Биастофилия: Формула фатальной связи

Его койка была третьей от двери, в ряду из шести одинаковых железных каркасов с тонкими матрасами. Час назад здесь был ад. Женщину с соседней койки – миссис Кроуфорд, пухлую омегу с вечно испуганными глазами – увезли санитары после того, как она швырнула стулом в стену, чуть не задев другую их соседку. Просто кто-то слишком громко провёз каталку по коридору. Скрежет металла показался Итану чем-то, что действительно заслуживало называться триггером. То есть, один лишь этот звук даже здоровому человеку тоже показался бы неприятным, а больному... Она верещала, что её везут на операцию против её воли. Что-то про то, что она не хочет, чтобы её распиливали наживую. Её скрутили, сделали укол, и теперь она спала в изоляторе. Остальные пациенты, измотанные собственными кошмарами и вечерними препаратами, постепенно затихли. Кто-то всхлипывал во сне. Кто-то монотонно раскачивался, скрипя пружинами, как дети в домах малютки, что пытаются укачать сами себя. Медсестра сделала последний обход в половине первого, проверила, все ли на местах, и ушла в ординаторскую пить чай. Итан знал, что теперь у него в запасе есть около двух часов. Он лежал, уткнувшись лицом в тощую подушку, и старался не шевелиться. Его тело гудело от недостатка прикосновений. Феромон, который ему вводили с препаратами, был химическим и казался Итану мёртвым. Он поддерживал метку, предотвращал некроз, но не давал того тепла, которое Итан ощущал, когда муж просто клал руку ему на затылок. Ему казалось, что кожа стала тоньше, что каждое прикосновение больничной простыни ощущается как наждачная бумага. А ещё этот запах... Запах Калеба мерещился ему в каждом углу, но ускользал, как только он пытался сосредоточиться. Потому что концентрата вводили ровно столько, сколько надо. Большее количество заставило бы омегу возбудиться, что заставляло Итана надеяться на халатность медсестёр. Но они, как назло, ни разу не ошибались с дозировкой. Итан попытался думать о доме. О детях. О Делоре, которая, наверное, уже научилась заплетать косички без него. О близнецах, которые, скорее всего, снова дерутся из-за игрушек. О Сорене, который ещё слишком мал, чтобы понять, куда исчезла мама. Но мысли о доме причиняли слишком много боли. Будто злорадствуя, они напоминали о том, что как бы он ни старался стать хорошей мамой – сейчас детей он бросил. Поддался своей слабости и бросил. Чтобы пережить эту ночь, нужна была другая память, и Итан точно спланировал её ещё пару дней назад, но в палате вечно кого-то приступом накрывало. Одна из дверей на волю, в его личный кинозал удовольствия, смешанного с болью и бесконечным обожанием. Он прикрыл глаза и позволил себе открыть её. Калеб сидит в своём любимом кресле у огня. Он уже курит сигару, которую Итан принёс ему вместе с виски пару минут назад. В его глазах предвкушающий блеск, а Итан стоит перед ним в белом белье, белых носочках и белой футболке. Никаких украшений, никакого макияжа. Волосы чистые, расчёсанные. — Ну что, котёнок, — голос Калеба был тягучим, как расплавленный шоколад. Он поманил его пальцем поближе. — Расскажи мне, что натворил? — Дал Делоре попробовать вино... — аккуратный шаг вперёд. — Дал моей четырехлетней дочери вино. — Калеб сам сделал глоток виски, и Итан услышал, как лёд звякнул о стекло. — Ты понимаешь, что она теперь будет просить его каждый раз, когда увидит бокал? — Она сказала, что это гадость. Ей не понравилось... честно. Я-я думал, это смешно... — Смешно. Знаешь, что ещё смешно? У меня уже год как руки чешутся выпороть тебя хорошенько, а ты всё не давал повода. У тебя переносица смешно морщится, когда ты пытаешься не заплакать. Нагибайся. Он помнит, как его щека коснулась прохладной кожи дивана. Как ладонь Калеба легла на его поясницу. — Не ёрзай, — приказал он и нанёс первый шлепок. Пока по боксерам, поэтому звук получился глухим, а ощущение размытым. Полчаса разогревочной порки. Калеб курил, стряхивая пепел в тяжёлую хрустальную пепельницу, и молчал, лишь изредка меняя темп. Но ему это тогда быстро наскучило... как и Итан вспомнил это лишь для восстановления полной картины. — Стягивай. Итан тогда, не вставая с его колен, дрожащими пальцами подцепил резинку боксеров и медленно, очень медленно стянул их до колен. Воздух кабинета коснулся разгорячённой, пылающей кожи. Бледные ягодицы, уже розовые от разогрева, остались беззащитными и уязвимыми. Рука Калеба наконец поднялась и опустилась с настоящей силой. Шлепок был звонким