Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон, сентябрь 2012 года. Частная психиатрическая клиника «Эштон Парк».

В два часа ночи окна горели аквариумным сине-зелёным светом – таким густым, что даже снег на газонах и гравий подъездной аллеи казались подсвеченными изнутри, словно сама земля заразилась этим холодным сиянием. Здание, приземистое и длинное, походило на океанский лайнер, севший на мель в промёрзшем вересковом поле Суррея. У служебного входа, в круге света, отбрасываемом одиноким фонарём, стояли двое санитаров. Пар от их дыхания смешивался с дымом сигарет, поднимаясь к тёмному, беззвёздному небу. — Ночь сегодня... — произнёс первый, стряхивая пепел в жестянку из-под леденцов. Голос у него был низкий, с хрипотцой. Явно сорвал его после продолжительных разговоров на повышенных тонах. — Беспокойная, — согласился второй, пониже и покрепче. Он кивнул на ряд освещённых окон второго этажа, где за решётками угадывалось смутное движение. — Острое особенно. Час назад девчонку из Бедлама привезли. — Это та, что палец? — первый санитар прищурился, втягивая дым. — Ага. Большой, на левой руке. Начисто, под корень. Говорит, не помнит как. Первый хмыкнул, покачал головой и выпустил дым через нос. — Булимия? Или дисфория какая-нибудь? Помнишь, у нас был пацан, который пытался себе ноги отпилить, потому что «чувствовал, что должен был родиться без них»? — Не-не, — второй затушил сигарету о подошву ботинка и сунул окурок в карман. — Сказали, просто психотический эпизод на фоне ИРЛ. Сейчас там хирург с ней мается. Думает, реально ли вообще это обратно пришить. А эта орёт, что он виноват. Первый санитар вдруг коротко, сухо рассмеялся, и его смех прозвучал почти неприлично громко в этой тишине. — Пришьют, — сказал он. — У них там микрохирург – золотые руки. А нерв всё равно не восстановится. Будет у неё теперь мёртвый палец болтаться. Как напоминание. Второй тоже хмыкнул, пряча улыбку в воротник форменной куртки. Самому стыдно, что они к людям как к интересным случаям относятся. Вот только сделать ничего он с этим стыдом не может. Всё лучше, чем пытаться им в голову лезть. Так и сам с ума спрыгнешь. — Ладно, — первый санитар бросил жестянку в урну и потянулся, хрустнув позвонками. — Пошли. Скоро обход. Они развернулись и, не прощаясь, нырнули обратно в сине-зелёное сияние дверного проёма. Дверь закрылась с мягким, всасывающим шипением, отсекая ночь, холод и тишину.

***

Клиника «Æthelred»

Отделение омегологии и репродуктивного здоровья

Лицензия № ОМ-2012-UK-4472

АМБУЛАТОРНАЯ МЕДИЦИНСКАЯ КАРТА

Форма № 025/ОМ-у

Номер карты: Æ-1223-H

Дата осмотра: 5 сентября 2012 года Врач: Дж. Бладвуд, д-р мед. наук, PhD, консультирующий омеголог

***

1. ДЕМОГРАФИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ПАЦИЕНТА • Имя: Итан Дарсель Хоукинс (урожд. Бершауэр) • Дата рождения: 1 февраля 1990 года Возраст: 22 года • Пол: ♂ω • Феромонный профиль: Ваниль, карамель, корица (базовый); выраженный молочно-сладкий оттенок в период лактации • Метка: Присутствует, зарегистрирована 20 апреля 2007 года, партнёр – Калеб Л. Хоукинс, альфа (♂α). Индекс совместимости VNO-R CompMatch™: 83%. Связь стабильная, признаков некротизации нет. • Семейное положение: Зарегистрированный брак с 20 апреля 2007 года • Образование: Магистр-исполнитель в области струнных инструментов и композиторства (двойной диплон: MMus Distinction) • Образ жизни: Курит (со слов: 10-15 сигарет в день, индекс пачка/лет – 18), алкоголь эпизодически. Эпизоды злоупотребления психоактивными веществами в анамнезе (в стойкой ремиссии с 2010 года, подтверждено клиникой «Salvation»).

***

2. ОМЕГОЛОГИЧЕСКИЙ И АКУШЕРСКИЙ АНАМНЕЗ • Менархе: в возрасте 11 лет (2001 г.), цикл установился к 13 годам. • Длительность цикла: 56 дней. • Продолжительность течки: 7 дней; при фармакологическом контроле – 4 дня. • Паритет: 3 родов, включающие: Две одноплодные беременности. Одну многоплодную беременность дизиготной двойней. • Общее число живых детей на момент осмотра: 4. Данный паритет считается низким для омеги данного возраста и физиологического потенциала. Акушерская нагрузка на ткани тазового дна сопоставима или ниже с таковой у первородящей бета-женщины.

