Биастофилия: Формула фатальной связи

Сорен смотрел в тёмное окно, где отражались их силуэты. Каспиан вытер лицо рукавом свитера, шмыгнул носом и попытался улыбнуться. Ему не хотелось вгонять брата в самокопание, но это вышло само собой. После вопроса о похоронах воспоминания безвольно потянулись одно за одним, что привело к долгому молчанию, неловко повисшему между ними. Дверь в кухню скрипнула, и они оба обернулись на звук. На пороге стоял Эдж Бладвуд и, судя по его взгляду, скользнувшему по бутылке вина на столе, он собирался бесцеремонно влезть в разговор. — Эй, ты опять засыпал прихожую снегом! — Каспиан возмутился сквозь зубы и с бокалом в руках решительно сделал шаг вперёд, чтобы помочь Эджу раздеться. — Ничего, растает, — он отмахнулся от него мягко, стряхивая снег с воротника пальто прямо на ковёр. — Ты пей-пей, а то какой-то слишком напряжённый. Не надо тебе столько стресса, я ещё внуков хочу. И мне налей, дорогой. Что обсуждаем? Каспиан фыркнул, пододвигая ему бокал. Он медленно разлил вино из той бутылки. — Мы как раз дошли до того, что я – жертва обстоятельств, а Сорен – заложник своего эго. Присоединяйся, тебе понравится. Вино, правда, почти кончилось. — Вино? — Эдж приподнял бровь, заглянул в бутылку и скривился. — Мы что, в начальной школе? Фу, оно еще и сладкое. Подожди, у меня в кладовке есть нормальное бухло. Он исчез вдруг и вернулся через минуту с запылённой бутылкой односолодового виски, которой, судя по этикетке, было лет двадцать. Плеснул в три стакана, не церемонясь, и сел напротив братьев, закинув ногу на ногу. — Ну, — сказал он, поднимая стакан, — за Рэйвена. Чтобы скорее оклемался. И за то, чтобы Сорен больше никому и никогда не ставил свои садистские капельницы. — Это не садистские капельницы, — машинально возразил Сорен. — Это куда более гуманно, чем... — Я знаю, что это, — перебил Эдж, и в его голосе мелькнула тень старой усталости врача. — Не читай мне лекцию по поводу их состава. Я ведь шучу. Ваш папаша утверждал вещи и похуже. Каспиан тихо рассмеялся. — Ты его ненавидел, да? Нашего папу? Эдж отпил виски, задумчиво прополоскал им рот и проглотил. — Ненавидел? Нет, почему? — Он поставил стакан на стол, перевёл взгляд на Сорена. — Ненависть – это слишком сильное чувство. Оно требует вовлечённости, понимаешь? А я... просто считал, что он недостаточно хорош. Сорен поднял бровь, но промолчал. Каспиан, напротив, подался вперёд – он предвкушал этот разговор. — Недостаточно хорош? Вау... — переспросил Каспиан и игриво заправил прядь волос за ухо. — Он буквально был миллиардером. Красивый, богатый и, видимо, замечательный любовник. Что ещё нужно? — Знаю, — снова перебил Эдж почти оскорблённо. — Я всё это знаю. Он осёкся, словно сказал лишнего, и дёрнул уголком рта. — В общем, это неважно. Просто когда он внезапно исчез, а потом через несколько лет всплыл на обложке NME с фамилией Хоукинс... я был рад. Рад, что он жив, что исполнил свою мечту... Думал, никогда не встретимся больше. Но он пришёл, когда я проходил практику в больнице Джона. Он тогда меня представлял как ассистента или типа того, было весело... Он вдруг театрально ахнул и показал пальцем на Каспиана. — Точно! Именно я тогда подтвердил беременность с тобой и Офелией! Сорен проводил большим пальцем по кромке стакана – вверх-вниз, вверх-вниз, – и этот звук раздражал его самого, но он не мог остановиться. Эдж, напротив, сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу. — Ты ведь врач, — начал Сорен, перестав наконец мучить стакан и вернувшись к слону в комнате. — Скажи, как вообще идентифицируют тело? Ну, в смысле, ты ведь знаешь о том, что в гробу был другой человек? Эдж хмыкнул и отсалютовал ему стаканом. — Спроси меня ещё, как работает ядерный реактор. Я детский омеголог, Сорен. А это, знаешь ли, не совсем врач. — Он сделал глоток, шумно выдохнул. — Вернее, совсем не врач. Если ты спросишь любого уважающего себя терапевта или, упаси боже, хирурга, он тебе скажет, что омеголог – это такой приятель с недельными курсами, который умеет ставить капельницу с физраствором и измерять температуру через жопу. И, в общем-то, он будет прав. Сорен