и сочным, оставляющим после себя вспыхнувшую алым полосу. Итан ахнул и инстинктивно дёрнул рукой, пытаясь прикрыться. Калеб перехватил его запястье, завёл руку за спину и прижал к пояснице. — Ого! Ну-ка, — его голос стал ниже. — что я говорил по поводу прикрывания руками? – Что будешь просто шлепать по рукам, – выдохнул Итан. Он шмыгнул носом прежде, чем продолжить. – так что нет смысла... Калеб шлёпнул его по ягодицам снова, на этот раз резче, заставляя Итана вскрикнуть от неожиданности. — Я говорил, что если ты, глупое создание, будешь мешать своему хозяину пороть тебя как следует, закрывая свой нахальный зад руками, то хозяин, не думая, станет пороть тебя вдвое сильнее. Прямо по рукам до тех пор, пока ты эти несчастные культяпки не уберёшь с пути. Повтори. — Если я, глупое создание... — начал Итан, но следующий удар оборвал его. — С выражением, котёнок. Вдох-выдох, вперёд, — лёгкий шлепок как напутствие. Итан всхлипнул, но собрался с духом и начал снова, старательно выговаривая каждое слово так, как требовал Калеб. Он сбивался, когда каждый очередной шлепок обжигал его, но продолжал пытаться – потому что Калеб велел. Вспомнил, как ещё пару раз пытался прикрыть ягодицы рукой. Не от непослушания, а просто потому что тело само дёрнулось. Это длилось четыре часа, так что хотя бы парочка нарушений правил была неизбежна. Но в одно из таких нарушений Калеб вдруг резко перехватил его запястье, заломил за спину и отшлёпал прямо по пальцам, по костяшкам, приговаривая: «Ручки. Я. Ведь. Предупреждал». Не больно было, а скорее страшно – такой хваткой он мог и сломать случайно. Итан заскулил тогда, но не стал вырываться. Вспомнил, как Калеб заставлял его повторять фразу снова и снова, пока слова не стали гладкими, как речная галька, и послушными, как молитва. Вспомнил, как к концу порки он уже не мог сдерживать слёз, и они текли по его щекам, капая на дорогую обивку кресла. Итан вжался лицом в больничную подушку, пропитанную чужими запахами. Голодные слова вырвались едва слышным, влажным шёпотом: — Если я, глупое создание, буду мешать... мешать моему хозяину... пороть меня как следует... Бёдра чуть качнулись, прижимаясь пахом к жёсткому матрасу. Сорочка задралась ещё выше, обнажая поясницу. Его член был уже твёрдым – он упирался в простыню, и каждое микроскопическое движение вызывало волну дрожи. Итан закусил губу, чтобы не застонать. Попытался даже повторить это ощущение: ущипнул себя за ягодицу, сильно, до жжения, оставляя следы ногтей на бледной коже. Боль вспыхнула и утихла, не оставив ни болезненного жжения, ни удовлетворения. Тогда он потянулся пальцами дальше – между разгоряченных ягодиц. Пальцы скользнули в естественную смазку, которой, несмотря на стыд и обстановку, было много. Он ввёл два пальца, не сдерживая тихого, сдавленного всхлипа, уткнувшегося в подушку. — ...если закрою руками попу... — прошептал он, почти беззвучно, — ...то хозяин станет пороть меня... вдвое сильнее... Его бёдра двигались быстрее, вжимаясь в матрас, а пальцы внутри сгибались, задевая простату. Он хмурился от невыносимого желания. Вдруг представил, как Калеб за волосы тянет его, заставляя вскинуть лицо наверх. И Калеб смотрит на него сверху вниз, а ладонь его свободной руки тяжело ложится на покрасневшую кожу, поглаживая, успокаивая. — Я всегда хотел выпороть тебя так, — шептал он за Калеба, едва шевеля губами; слова тонули в ткани подушки, — Уже год как руки чешутся. Чтобы ты знал своё место. Чтобы ты чувствовал. Прямо до слёз чтобы... Он зажал нос и рот подушкой, чтобы заглушить стон, когда оргазм наконец накрыл его. Долгий и тягучий, он заставил даже его пальцы внутри замереть словно в ступоре. Сперма выплеснулась пульсациями на простыню и на его собственный живот под сорочкой. Он дышал часто, поверхностно, уткнувшись лицом в мокрую от слюны и, кажется, слёз ткань. Тело обмякло, а больничная сорочка прилипла к спине. В палате всё так же гудел аппарат для гидратации, и бабуля Роза всхлипывала во сне, пристёгнутая к кровати. Итан лежал неподвижно, чувствуя, как остывает сперма между его животом и койкой. Стыд ещё не накатил – он придёт позже, вместе с утренним обходом и холодными пальцами медсестры, меняющей постель. Он чуть приподнялся и медленно перевел глаза на палату, убеждаясь, что все соседки точно спят. Как же так? Он ведь вёл себя так хорошо и готовился к выписке. Плевать, главное – сейчас он в экстазе. И наверное, это наоборот посчитают признаком ментального выздоравливения.