***

Потомство (в хронологическом порядке): 1. Делора Нура Хоукинс, ♀α – 11 сентября 2007 г. • Срок: доношенная (37 недель). • Родоразрешение: самопроизвольные ректальные роды. • Особенности: Беременность протекала с угрозой прерывания в первом триместре на фоне сильного стресса и нестабильного гормонального фона. У новорожденной диагностирован неонатальный абстинентный синдром лёгкой степени, обусловленный внутриутробной экспозицией к опиатам. Медикаментозная коррекция проведена успешно, ребёнок здоров. 2. Каспиан Бьорн Хоукинс, ♂ω и Офелия Агата Хоукинс, ♀β – 2 сентября 2010 г. • Срок: 37 недель. • Родоразрешение: самопроизвольные ректальные роды в головном предлежании. Особенности многоплодной беременности: Беременность дизиготной двойней. Протекала относительно благоприятно. В третьем триместре отмечалась умеренная железодефицитная анемия, корректированная диетой и пероральными препаратами железа. Роды без осложнений. Послеродовой период протекал гладко. 3. Сорен Габриэль Хоукинс, ♂α – 28 октября 2011 г. • Срок: 35 недель. • Родоразрешение: самопроизвольные преждевременные ректальные роды. Плод крупный для данного срока гестации (макросомия). • Особенности: Беременность протекала на фоне хронического стресса и обострения симптомов КПТСР. Роды преждевременные, стремительные. Ввиду макросомии плода (вес при рождении 4720 г) и высокого риска разрывов промежности выполнена эпизиотомия (разрез от ануса по направлению к мошонке). Послеродовой период без осложнений, заживление per primam. Ребёнок здоров. • Омегологический анамнез: Без особенностей. Инфекций, передающихся половым путём, не выявлено. • Контрацепция: В настоящее время – оральные контрацептивы (низкодозированные, комбинированные).

***

3. СОПУТСТВУЮЩИЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ • Комплексное посттравматическое стрессовое расстройство (КПТСР) (предположено в 2010 г., клиника «Salvation», подтверждено д-ром К. Эшес, PhD). Хроническое течение с эпизодическими обострениями. • Диссоциативная амнезия на события раннего детства. • Железодефицитная анемия лёгкой степени (гемоглобин 100 г/л, ферритин 8 нг/мл). • Аллергические реакции: Тяжёлая непереносимость анестетиков по типу анафилактоидной реакции. Аллергия на пенициллин (крапивница). • Хирургические вмешательства: Многократные коррекции пирсинга; отопластика; реконструктивная операция на левом предплечье в детстве (предположительно, металлоостеосинтез).

***

4. ДАННЫЕ ФИЗИКАЛЬНОГО ОСМОТРА • Общий вид: Удовлетворительного питания, астенического телосложения. Кожные покровы бледные, чистые. Видимые слизистые бледно-розовые. Лимфоузлы не увеличены. Периферических отёков нет. Омегологический осмотр: Проведён в присутствии ассистента, с согласия пациента. • Наружные половые органы: Мужской фенотип. Пенис без особенностей. Длина в спокойном состоянии 14 см, эрегированная длина 17 см. Яички в мошонке, безболезненные, эластичной консистенции. Промежность без видимых рубцов. Тонус анального сфинктера сохранён. Пальцевое ректальное исследование: • Тонус анального сфинктера в норме. • Слизистая прямой кишки при пальпации без особенностей. • Маточный проход: Расположен типично (на 5-6 см от анального края, по направлению к лобку). Вход свободен, стриктур нет. Ткани эластичные. При стимуляции отмечается физиологическая лубрикация нормальной консистенции и объёма. • Шейка матки: Пальпируется бимануально, плотно-эластичная, цилиндрической формы. Наружный зев щелевидный. Длина шейки по УЗИ: 3.2 см (норма). • Матка: Anteflexio, нормальных размеров, подвижная, безболезненная. Контуры ровные. • Придатки: Не пальпируются, безболезненные. • Предстательная железа: Пальпируется через переднюю стенку прямой кишки, однородная, эластичная, безболезненная. Размеры в норме. • Молочные железы: Не развиты, соответствуют мужскому фенотипу. Соски и ареолы пигментированы, имеются следы от проколов. При пальпации выделений и уплотнений нет.

***

5. ДАННЫЕ ИНСТРУМЕНТАЛЬНЫХ И ЛАБОРАТОРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ 5.1. Трансректальное УЗИ органов малого таза (ТРУЗИ): • Матка: 58х42х46 мм (норма для омеги с низким паритетом). Полость пустая. Эндометрий 5 мм, однородный. Миометрий без особенностей. • Маточный проход: Визуализируется на всём протяжении, стенки не утолщены, стеноза нет. • Шейка матки: Без кист и деформаций. • Яичники: Визуализируются с обеих сторон. Правый 26х18 мм, левый 24х16 мм. Фолликулярный аппарат выражен умеренно. Жёлтого тела нет. • Дугласово пространство: Свободной жидкости нет. • Предстательная железа: 28х32х25 мм, объём ~22 см³, структура однородная, кальцинатов нет. 5.2. Трансабдоминальное УЗИ органов малого таза: Подтверждает данные ТРУЗИ. Мочевой пузырь без особенностей. 5.3. Гибкая ректосигмоидоскопия: • Слизистая прямой кишки розовая, сосудистый рисунок чёткий. • В области анатомической развилки (переход к маточному проходу) визуализируется физиологический сфинктер О'Берна-Пирогова-Мутье. Спазма нет. • При попытке продвижения в сигмовидную кишку отмечается повышенная ригидность стенок, визуализируются множественные линейные белесоватые рубцы, суживающие просвет на 30-40%. Слизистая в этой зоне истончена, с участками атрофии. Контактная кровоточивость незначительная. Данная картина соответствует последствиям тяжёлой механической травмы в детстве (см. заключение). • Заключение эндоскописта: Рубцовая деформация сигмовидной кишки неясной этиологии. Рекомендовано наблюдение. Биопсия не показана ввиду риска перфорации. 5.4. Лабораторные данные: • ОАК: Hb 108 г/л, эритроциты 3.8х10¹²/л, MCV 78 фл, MCH 24 пг (микроцитарная анемия). Лейкоциты 5.2х10⁹/л, тромбоциты 240х10⁹/л. • Ферритин: 12 нг/мл (железодефицит). • Гормональный профиль (3-й день цикла): ФСГ 6.2 МЕ/л, ЛГ 4.8 МЕ/л, эстрадиол 180 пмоль/л, прогестерон 1.2 нмоль/л, пролактин 210 мМЕ/л. Показатели в пределах референсных значений для лютеиновой фазы омег. • Скрининг на ИППП: Отрицательный.

