, верно? Какое необычное имя. Разве оно не женское? Твои родители случайно не из Бельгии? Почему ты раньше не знакомил нас с Кристианом со своим альфой? Это ведь так неделикатно. Семья должна знать, в чьи руки передано наше сокровище. На другом конце стола сидел Кристиан Хоукинс. Последствия инсульта превратили некогда могущественного патриарха в живое изваяние собственного заката. Его левая сторона лица была неподвижна, веко чуть приспущено, а рука безвольно лежала на подлокотнике кресла-каталки, обтянутая тонкой, как пергамент, кожей. Он не мог говорить много, но его правый глаз – живой, острый, сохранивший всю тяжесть наследия Хоукинсов – устало и мудро взирал на эту сцену. Он видел всё: и фальшь Эхо, и агонию Рэйвена, и напускную слепоту Мэри. В его взгляде читалось фаталистическое спокойствие человека, который уже пережил гибель своих сыновей и теперь просто ждал финала для всех остальных. В первую очередь для себя. — Такой статный молодой человек, — продолжала Мэри, подливая вино. — Наверное, очень заботливый. Рэйвен всегда был таким хрупким... Это стало последней каплей. Рэйвен вспыхнул. Сначала по его щеке скатилась одна-единственная слеза, а затем плечи затряслись в беззвучном, надрывном рыдании. Он не закрывал лицо руками, он продолжал смотреть на Эхо, и этот плач навзрыд без единого звука был страшнее любой истерики. — Заботливый? — голос Рэйвена прорезал тишину. — Ты никогда не была... проницательной, grand-mère. Он медленно встал, опираясь ладонями о скатерть. — Он обманывал меня каждую секунду нашего брака. Каждую. Секунду. Эхо, посмотри на меня! — выкрикнул он, и слезы брызнули из его глаз. — Ты никогда не поддерживал меня. Ты пользовался мной как удобной функцией. Секс-игрушка, когда тебе скучно. Бесплатная няня для твоих дочерей, пока ты «работал». Ты хоть раз спросил, как я себя чувствую, когда Элис и Эмили в очередной раз доводили меня до мигрени, потому что скучали по матери, о которой ты запрещал говорить? Ты вообще в курсе, что у меня мигрень? Эхо попытался что-то вставить, но Рэйвен перебил его, переходя на крик: — Ты лгал мне о терапии! Ты говорил, что пьешь таблетки от бесплодия, что хочешь нашего общего ребенка, а сам просто тянул из меня деньги на свои «архивы», которые никому не нужны! Мэри Хоукинс замерла с серебряным половником в руках, и на мгновение ее фарфоровое лицо треснуло, обнажая аристократический страх перед публичным скандалом. Она перевела взгляд с рыдающего внука на Эхо, чьё лицо пошло багровыми пятнами, и нервно поправила кружевной воротник. — Ой... я, пожалуй, оставлю вас одних... — пролепетала она, пятясь к дверям. — Кажется, я забыла распорядиться насчет десерта. Да, десерт... Кристиан, дорогой, ты... Она бросила беспомощный взгляд на мужа. Кристиан Хоукинс сидел неподвижно, как гранитный монумент в центре бушующего шторма. Правый глаз, пылающий ледяным, осознанным гневом, был прикован к Эхо. Мэри попыталась взяться за ручки кресла-каталки, но ее пальцы дрожали слишком сильно, а Кристиан внезапно прижал здоровую ладонь к подлокотнику, давая понять – он не двинется с места. Он будет смотреть до конца. — Кристиан? — Мэри всхлипнула. — Ну хорошо... Хорошо... Дверь за ней закрылась с мягким, зловещим щелчком. В столовой воцарился вакуум. Эхо медленно поднялся со стула, и звук отодвигаемого дерева прозвучал как скрежет ножа по стеклу. Он не выглядел как альфа, защищающий свою честь; он выглядел как загнанный в угол зверь, который пытается казаться больше, чем он есть на самом деле. Его феромоны, перемешанные с запахом чужой омеги из борделя, стали едкими, кислыми. — Ты позоришь меня, Рэйвен! — рявкнул Эхо, ударив кулаком по столу так, что хрусталь жалобно звякнул. — Прямо здесь, в доме твоих предков, перед лицом твоего деда! Ты вообще представляешь, что альфа чувствует, когда омега в присутствии посторонних заявляет, что он не справляется со своими обязанностями?! Это кастрация, Рэйвен! Ты выставляешь меня никчемным импотентом! Ты бы еще сказал, что