***

В особняке в то же время было тихо. Итан всегда создавал шум в этом мавзолее для живых. Внезапные сборы всех малышей в гостиной ради демонстрации нового маникюра под крошечные аплодисменты, шипение сигарет, которые он тушил мимо пепельницы, в конце концов музыка. Итан вечно занимался разминкой. Ежедневно, почти все свободное время. Это не музыка даже, а чистая механика: гаммы, арпеджио, пассажи на скорость и координацию. Или же он без конца выдрачивал свои проблемные фрагменты до идеала так, что Калеб в свои выходные был готов поклясться, что ещё немного и он сойдет с ума, от одной короткой мелодии, которая бесконечно повторяется на протяжении нескольких часов. Теперь же казалось, что даже стрелки на настенных часах замерли. А если не замерли, то какого чёрта они совершенно не издают звуков? Лишь по ночам, в полнолуние, в зимнем саду начинает петь ветер в стеклянных панелях. Но Калеб теперь всем своим существом осознал, насколько же ему этого недостаточно. Он лежал на спине, на их кровати, под балдахином, который когда-то купил специально для Итана. Одна нога согнута в колене, вторая вытянута. Дым от сигареты поднимался к тёмному бархату балдахина ровной, почти гипнотической струйкой, подсвеченной лампой. Вторая рука лежала на животе, пальцы едва касались резинки домашних штанов. Спешить было некуда. Ночь только начиналась, и он знал, что не уснёт. Без Итана он вообще спал плохо – не из-за отсутствия феромонов, ведь химический заменитель исправно делал своё дело, поддерживая метку, а просто потому что правая сторона кровати была холодной. Он повернул голову и уткнулся носом в подушку Итана. Прачка меняла наволочки дважды в неделю, но Джейн, кажется, получила от какой-то из служанок инструкцию приказать ей не трогать эту конкретную подушку. Или же прачка просто боялась расстроить хозяина дома. Калеб вдохнул глубже, и мышцы его живота непроизвольно сократились. Он прикрыл глаза. Воспоминание пришло само – одно из тех, что он хранил в личном архиве не на жёстком диске, а в собственной памяти. Сентябрь 2010-го. Итан на тридцать седьмой неделе, с животом, который, казалось, уже не мог стать больше, но становился. Близнецы Каспиан и Офелия были теми булочками в духовке. Врачи говорили: «Стойте на ножках, ходите, двигайтесь, стимулируйте». А Итан вместо этого гнездился. Он стал нелюдимым, раздражительным, отказывался выходить из спальни. Все попытки поговорить натыкались на тихое, но упрямое «не хочу». С кровати поднимался он лишь для того, чтобы стащить вещи Калеба из гардероба. Старые свитера, шарфы, даже одну из его подушек из кабинета, пахнущую табаком и сандалом. Строил из этого всего кокон и зарывался в него, как зверь в нору. Когда Калеб попытался вытащить его на прогулку, Итан посмотрел на него с таким искренним ужасом, что альфа отступил. Тогда Калеб купил им эту кровать. С балдахином из плотного блэкаут-бархата, который можно было задёрнуть со всех сторон и создать внутри маленькую, тёмную, тёплую пещеру, так необходимые этому скоплению инстинктов, которое когда-то было его омегой. Итан, увидев её, с трудом сдержался, чтобы не заплакать от облегчения. Забрался внутрь, закутался в одеяла и впервые за несколько дней уснул спокойно. А потом, через пару дней, сам позвал Калеба внутрь ещё до наступления ночи. Калеб помнил это в деталях. Как осторожно раздвинул шторы балдахина и увидел Итана. В одной только старой футболке Калеба, которая хоть и была огромной, на беременный живот она еле натянулась. Помнил, как Итан посмотрел на него снизу вверх, в этом взгляде не было ни капли привычной дерзости или кокетства. Только доверие и тихая просьба выполнить одну из рекомендаций врачей. Калеб затянулся сигаретой, выпустил дым в темноту. Одна рука всё ещё лежала на животе, но пальцы уже лениво поглаживали резинку домашних штанов. — Помоги мне, — прошептал Итан тогда. — Я пытался сам, но у меня ничего не выходит. Я