***

6. ЗАКЛЮЧЕНИЕ И ОЦЕНКА СОСТОЯНИЯ Пациент Итан Дарсель Хоукинс, 22 года, омега, паритет 3 (включая одни роды двойней). Данный паритет является низким относительно физиологических норм для омег. 1. Соматический статус: Удовлетворительный. Репродуктивная система функционирует в пределах возрастной и паритетной нормы. Признаков органической патологии матки, маточного прохода или придатков не выявлено. Фертильность сохранена. 2. Акушерский анамнез: Осложнён преждевременными родами крупным плодом (2011) с эпизиотомией. Риск повторных преждевременных родов и макросомии плода при последующих беременностях оценивается как умеренный. 3. Выявленные проблемы: • Железодефицитная анемия лёгкой степени. Требуется медикаментозная коррекция. • Рубцовая деформация сигмовидной кишки. Не влияет на репродуктивную функцию, но требует осторожности при глубоком проникновении и в родах (мониторинг сигмо-ректального блока). • Хроническое КПТСР в стадии частичной ремиссии. Обострения, спровоцированные специфическими триггерами, требуют психотерапевтического вмешательства.

***

7. РЕКОМЕНДАЦИИ 1. Репродуктивное здоровье: • Ежегодное наблюдение омеголога (УЗИ малого таза, цитология маточного прохода). • При планировании следующей беременности: прегравидарная подготовка, нормализация уровня гемоглобина (пероральные препараты железа), консультация психиатра. 2. Общее здоровье: • Пероральный приём препаратов железа (железа сульфат 200 мг в сутки) в течение 3 месяцев. Контроль ферритина. • Диета, богатая белком и железом. 3. Ментальное здоровье: • Настоятельно рекомендовано: продолжение психотерапии, направленной на проработку травматических воспоминаний (КПТСР). • Рассмотреть возможность курса витаминов группы B (B1, B6, B12) и инъекций магния сульфата (20 сеансов) в качестве поддерживающей терапии для стабилизации вегетативной нервной системы. 4. Образ жизни: • Рекомендовано снижение количества выкуриваемых сигарет, в идеале – полный отказ от курения. • Умеренная физическая активность (плавание, йога) для укрепления мышц тазового дна.

***

Прогноз: Благоприятный. При соблюдении рекомендаций риск осложнений при последующих беременностях минимален. Фертильность сохранена.

***

Дата следующего осмотра: 9 августа 2013 года

Врач: _____ / Дж. Бладвуд, д-р мед. наук, PhD

Печать клиники «Æthelred»