трахаю я тебя плохо! Ах да... ты именно это и сказал! Рэйвен отшатнулся, его плечи судорожно вздрагивали. Он смотрел на Эхо сквозь пелену слез, и в его взгляде смешивались остатки любви с бездонным разочарованием. — Я не говорил этого, Эхо, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Я никогда не говорил, что ты... плох в этом. Я просто хотел, чтобы за этим стояло что-то еще. Хоть капля тепла. Я старался удержать наш брак как только мог! Я покупал тебе подарки, я организовывал эти проклятые ужины, терпел твои бесконечные отлучки... Я искренне надеялся, что ты любишь меня! А ты... пока я плакал в спальне от бесконечной мигрени, ты дрочил на свиней из энциклопедии! На чертовых породистых свиней, Эхо! — Да не дрочил я на свиней! — Эхо взревел, теряя остатки самообладания. Он обогнул стол, стремительно сокращая расстояние. — Ты бредишь! В самом деле бредишь! Ты наглотался этих чертовых таблеток и теперь у тебя галлюцинации! Мне просто... под руку попалась книга! Ты обвиняешь меня в извращениях, живя в доме, где стены пропитаны кровью?! Нормально тебе? Да ты такой же псих, как и все здесь! Эхо навис над Рэйвеном, его дыхание, пахнущее кислым вином и табаком, обжигало лицо омеги. Рэйвен сжался, его руки бессильно повисли вдоль тела. — И где твои обязанности, Рэйвен? — Эхо перешел на шипение, его глаза сузились до щелок. — Ты должен был быть моим зеркалом, моей опорой, моим вдохновением. Купил мне места в газетах? Да как ты смеешь?! Ты обесценил каждый мой труд, превратив его в подачку своего богатого семейства! Сделал меня содержанкой в штанах! Внезапно ярость Эхо достигла пика. Он резко вскинул руку, замахиваясь для тяжелой, сокрушительной пощечины. Рэйвен искренне, по-детски испугался. Он дернулся всем телом, втягивая голову в плечи и выставляя локти вперед, словно пытаясь закрыться от удара, который должен был раздробить его мир окончательно. Он зажмурился, ожидая боли, ожидая, что ладонь альфы наконец поставит точку в их истории. Но рука Эхо замерла в нескольких сантиметрах от лица Рэйвена. В гробовой тишине столовой раздался странный, сухой звук. Старик, всё это время сидевший неподвижно, вдруг подался вперед. Его единственная действующая рука вцепилась в край стола с такой силой, что костяшки побелели, а из горла вырвался низкий, сломанный голос. — Руку убери. Кристиан смотрел на Эхо своим единственным глазом с такой концентрированной ненавистью, что воздух, казалось, начал потрескивать. В этом взгляде было обещание: «Если ты тронешь его, ты не выйдешь из этой комнаты живым». Эхо медленно опустил руку. Его пальцы судорожно сжались в кулак. Он тяжело дышал, глядя на сжавшегося Рэйвена, который всё еще не открывал глаз, продолжая мелко дрожать. — Посмотри на себя, — выплюнул Эхо, пятясь назад к двери. — Жертва. Ты всегда хотел быть жертвой, Рэйвен. Это твоя истинная сущность – играть в слабость, имея за спиной армию и миллионы. Наслаждайся своим триумфом. Ты разрушил всё. Омега стоял, обхватив себя руками за плечи, словно пытался удержать осколки собственной личности, чтобы те окончательно не рассыпались по дорогому ковру. — Знаешь... — Рэйвен поднял голову, и его лицо, мокрое от слез и красное от пятен гнева, вдруг стало пугающе ясным. — Я ведь всё это время... каждую ночь, пока ты спал, отвернувшись к стене, я лежал и думал. Как мне жить? Как мне дышать, если ты уйдешь? Я строил свою вселенную вокруг твоих капризов, твоих мнимых успехов, твоих дочерей, которые никогда не назвали меня мамой... Он сделал шаг к Эхо, его руки, тонкие и холодные, внезапно вцепились в лацканы поношенного пиджака альфы. — Но сейчас я понял одну простую вещь, — Рэйвен всхлипнул, заглядывая ему прямо в глаза с отчаянной, почти безумной улыбкой. — Я всегда жил без тебя. Ты присутствовал в моей жизни как шум, как помеха, как паразит, сосущий мою энергию. Я уже мертв, так чего мне бояться? Эти слова, полные ледяного осознания, ударили по Эхо сильнее, чем любая пощечина. Его захлестнула волна первобытной, звериной