как черепаха, которую перевернули на спину. Сейчас Калеб затушил сигарету в пепельнице на прикроватной тумбе. Он медленно стянул домашние штаны до середины бёдер и обхватил член у основания. Медленно скользнул рукой снизу вверх, размазывая выступившую смазку. А тогда он забрался к нему, раздвинул шторы балдахина и устроился за спиной. Итан был горячим и влажным от пота. Калеб прижался к нему, чувствуя, как огромный живот упирается ему в предплечье. Одна рука скользнула под футболку, ладонь легла на грудь, пальцы нащупали чувствительный, набухший сосок. Пирсинг пришлось снять. Итан дёрнулся от первого же прикосновения. — Тише, котёнок... Чшш... – Калеб мягко сжал сосок между большим и указательным пальцами, чуть выкрутил. Итан всхлипнул и выгнулся в его руках. Калеб целовал его в затылок, в шею, в плечо. Шептал всякую нежность, которую никогда бы не произнёс при свете дня. «Красивый мой... Умница... Такой мягкий внутри, такой тёплый... Ты всё делаешь правильно, ты всё выдержишь...» В настоящем его рука двигалась быстрее. Он вспомнил, как Итан заскулил, когда свободная рука скользнула между его ягодиц. Смазки было столько, что пальцы вошли почти без сопротивления – беременность сделала его тело готовым. Было так мягко и тепло. — Сейчас, кошечка... Я медленно. Скажи, если что-то пойдёт не так. Итан лишь замотал головой, вцепившись пальцами в простыню. — Пожалуйста, я не могу больше. Там так сильно пульсирует, что я могу заплакать... Калеб вошел плавно, даже медленно. Он почти засмеялся, но сдержал себя. Просто казалось будто это не он вошёл, а это дырочка засосала его внутрь голодно. Он чуть шлёпнул его игриво, будто пытаясь этот голод усмирить, но без искренней строгости. Пальцы Итана вцепились в его руку, а по щекам потекли те самые слёзы, о которых он предупреждал. — Так хорошо? Ты чувствуешь, как глубоко? Чувствуешь? — Калеб качнул бёдрами. — Всё для тебя, всё ради тебя... Скоро уже... скоро родишь мне двоих, а я буду лелеять тебя, как раритет... Никто не тронет, никто не посмеет... Калеб тогда вколачивался в него с такой силой, что кровать скрипела. Он часто отвлекался на мысли о том, что едва ли купленную мебель ломать не хотелось. Рука на груди сжалась сильнее, почти до боли, и Итан ахнул протяжно. Член омеги, зажатый между животом и матрасом, был твёрдым, как камень, и он тёрся им о простыню при каждом толчке. — Я сейчас... Дорогой, я сейчас почти... всё... Не останавливайся, почти... Ах, пожалуйста... Ещё, ещё чуть-чуть... Я так близко... Калеб задрал бёдра Итана выше, чтобы тот не терелся о матрас. Его не обижало, что Итан ищет дополнительной стимуляции, никогда, но сейчас ему было важно, чтобы Итан кончил без рук и матраса. Чтобы внутри всё напряглось так, что роды бы наконец начались. Калеб наклонился к его уху, не замедляя темпа. — Сожмись... напряги мышцы. Один... два... три... четыре... пять... Отпускай, расслабь попу. Глубоко вдохни. И снова... Слушайся, котёнок. В настоящем Калеб чуть сжал пальцы у основания и замер. Он вспомнил, как Итан старался. — Не трогай себя, — сказал он тогда, убрав его руку с живота, где она уже тянулась вниз. — Ты кончишь без этого. Он скулил... Боже, как жалобно он скулил. Калеб до сих пор не понимал, как у него получается издавать такие звуки. Наверное, дело было в том, что лёгкие поджимались снизу огромным животом. — Я не могу... Совсем чуть-чуть... Калеб шлёпнул его по бедру – не сильно, просто чтобы обозначить: нет. Он чувствовал, как его внутренние мышцы послушно напрягаются вокруг его члена. Раз, два, три, четыре, пять. Потом мягко, достаточно для глубоко толчка. Глубокий вдох. И снова. Калеб провёл большим пальцем по головке, собирая смазку, он задышал чаще. Тогда, на тридцать девятой неделе, Итан так отчаянно хотел угодить, так старался выполнить каждую команду, что сейчас у Калеба щемило где-то под рёбрами. Он тогда думал о том, что это, скорее