***

Кара обычно курила в форточку, когда пациентов не было, и хоть сейчас форточка закрыта, но дым въелся в её кардиган, в шторы, в корешки книг на полке. Итан стоял посреди комнаты, босиком на холодном линолеуме, и смотрел на неё, не моргая. Сорочка цвета слоновой кости висела на нём мешком. Завязки на спине были стянуты кое-как, узел сполз набок, открывая острый выступ лопатки и край чёрной татуировки, уходящей под ткань. Он переминался с ноги на ногу. Кара сидела за столом, держа перед собой медкарту. Страницы были помяты, уголки засалены – он впихнул ей её в руки час назад и с тех пор стоял, ожидая. — Ну и чего ты, крошка? — она перевернула страницу драматично медленно. — Я уже перечитала. — Перечитайте ещё раз, доктор. — его голос был тихим и вежливым. Он не смотрел на неё, глаза блуждали по стенам, по потолку, по запертой двери. Зрачки были расширены, несмотря на яркий свет лампы над столом. — Я уже выучила её наизусть, — сказала Кара, закрывая карту. Звук картонной обложки, ударившейся о стопку бумаг, прозвучал слишком громко. Итан хихикнул коротко, прикусил нижнюю губу. По подбородку снова побежала тонкая струйка крови – старая корочка треснула. Он не вытер её, не заметил. — У меня жопа голая, да? — так же вежливо, как и просьба перечитать карту. Даже с мягкой, совершенно не к месту улыбкой. — Так надо. Молчание затянулось. Гудит лампа над столом, где-то в коридоре шаги санитара затихают вдали, а в ушах Кары стучит пульс. Хочется спать невыносимо, голова раскалывается. А Итан снова начал изучать стены. Его взгляд скользил по трещине в штукатурке, по пятну от протечки в углу, по календарю трёхлетней давности, который Кара забыла снять. Она видела, как его зрачки то расширяются, то сужаются, словно он фокусировался на чём-то, чего она не видела. Необходимо было прервать тишину. — Ты помнишь, как попал сюда? Его лицо дёрнулось, словно от удара током. Он медленно, очень медленно повернул голову к ней. Движение было неестественным, как у куклы, которую дёрнули за нитку. — Тебя госпитализировали с концерта, — продолжала Кара, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты стал биться головой о стену. Почему? В кабинете не было зеркала – Кара убрала его год назад, потому что оно было сродни орудию пытки для людей с нарушениями образа себя. Но на стене висела застеклённая репродукция – какой-то безвкусный пейзаж с водяной мельницей, который достался ей вместе с кабинетом. Стекло было старым, но в нём, если приглядеться, можно было увидеть смутное отражение. Итан замер, глядя как раз в это стекло. Кара заметила, как его спина выпрямилась, а пальцы ног вжались в линолеум, побелели в костяшках. Как его плечи поднялись к ушам, а голова чуть наклонилась вбок, как у птицы, которая пытается разглядеть эмоцию человека перед ней. Смотрел на разбитые губы. На нос, где одна ноздря уже запеклась чёрным. Видимо, кровь текла. На ссадины на левой щеке – три параллельные полосы, словно он провёл по лицу нечеловеческими ногтями. На лоб, где кожа была содрана, обнажая влажное, розовое мясо. Он поднял правую руку, и медленно, рывками, словно преодолевая сопротивление воды, поднёс ладонь к стеклу. Пальцы коснулись холодной поверхности, оставляя влажный от холодного пота след. Отражение сделало то же самое. Он ударил ладонью по стеклу. Раз. Другой. Третий. Стекло задрожало, но выдержало. Кара вскочила, опрокинув стул. Её рука метнулась к кнопке вызова санитаров, но она замерла, не в силах оторвать взгляд. — А вы перечитайте. Начало половой жизни. Где у меня этот пункт? Почему меня никто не спрашивал об этом на приёмах? — Не знаю. Вероятно, проблемы с бюрократией. — В четыре года. — В четыре года, — повторила Кара глухо, без интонации. Она положила карту на стол, медленно, словно боялась спугнуть зверя. — Итан, крошечка, посмотри на меня. Он не обернулся – не услышал или не захотел подчиняться. Его ладонь всё ещё была прижата к стеклу, пальцы растопырены, побелевшие на кончиках от напряжения, а грудь вздымалась часто и поверхностно. Кара слышала, как воздух со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы. Она сделала шаг в сторону, медленно, держа руки на виду, как подходят к раненому животному. — Ты уверен? Боже мой... — сказала она тихо. — Я тебя вижу, вся я тут. И ты тут. Слышишь? Он вздрогнул, когда её голос оказался ближе. Зрачки метнулись к ней, потом снова к отражению, потом к двери, к потолку, к трещине в штукатурке. Он не мог остановить этот бег глаз, словно его сознание металось по комнате, ища выход. — Там... — его голос сорвался, стал выше, тоньше. — Там, на концерте... Он просто... он просто упал. Охрана побежала, а мы играли, мы не сразу поняли, а потом музыка остановилась, и стало так тихо... так тихо, вы не представляете, как тихо стало, когда шесть тысяч человек замолчали разом... Он говорил быстро, захлёбываясь, слова наскакивали друг на друга, как вагоны сошедшего с рельс поезда. Кара видела, как его грудная клетка ходит ходуном, как на шее вздуваются жилы от усилия вытолкнуть из себя этот поток. — А потом меня кто-то толкнул, или я сам пошёл, не знаю, я не помню, но оказался рядом, и я посмотрел... я посмотрел на него, доктор, а у него глаза были... они были... Он задохнулся, а пальцы соскользнули со стекла с противным, влажным скрипом. Он начал оседать на пол, цепляясь за воздух, будто терял сознание, но без обморока. Кара подхватила его под мышки, не давая рухнуть. Итан был лёгким, почти невесомым, кости да кожа под мешковатой сорочкой. Она опустилась вместе с ним на холодный линолеум, прижала его голову к своей груди, чувствуя, как его лоб, влажный и горячий, упирается в её ключицу. — Чшш... Не думай об этом. — зашептала она, и её голос