злобы. Его собственность – его покорный, удобный Рэйвен – заявляет о своей независимости? С его меткой на шее? Пойдет на «Клеймо Атласа» или на смерть? — Без меня? — прошипел Эхо. Он резко, с пугающей силой схватил Рэйвена за плечи и развернул спиной к себе. Рывок был настолько грубым, что у омеги подкосились ноги. Эхо зарылся пальцами в его тёмные волосы, сгребая их в кулак и бесцеремонно закидывая вперед, обнажая бледный затылок. Там, под нежной кожей, пульсировала старая, едва заметная метка – свидетельство их связи, которую Рэйвен пытался заглушить таблеткам. Рэйвен забился в его руках, чувствуя, как от альфы исходит жар, обычно свойственный гону, смешанный с яростью. — Мама! Не надо...– Эхо склонился к его шее. Он уже чувствовал губами биение чужого пульса. Его клыки удлинились едва заметно, готовые войти в плоть, чтобы обновить клеймо, чтобы впустить свою слюну и показать омеге его место, превращая его в безвольную куклу. Он хотел этого подтверждения власти прямо сейчас, на глазах у умирающего патриарха. Кристиан Хоукинс в своем кресле издал нечеловеческий хрип. Его здоровый кулак молотил по подлокотнику, лицо перекосилось от запредельного напряжения. Для него эта сцена стала страшным дежавю. Однажды он не смог защитить своего сына омегу, и теперь, парализованный и беспомощный, он видел своими собственными глазами жестокость альфы в отношении его внука. Его мозг, изъеденный инсультом, не выдерживал – Кристиан начал заваливаться на бок, его дыхание стало прерывистым и свистящим, он буквально умирал от невозможности нажать на курок. Эхо уже раскрыл рот, готовясь к укусу, как вдруг... боковым зрением, там, где у массивного дубового буфета сгущались тени, он увидел его. Итан. Призрак не двигался. Он стоял, прислонившись к стене, одетый в те же шелка, в которых Эхо видел на архивных видео в интернете. Его лицо было бледным, почти прозрачным, но глаза... они горели насмешливым, ледяным огнем. Он смотрел, чуть прищурившись, прямо на Эхо, и его губы беззвучно сложились в слово: «Попробуй». Холод, исходивший от тени, был настолько материальным, что у Эхо заледенели десны. Это был запах могильной ванили и старой крови. Ему показалось, что если он сейчас укусит Рэйвена, то вместо сладкой крови омеги он почувствует вкус праха. Эхо в ужасе отпрянул, разжимая руки. Он попятился, едва не сбив стул, тяжело дыша и не сводя глаз с угла, где только что стоял мертвец. Там не было никого. Только пыль, танцующая в лучах люстры. Рэйвен, почувствовав свободу, упал на колени. Он не оборачивался. Он просто закрыл затылок руками, сжимаясь в комок. — Выживу как-нибудь... — его голос был тихим, лишенным всяких чувств, кроме бескрайней усталости. — Слышишь? Я выживу без тебя. Просто уйди. Уходи, умоляю тебя. Исчезни. Я верну твоих детей их матери. Уйди, не смей меня трогать! Он поднял голову и, увидев состояние деда – Кристиан уже почти сполз с кресла, его лицо было землистого цвета – закряхтел от нового приступа паники. — Бабушка! Сюда! Помогите! — закричал Рэйвен, ползя к креслу Кристиана. — Дедушке плохо! Сорен! Морана! Кто-нибудь! В столовую ворвалась Мэри, а за ней – Сорен, чьи шаги гремели по паркету как удары молота. Сорен мгновенно оценил ситуацию: хнычущий на полу Эхо, помирающий дед и бьющийся в истерике брат. Он выдохнул громко, протёр лицо ладонью. Сорен подошел к Эхо и, не говоря ни слова, схватил его за шкирку, как паршивого пса. — Домой. Ты вроде наелся. — Голос Сорена был лишен эмоций, но в нем чувствовалась такая мощь, что Эхо даже не посмел сопротивляться. Он встал чуть ровнее, толкнув Сорена плечом, снял пальто с вешалки и направился к выходу. Рэйвен прижал голову Кристиана к своей груди, шепча ему на ухо, что он в порядке и всё будет хорошо, пока Мэри суетилась с ампулами. Он даже не посмотрел вслед уходящему Эхо. Для него тот уже перестал существовать – осталось лишь пройти программу Сорена по удалению метки. Это трудно, это больно, но... пойти на это единственный вариант, чтобы выжить одному.