всего, сработает. Переживал, что для близнецов срок уже слишком большой, а они всё не хотят вылезать. Но надеялся, что через несколько часов начнутся схватки. После такого – точно должны. Что надо будет не кормить его завтраком, а промыть кишечник до того, как внутренний сфинктер пережмёт проход. Собрать сумку, приказать еще раз перестирать вещи для новорожденных. Вызвать Феликса и успеть приехать в роддом до отхода вод. — Хороший мальчик, — сказал он тогда, и голос дрогнул. — Ещё раз. Вот умница... Ты близко, я чувствую... Итан снова сжался, и на этот раз Калеб почувствовал, как его собственный контроль начинает ослабевать. Итан извивался под ним, пытался инстинктивно потереться членом о матрас, и каждый раз Калеб ловил его за бедро, приподнимал и шлёпал легонько. — Нельзя. Итан затихал тогда на секунду, а потом снова начал сжиматься – уже без напоминания, сам. Калеб видел, как напрягаются мышцы его спины, как хмурятся брови от концентрации. Он был прекрасен в своём упрямстве. Сейчас, в пустой спальне, Калеб вдруг подумал: а каково это было? Разве стоило это такой драмы? Он задвигал рукой быстрее, чувствуя, как приближается разрядка. И внезапно – просто из любопытства – убрал руку. Член дёрнулся в воздухе. Жалобно, беспомощно и совершенно беззащитно. Он пульсировал, качнулся в сторону, а потом ещё раз – сам по себе, без всякой стимуляции. На мгновение Калеб ощутил эту пустоту, которую чувствовал Итан, когда ему запрещали прикоснуться к себе. Острая, почти болезненная потребность в завершении, которую нельзя удовлетворить. Он усмехнулся в темноту. Негромко, но искренне. Вот оно как. Теперь он понимал, каково это, когда разрядка рядом, когда тело уже на грани, а тебе говорят «нет». Сладкая пытка. Без боли, но с унизительным, жалобным ощущением, когда твой собственный член дёргается в пустоте, как выброшенная на берег рыба. Он снова обхватил себя рукой, но теперь медленнее. Он вспоминал, как Итан тогда наконец кончил. Для омеги это, вероятно, куда проще. Его тело тогда сжалось в отчаянном спазме. Вспоминал, как он замер, дрожа, а потом обмяк, уткнувшись лицом в подушку. Калеб тогда гладил его по спине и шептал что-то успокаивающее про хорошую стимуляцию и малышей. Уже не сдерживаясь, Калеб кончил в собственную ладонь, чувствуя, как сперма стекает по пальцам. Он решил не идти в душ, без феромонов омеги, словно и сил не было.

***

Ужин в «Эштон Парк» никогда не был гастрономическим событием. В половине шестого пациентов отделения общего режима, куда Итана перевели около недели назад в связи с более стабильным состоянием, строили в коридоре и вели в столовую – небольшой зал с казёнными бежевыми стенами и раздаточной, где пахло варёной капустой и хлоркой. Кормили сносно, Итан не жаловался. Сегодня давали макароны с запечённой фасолью в томатном соусе. Соус был водянистым, макароны разваренными, а фасоль – пересушенной по краям, как будто её забыли в духовке лишние полчаса. Итан ковырял её вилкой, разделяя на отдельные бобы и выкладывая их по краю тарелки. За соседним столом фигура миссис Кроуфорд монотонно размешивала сахар в чае. Она больше не кричала, вообще молчала с того случая. Просто помешивала чай, помешивала, помешивала, помешивала и помешивала, глядя в одну точку перед собой. Итан старался на неё не смотреть. — Хоукинс. За мной. Внезапная санитарка выросла за его спиной бесшумно. Итан дёрнулся, вилка звякнула о край тарелки. Он поднял голову не быстро и не медленно, стараясь сакцентировать на том, что он нормальный, что больше не болен и держать его тут не надо. Санитарка была не из тех, что делали обход по утрам – эту он видел редко. Кажется, из другого крыла. Кажется, ее звали Мардж. — Куда? — спросил он. — Ужин ведь. Что-то... — Живо. Он отложил вилку, поднялся, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Мардж развернулась и зашагала по коридору, не оглядываясь, и он пошёл за ней. Мимо поста