изменился, стал мягче, выше, с певучими интонациями, которыми говорят с самыми маленькими. — Всё, всё, уже всё. Ты у меня в кабинете, в безопасности. Никто тебя здесь не тронет, никто не обидит. Тебе нужно просто сказать слова и всё. У слов нет смысла, не наделяй их смыслом сейчас. Он вцепился в её кардиган, скручивая шерсть в кулаках, и зарыдал. Не так, как плачут взрослые обычно, сдерживаясь и глотая слёзы. Он плакал, как ребёнок: навзрыд, с всхлипами, с мокрым хлюпаньем носом, с открытым ртом в невозможности отдышаться. Его плечи тряслись, спина ходила ходуном, и Кара чувствовала, как его сердце колотится о её рёбра – быстро-быстро. Слишком большое для его грудной клетки. — Как оливки, — выдохнул он между всхлипами, и слово вырвалось с каким-то булькающим звуком. — У него глаза были такие... Заплывшие и маслянистые. Такие... зелёные, а внутри чёрное... и они смотрели прямо на меня, а он уже умер, он уже совсем умер, а они всё равно смотрели... — Оливки, — повторила Кара, и её ладонь легла на его затылок, пальцы зарылись в спутанные, сальные волосы. Она начала медленно, ритмично поглаживать его по голове, по спине, укачивая, как младенца. — Это просто... Крошечка, тебе просто тебе так показалось на мгновение. Зеленый цвет, овальная форма, гладкая текстура, размер... Ты вовсе не их боишься, так? Ты видел смерть. Он закивал, не переставая плакать, уткнувшись лицом в её грудь. Его пальцы разжались, отпустив кардиган, и теперь просто лежали, беспомощные, на её коленях. — Холодно, — прошептал он. — Мне холодно. И голова болит. И нос не дышит. И губа щиплет. — Бедненький мой, — Кара продолжала гладить его, чуть раскачиваясь из стороны в сторону. — Бедняжка, столько всего на тебя свалилось. И голова болит, и носик болит, и губа болит. Хочешь вылечить это всё, да? Он снова закивал, и его судорожные всхлипы постепенно затихли, растворяясь в жалобном, скулящем дыхании. Тело Итана обмякло в её руках, из напряженных плеч ушла былая жесткость, и он навалился на неё всем своим весом. Слепо и доверчиво. Но это не было тем осознанным доверием, когда твердо знаешь, что тебя непременно удержат. Скорее, ему стало совершенно всё равно: соскользнет он на пол или нет. Какая разница, что случится с этим телом? И в глубине этой пустоты ворочалась горькая, детская обида. Ему отчаянно, до боли хотелось, чтобы его тело было самым обычным. Таким, как у всех остальных нормальных людей. Хрупким, требующим трепетной заботы, где даже пустяковая простуда или синяк воспринимается как маленькая катастрофа. Но следом за этой жаждой тепла неизменно накатывал удушливый стыд за саму дерзость подобных мыслей. Он ведь не принадлежал к числу тех нормальных людей, чья жизнь имеет безусловную ценность. Он искренне верил, что не заслужил нежности и не имеет на неё ни малейшего права. Но если всё было так правильно и справедливо, отчего же на душе становилось так бесконечно и беспросветно тоскливо? — Мы сейчас сделаем так, — заворковала Кара, её голос стал совсем тихим, колыбельным. — Сейчас придёт дяденька... Хороший такой, добрый. Он поставит тебе капельницу. Она будет капать водичкой, тёпленькой, с витаминками. Чтобы голова перестала болеть и чтобы носик задышал. Чтобы ты уснул немножечко, да? — Не хочу спать, — пробормотал он, но без протеста, скорее по инерции. «Водичка с витаминами» – панацея, в которую так хотелось верить, но которая отдавала фальшью. Она могла сколько угодно ворковать и окутывать его искусственной нежностью, но правду не скроешь: он мешал ей. В глухой тишине двух часов ночи ей полагалось видеть сны, а не тратить силы на бредни безумца. А Итан был уверен, что в капельнице будет сильное успокоительное или нейролептик – всё что угодно, лишь бы поскорее погрузить его в забытье и дать ей выдохнуть. Горькое осознание собственной невыносимости и стыд за причиненные неудобства обожгли горло, и на ресницах снова заблестели слезы. — Уверен? Кошмаров не будет, я обещаю, — Кара поцеловала его в макушку, в спутанные, пахнущие больницей волосы. — Я буду здесь и никуда не уйду. Я буду сидеть рядышком и держать тебя за ручку. И прогоню всех, кто захочет тебя обидеть. Всех прогоню. Ты только поспи немножко, наберёшься сил, а потом мы с тобой поговорим тихонечко, спокойненько... Про всё, что ты видел, и про всё, что болит. Хорошо? Он всхлипнул в последний раз и затих. Его дыхание выровнялось, стало глубже, хотя слёзы всё ещё текли по щекам, собираясь в уголках губ и капая на её кардиган. Он поднял на неё глаза – красные, с лопнувшими сосудами на белках, но уже не безумные. Произнеся ключевые элементы своей травмы вслух, он больше не чувствовал, будто они сжигают его голову заживо. — Вы не уйдёте? — его голос был голосом не двадцатидвухлетней матери четверых, а маленького мальчика, который боится темноты. — Не уйду, — твёрдо сказала Кара. Она высвободила руку и протянула ему мизинец. — Пока ты будешь спать, я буду его держать. И если я захочу уйти, ты сразу почувствуешь и проснёшься. Договорились? Он посмотрел на её мизинец, на коротко подстриженный ноготь, на тонкую полоску заусенца у основания. Потом медленно, очень осторожно обхватил его своей ладонью. Его пальцы были холодными и липкими. — Мгм... Кара свободной рукой дотянулась до кнопки вызова на столе и нажала её, не глядя. Где-то в коридоре зажужжал зуммер. Она продолжала сидеть на полу, привалившись спиной к ножке стола, держа Итана в объятиях и чувствуя, как его хватка на её мизинце то слабеет, то снова сжимается – словно он проверяет, здесь ли она ещё. — Вот так, — шептала она, глядя в потолок, где по углам собирались тени от лампы. — Всё пройдёт, всё заживёт. Всё заживёт. Не было ещё такого, чтобы у меня не получалось вылечить кого-то.