нахмурился. Эдж только отмахнулся самоуничижительно. — Подожди, не криви лицо. Я тебе как профессионал говорю. Омегология встала на ноги только потому, что омеги-самцы и омеги-самки стали рождаться всё чаще, и мир вдруг осознал, что у них есть специфические проблемы, которые никто не лечил, потому что «ой, да ладно, че этих мутантов лечить». — Он пальцами изобразил кавычки в воздухе. — И тут случилась забавная вещь. Знаешь, кто реально выиграл? Сорен молчал. — Бета-самки. Консерваторы не поняли, с чего это наука стала изучать омег. Гинекология, что несомненно хорошо, рванула вперёд. Но омегология – нет. Уже тридцать восьмой год, а она осталась где-то на уровне «выпей парацетамол и не пищи». И формально, — Эдж ткнул пальцем в стол, — формально омегологом в бесплатной клинике может стать кто угодно с минимальным медицинским образованием. Он откинулся назад, скрестив руки на груди. — Я, например, начинал с BTEC в области Childcare. Это, если что, уровень «как не уронить младенца». Потом получил T-Level in Health – это уже чуть серьёзнее, поддержка медперсонала. И с этим набором меня, девятнадцатилетнего пацана, взяли в клинику как полноценного омеголога. Не ассистентом, не практикантом, а тем, кто ставит диагнозы и подписывает карты. Прикинь? Сорен прикинул. Выпил. — Потом я, конечно, получил высшее, — добавил Эдж, — но сам факт, что они допустили подростка работать с детьми на подобное место. Понимаешь? Сам факт. — Понимаю, — медленно произнёс Сорен. — Но ты всё равно знаешь, как идентифицируют тело. — Ну, — Эдж закатил глаза, — базово. Визуальный осмотр, опознание родственниками. Если тело повреждено – стоматологические карты, рентгеновские снимки, сравнение старых переломов. ДНК, естественно. Это стандарт. Даже для бедных и неопознанных. — Он загнул пальцы. — Фотографируют, заносят в базу, берут образцы тканей, проводят вскрытие, собирают папку из бумажек толщиной с твою голову. Он отхлебнул ещё и продолжил, уставившись в потолок: — Но если допустить, что где-то на каком-то этапе кто-то очень богатый и влиятельный щёлкнул пальцами и сказал: «Не надо», – то всё, процесс рушится. Нет осмотра – нет заключения. Нет заключения – кремируют со слов. — И ты считаешь, — Сорен подался вперёд, — что в нашем случае... этот кто-то был? — Я считаю, — перебил Эдж, и его голос вдруг стал жёстким, — что опознание либо не проводилось вообще, либо было куплено. И это самое поганое. Потому что я не могу сказать, кто. Понимаешь? Я знаю всех, кто был вхож в ваш дом. Я знаю, кто из них имел доступ к телам. И я знаю, что ни у одного из них не было мотива. Он поднял глаза на Сорена. — Твой дед? Он бы первый потребовал вскрытия. На кону смерть его сына и возможно любимого зятя. Мэри Энн Хоукинс, душа моя? Она ни шагу не делала без мужа. Сидни Монро? Этот вообще жил работой и вряд ли спал больше четырёх часов в сутки. Бершауэр? Пытается самоустраниться в дурке последние... ну, около тридцати лет. — Тогда кто? — тихо спросил Сорен. Эдж развёл руками. — А вот это и есть самое смешное. Все, кто мог, – не могли. Все, кто хотел бы, – не хотели. Это замкнутый круг, Сорен. И я не верю, что хоть один из них способен был провернуть такое в одиночку. А если не в одиночку, то мы говорим о заговоре. О чём-то на уровне Майкла Джексона. В кухне повисла тишина. Каспиан, всё это время молча сидевший у окна, медленно поднял голову. — Надеяться на инсценировку смерти не приходится. Отец умер тоже, от сепсиса вызванного смертью связанного меткой партнёра. Эдж посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Я и не говорю об инсценировке, — повторил Эдж, и его голос опустился на полтона ниже, — Я говорю о том, что их точно убили. Никакая это не передозировка и не самоубийство. Итан был чист много лет, он слишком любил... жизнь. Он отставил стакан, потянулся за пачкой сигарет, лежавшей на подоконнике, и закурил, даже не спросив разрешения. Каспиан не стал возражать или ругаться – только приоткрыл форточку, поморщившись от колючего воздуха. — Знаете, в чём разница между убийством и устранением? — спросил Эдж, выпуская дым в потолок. — Убийство – это когда есть