медсестёр и дверей процедурных. Пол был холодным даже через больничные носки. Они свернули в коридор, где он раньше никогда не был. Большие, почти от пола до потолка окна, выходящие в тихий внутренний дворик. Вечернее небо было серым, каким-то осенним, хотя до осени ещё далеко. Итан скользнул взглядом по стеклу, по палисаднику с парой жидких кустов, по гравийной дорожке, ведущей к шлагбауму... и замер. Итан моргнул. Он точно видел – видел, но отказывался верить. Так не могло быть, не могли разрешить. Он вдруг побежал. Просто в один момент он всё ещё стоял посреди коридора, а в следующий – уже врезался ладонями в холодное стекло. Стекло было толстым, а за ним, с той стороны, была металлическая решётка – частая, с мелкими ромбовидными ячейками. — Мама! Мамочка! — голос Делоры был приглушён стеклом, но он услышал. Итан попытался открыть окно, руки не могли никак уцепиться за ручку. Но, наконец, рама поддалась, но решётка осталась. Он мог видеть, слышать, но не мог прикоснуться по-настоящему. — Мама, — Делора говорила быстро, захлёбываясь словами, — доктор на входе сказал, что внутрь нельзя, н-но тут можно, а потому что... у тебя карантин? Сиппи-ти, как доктор сказал. Или как-то по-другому, с буквами там... Это больно? Ты умрёшь? Итан замер, уставившись в лицо дочери и не веря в присходящее. Но тут он заметил, что внизу тоже пальцы просовывались сквозь решётку, но на костяшках застревают. — Итан? Как ты? Итан открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но не смог. В горле стоял ком, а он смотрел на эти пальцы, которые не могли до него дотянуться. Он слышал, что голос Калеба. Точно Калеба и он дрожит. Его сердце защемило. — Нет, малышка, конечно нет. Это у меня... голова. Голова болит. Но меня уже обещали выписать домой! Меньше одной недели уже осталось... — Итан просунул свои пальцы сквозь прутья и коснулся руки дочери, чувствуя её тёплые маленькие пальцы, сжимающие его с неожиданной силой. Он говорил это Делоре, но смотрел на пальцы Калеба, которые так и не могли коснуться стекла. Вдруг он почувствовал стыд. Необъяснимый, иррациональный, горячий стыд, который поднялся откуда-то из живота и залил щёки. За то, что он не мог сказать правду сейчас и за то, что его пальцы дрожали. — Я уже пару дней совсем не принимаю лекарств, — сказал он быстро, почти сбивчиво. — У меня получается. У меня правда получается, я не вру. И кормят тут вкусно. Правда вкусно. И... я пью много воды. И я... я скоро домой, слышишь? Я расскажу тебе всё дома. Всё расскажу. Я очень... Он не договорил. Он сжимал пальцы Калеба так сильно, как только мог. Холод металла врезался в костяшки. Ему казалось, что если он отпустит, то упадёт. Делора что-то ещё говорила – про то, как проходит учёба, как Каспиан научился бегать по лестницам, что Сорен смеётся, когда она строит ему рожицы. Она уже не плакала, успокоилась довольно быстро, потому что мама рядом и пообещал скоро вернуться домой, а это значило, что всё хорошо и осталось лишь перетерпеть тоску. Итан слушал и кивал, не отпуская пальцев. Ему нечего было добавить. — Я люблю тебя, мам, — сказала Делора, а потом вдруг добавила очень серьёзно. — И папа тоже любит, он просто не говорит. — Говорю, просто тебе рано такое слышать. — раздалось снизу как-то по-детски обиженно. Калеб качнулся на ступенях, игриво пугая Делору, будто собирался скинуть её с плеч. Она завизжала, а потом начала болтать ножками. Итан коснулся губами пальцев Делоры. Он случайно задел носом решётку. Та захихикала, но руку не убрала. — Фу, мама, там грязно! Сложно было при ребенке, просто через окно, честно ответить на вопрос о самочувствии. Лучший вариант звучал бы примерно так: «Сейчас уже неплохо. Но я вспомнил, как нашёл изуродованный труп моей мамы. Папа изнасиловал меня, а потом истязал полгода, пока мой организм пытался выжить. Мне было четыре года. Пока что я не знаю, как жить с этим, но я придумаю что-нибудь».