5 дней спустя, 10:15 утра.

На подоконнике, там, где раньше висела застеклённая репродукция с водяной мельницей, теперь стояло маленькое настольное зеркало в деревянной оправе. Кара поставила его туда нарочно. Итан сидел в кресле, поджав под себя одну ногу. Он выглядел иначе, чем пять дней назад, кроме одежды. След от корочки на нижней губе почти зажил, превратившись в тонкую розовую полоску, которую он то и дело трогал одной из частей языка, проверяя. Ссадины на щеке затянулись. Белки глаз всё ещё были розоватыми от лопнувших капилляров, но зрачки больше не метались по комнате в поисках угрозы. Он был здесь почти целиком. Кара сидела напротив, держа на коленях закрытую медкарту. Она не открывала её с начала сеанса. — Ты выглядишь так, будто немного выспался, — сказала она вместо приветствия. — Немного, — согласился Итан. Его голос звучал глуховато, но ровно. — Вашими молитвами, мэм. И кветиапином. — Нравится? — Кара чуть наклонила голову, разглядывая его поверх очков. — Я отменила седативные. Ты знаешь об этом? — Да, вы говорили об этом. Угроза рецидива наркомании. А кветиапином давить только приступы. — Да. Я видела, как ты ждал каждого вечернего укола. И не как лекарства, а как награды или разрешения. А это опасная грань, ты должен это осознавать и контролировать себя. Итан ничего не ответил, только кивнул почти незаметно и ответ взгляд в сторону. — Классические нейролептики и антидепрессанты мы тоже отменили, — продолжила Кара. — Но не потому что они тебе не нужны, а потому что ты готовишься к беременности. Помнишь про это? — Я помню. Кара помолчала, потом положила ладонь на обложку медкарты. — Ты спрашивал, почему твой диагноз официально появился только в этом году и то, у омеголога. До 2012 года здесь стояло «ПТСР». А теперь комплексное. Это новый диагноз, многие врачи до сих пор не решаются его ставить, потому что не уверены в характере флешбеков. В твоём случае присутствуют визуальные флешбэки, как и при ПТСР. Но они возникают из-за того, что в момент травмы мозг не смог правильно переварить информацию. Событие не ушло в архив памяти, а осталось живым. — Она посмотрела на него прямо. — Это не клеймо. Это помощник в пути, по которому мы теперь идём. Итан медленно перевёл взгляд на закрытую карту, потом снова на Кару. А она продолжила медленно объяснять. — Вместо полноценного «Я», у тебя сформировалось «Травмированное Я». Это глубинное убеждение «я дефектный на фундаментальном уровне». Также у тебя яркая фрагментация. В разные моменты ты ведешь себя то как маленький испуганный ребенок, то как холодный взрослый. Это говорит не о разовом событии, а о длительном насилии, которое ты сам уже способен подтвердить. Твоя основная эмоция – не страх или бдительность. Это токсичный стыд. Это вина. Это ярость и распирающая пустота. — И что вы предлагаете? — Я хочу попробовать кое-что другое. Не просто разговор. Это метод, который называется психодрама. Не пугайся этого слова, но и не включай артиста, мы не собираемся играть спектакль. Просто дадим голос тем частям тебя, которые обычно молчат. Если станет слишком тяжело – ты скажешь «стоп», и мы остановимся. Договорились? Он чуть нахмурился, потрогал языком заживающую ранку на губе. — Так точно. — Хорошо. Тогда закрывай глаза. Он закрыл. Ресницы дрогнули, а на проколотой переносице, которую в медкарту почему-то вписали как акт селфхарма, хотя он делал это просто для красоты, собралась лёгкая морщинка напряжения. — Представь, что ты входишь в пустую комнату. В ней нет ничего, только один предмет. Не сам предмет даже – запах. Он там? Веки Итана дрогнули, но он не открыл глаз. Просто кивнул. — Опиши мне его. Как он проникает в эту комнату? Через окно, через стены? — Всегда, — его голос стал тише, ровнее, словно он читал по внутренней книге. Он честно старался играть по правилам доктора, но ему казалось это нелепым. — Он тёплый. Висит в воздухе неподвижно, но будто фоном. Перемещается. Всегда перемещается. А потом исчезает, но тот, что висит в воздухе, всё равно там висит. — Хорошо, — голос Кары звучал мягко, но без излишней сладости. — Теперь представь, что в этой комнате появляется стул. Ты можешь сесть, если устал. Но на нём уже кто-то сидит. Это ты сам, но не сейчас. Тебе четыре года. Он не смотрит на тебя, а куда-то в угол. Итан приподнял брови. Сложно сказать в удивлении или в желании открыть глаза и прекратить заниматься этой чепухой. — Во что он одет? Это важно. Можешь вспомнить хотя бы одну деталь: ткань, цвет, пуговицу. — Он видит стену, — медленно произнёс Итан. — Одежда... — он почти улыбнулся. — Это приглушённо-голубой вязаный джемпер с бежевыми полосочками. На нём три аппликации динозавров. Стегозавр, тираннозавр и бронтозавр. И такие длинные штаны вельветовые. Чёрные. Он приоткрыл глаза, словно проверяя можно ли. — Это важно? — спросил он с лёгкой, кривоватой усмешкой. — Что я помню динозавров на джемпере? Просто меня до слёз разрывало каждый раз, когда я задумывался о том, что они вымерли. Поэтому она была моей любимой. — Очень важно, — серьёзно ответила Кара. — Ты помнишь себя одетым. Значит, тогда ты ещё существовал как отдельный человек, которого одевали, о котором заботились. Итан ничего не сказал, но его плечи чуть опустились. Не помнит он этого. Этим всегда занимались гувернантки, до самого последнего дня в том доме. Но он постеснялся прерывать Кару, так что снова наступило долгое молчание. — Мы говорили о твоём теле, — продолжила Кара, заметив тупик диалога. — Ты сказал два дня назад: «Я хотел бы, чтобы моё тело было обычным». Если бы ты мог собственными руками – вот этими, — она кивнула на его татуированные пальцы, — создать себе новое тело, каким бы оно было? Не красивое, не для кого-то. Просто такое, в котором тебе не больно существовать. Итан посмотрел на свои руки. Повернул ладонями вверх, потом вниз. — Мне нравится моё тело, — сказал он наконец. — Проблема не в нём. — Он чуть нахмурился, подбирая слова. — Мне не нравится, что оно моё, что у меня вообще есть физическая оболочка. Кара молчала, давая ему пространство. Он не стал развивать мысль, но и не отвёл взгляд. — Хорошо, — сказала она. — Не очень, но относительно не так уж плохо. Посмотри на того четырёхлетнего мальчика на стуле. Он всё ещё там. Итан перевёл взгляд на пустой стул в углу кабинета. Он смотрел на него долго, но вот хоть убей, он никого там не видел. — Ты злишься на него? За то, что он не закричал? За то, что он выжил, а потом вырос и стал тобой – со всем этим грузом? Если бы ты мог сказать ему только одно слово, каким бы оно было? Не предложение – одно слово. Челюсть Итана сжалась. Он продолжал смотреть на стул. — Рот, — сказал он отрывисто. Кара молчала, ожидая, и он понял, что она не примет это как окончательный ответ. Он сглотнул. — Мне нравится, что он держал рот закрытым. Он произнёс это тихо, почти шёпотом. Удивительное чувство. Ему было одновременно стыдно даже думать о том, что ему могло быть себя жаль. А с другой стороны, он действительно гордился маленьким собой за молчание. Но эта гордость тоже была поощрением в каком-то смысле, так что он затеребил пальцами, не зная, куда себя деть. Кара чуть заметно кивнула и помолчала немного, прежде чем перейти к следующему вопросу. Ей казалось, что Итан справляется, но она не хотела давить слишком быстро. — Я подняла архивы «Silver Willow», пансионата, где ты учился. Ты знал, что там есть запись о тебе? Итан чуть склонил голову набок. — «Бершауэр демонстрирует исключительные музыкальные способности, но склонен к гомосексуальным контактам». И ниже – резолюция твоего отца: «Забрать и исправить». Что он исправил, когда забрал тебя домой? Появились какие-то новые правила? Он выдохнул и театрально закинул ногу на ногу. — Мы не говорили ни о каких гомосексуальных контактах. — В его голосе прозвучала странная смесь иронии и горечи. Словно на самом деле ему хотелось бы обсудить это с папой. — Это просто не вписывалось в его картину мира, а потому было абсурдом. Он едва ли смог смириться с тем, что я омега... едва ли успел придумать, что со мной делать, как я вдруг смею... развлекаться с другими омегами. — План А, который провалился? — Ага, и Б не было. — Итан задумчиво закинул подбородок – не высокомерно, а просто подбирая слова. — Если бы я был бетой, его планом было сделать меня гением. Сначала вундеркинд, потом живая легенда, сверхчеловек. Он считал, что моя мама была идеальной для... того, чтобы делать вместе с ней идеальных детей. Но она всё разрушила и родила омегу, за что и поплатилась. Будь я альфой... он делал бы то же, что с бетой, но в два раза строже. — А с омегой? — Выучить красивым и послушным, а потом по контракту замуж выдать. По его контракту, за его партнёра, естественно. — Он драматично прикрывает рот рукой, прикрывая смешок, которого не было. — Из новых правил, когда он забрал меня из пансионата... он презирал татуировки и пирсинг, но поощрял курение и недоедание. Я делал вид, что работаю на износ, выпивал с ним. А он от этого становился спокойнее. Кара сделала короткую пометку в блокноте, но ничего не сказала. Она видела: Итан снова натянул на себя эту броню рационального рассказчика, артиста, которого она вообще-то любезно попросила выключить, но это было нормально. Защита, но не стена. — Вернёмся в настоящее, — сказала она, откладывая блокнот. — У тебя четверо детей. Делора, Каспиан, Офелия, Сорен. Когда ты смотришь на них, особенно на самого младшего... где в твоём теле отзывается любовь? Не сердце, я не про метафоры. Где физически? Итан на мгновение задумался. — Ближе к горлу, я думаю. Но это в любом случае метафора. — А что происходит с тем запахом из первой комнаты? Когда ты чувствуешь эту любовь – он отступает или становится громче? — Он просто не меняется, — ответил Итан ровно. — Он всегда там. Кара кивнула, принимая это без комментариев. Потом чуть подалась вперёд. — Ты помнишь, как пахнет Калеб? Нет, не отвечай мне сейчас «хвоя» и «таёжный лес». Вспомни не запах, а самый первый раз, когда ты почувствовал его, когда он стал для тебя что-то значить. Где вы были? Что он делал? И что ты сделал сразу после? Итан закрыл глаза. На этот раз ресницы не дрожали. Его лицо смягчилось, губы чуть приоткрылись, и голос – когда он заговорил – стал мягче, мурлыкающим. — Январь две тысячи седьмого. У меня была течка. Я просто... почему-то вспомнил именно его запах. И позвонил ему. Попросить о помощи. Он открыл глаза и посмотрел на Кару с лёгкой, почти кошачьей усмешкой. — Называть еблю «помощью», конечно, слишком сладко. Простите, за такое клише. Но, кажется, это был тот день, когда я забеременел Делорой. Кара не улыбнулась, но в её взгляде мелькнуло что-то тёплое. Она дала ему пару секунд побыть в этом воспоминании, а потом продолжила: — Мы оба знаем, что твоя метка стабильна. Но метка – это не только биология. Если бы ты мог описать свою связь с Калебом не через феромоны и этот процент совместимости, а через какой-нибудь предмет... любой. Что бы это было? И где этот предмет: у тебя, у него или между вами? Итан ответил почти мгновенно – будто ждал этого вопроса всю жизнь. — Как самолёт. — Как самолёт, — повторила Кара. — Он между небом и землёй. — Он не стал объяснять дальше. Кара откинулась в кресле, сцепив пальцы на колене. Она смотрела на него, пытаясь посчитать, как кукушка, сколько ему ещё лет жить осталось. — Ещё два вопроса, — сказала она. — И я обещаю тебя отпустить. — Я не просился, — парировал Итан с внезапной этой игривой дерзостью. Он протянул ей руку и поманил как маленькое животное. — Пожалуйста. — Ты сказал мне позавчера, перед сном, одну фразу. Ты, возможно, не помнишь. «Я не знаю, кто я без этой боли». Я помню. И сейчас я прошу тебя представить: завтра ты просыпаешься, и боли нет. Ни в теле, ни в памяти. Твои шрамы зажили, а рубцы внутри рассосались. Ты абсолютно здоров. Что ты будешь делать в первые десять минут после пробуждения? — Смогли бы вы нюхать сирень, если ещё вчера и всю жизнь до этого бросали гранаты? — спросил он тихо, потом вдруг стал тараторить, словно он стоял под прицелом пистолета. — Простите за метафоры. И за клише. За всё простите, я самый тупой и односторонний человек в мире, а это моя профессия и единственное, что я умею. Ещё я письки хорошо сосу, но вам это вряд ли будет полезно знать. Я... Он прокашлялся, отвёл взгляд от Кары, чтобы не видеть, как она осуждающе смотрит на него за этот бред. — Я просто не могу представить другую жизнь. Но... я бы съездил на кладбище. К маме. И так съезжу. Кара медленно кивнула. — Последнее, — сказала она громко, чтобы Итан повернулся на неё обратно, и перевела взгляд на подоконник. — Я принесла зеркало. Оно там. Маленькое, настольное. Итан проследил за её взглядом послушно. Он решил, что больше ему не стоит открывать рот. — Если ты готов, подойди к нему. Посмотри на себя. Не на ссадины – они и так заживают. Посмотри на свой рот. Что бы ты хотел, чтобы этот рот произнёс сегодня? Одно предложение, которое принадлежит только тебе. Итан медленно поднялся с кресла. Босиком прошёл по линолеуму – уже не шаркая, не цепляясь пальцами за холодную поверхность, боясь упасть, а спокойно, ровно. Он остановился перед зеркалом и посмотрел на себя. Его лицо в золотистом утреннем свете казалось моложе своих двадцати двух. Корочка на губе почти сошла. Ссадины превратились в бледные полоски. — Мне нужно поскорее домой, — сказал он своему отражению. — Больше... ничего. Кара закрыла медкарту и положила её в ящик стола. Сеанс был окончен. Итан ещё секунду постоял у зеркала, потом развернулся и направился к двери. У самого порога он на мгновение замер, бросил короткий взгляд через плечо. На стуле в углу кабинета никогда не было никого. Только солнечный свет лежал на деревянной спинке тёплой полосой. Он кивнул сам себе. — Я скажу медсестре, чтобы вам принесли чай. — Скажи, — ответила Кара. — И себе тоже.