мотив, личная ненависть, страсть, деньги. А устранение – это когда ты просто мешаешь. Угрожаешь чьей-то жизни или репутации. Ты не враг, но препятствие. Он сделал ещё одну затяжку и вдруг спросил: — Что вы знаете о Майкле Джексоне? Сорен моргнул. Вопрос застал его врасплох. — В смысле, кроме того, что он великий музыкант? Ну, Делора с его дочкой как-то бухала... — Именно это. — Эдж ткнул в него сигаретой. Голос звучал пьяно и почти агрессивно. — Ты знаешь его как певца, как человека, который танцевал лунную походку и носил одну белую перчатку, шляпу и прочие штуки. Максимум, желтушные заголовки о сне в барокамере, отвалившемся носе и отбеливании кожи. Или о педофилии. А теперь представь, что я скажу тебе, что он не имел к этим обвинениям никакого отношения. Что это была спланированная операция по уничтожению репутации. — Мам, — Каспиан устало потёр переносицу, — причём здесь вообще Джексон? Прекрати, ты на его концерт в любом случае естественным образом попадешь лет через десять, если продолжишь так пить. — А ты через двадцать, любовь моя, — Эдж прыснул сухим смехом. — При том, что это ровно та же история, только масштаб другой. Когда мир ещё не оправился от дела Эпштейна и прочих громких имён, засветившихся в торговле детьми и шантаже элит, кому-то очень влиятельному понадобился громоотвод. Нужно было отвлечь внимание прессы, общества, Конгресса – от реальных хищников, которые сидели в советах директоров, в Конгрессе, в Букингемском дворце, в конце концов. И они выбрали самую яркую, самую громкую, самую популярную цель на планете. Они обрушили на него всю мощь медиа, сфабриковали обвинения, натравили родителей, которые мечтали о компенсациях, – и мир купился. Эдж выдохнул долго, пытаясь сформулировать свою мысль и не звучать как шизофреник. Потом затянулся в последний раз. — Потому что это же так удобно: поверить, что главный монстр – это эксцентричный чернокожий певец, а не те, кто на самом деле управляет челядью. Он затушил сигарету прямо в раковине и резко развернулся к собеседникам. — При чём здесь ваши родители? Dreamcatcher почти два десятилетия собирали стадионы. Вы не понимаете масштаба. Откуда вам это знать, слоун-рейнджеры? Они не были «популярной группой». Они были феноменом, по продажам альбомов сравнимые лишь с The Beatles. За пару лет существования они собрали стадион, который собирали ABBA, Джими Хэндрикс, Фрэнк Синатра, Адель, в конце концов... И это только начало. А теперь ответь мне, Каспиан: как ты думаешь, сколько людей в шоу-бизнесе спали и видели как Итан Хоукинс просто исчезал и не мешал развиваться другим артистам? Каспиан промолчал. — Правильно, — кивнул Эдж. — Много. Потому что он был тем, кто мог открыть рот – и мир услышал бы. Если бы он начал говорить о том, что происходит в индустрии? Если бы он упомянул то, что знал? То, что видел? Вы хоть представляете, какие люди вращались вокруг Dreamcatcher? — Ты говоришь так, будто знаешь что-то конкретное, — тихо произнёс Сорен. Эдж покачал головой. — Я ничего не знаю. В этом и проблема. Итан мёртв, Калеб мёртв. Кто-то подменил тело. Кто-то, у кого были ресурсы, власть и доступ. И этот кто-то до сих пор не найден. Никто этого кого-то никогда не искал. А теперь сложи два плюс два. Он шагнул ближе к столу и оперся на него ладонями, нависая над братьями. В свете лампы его лицо казалось старше – резче проступили морщины, глубже залегли тени под глазами. — Не верь мне, но я скажу, что думаю. Целью не был Калеб. Калеб был бонусом, приятным довеском. Если ты убираешь помеченного омегу, его альфа умрёт автоматически – это не требует отдельного плана. Gnosys Industries? — Он покосился на Сорена. — Прости, дорогой, но это монополист с кучей врагов, но ни один из них не стал бы рисковать развязыванием войны такого масштаба. Смерть Калеба стала бы для них проблемой, а не решением. А вот Итан... Он замолчал, глядя куда-то сквозь стену, словно пытаясь разглядеть в узоре обоев ответ, который ускользал от него годами. — Итан был целью. Либо он что-то знал, либо он что-то сделал. Что-то, за что его нужно было наказать. Что-то, что сделало его опасным. И я не знаю, что именно. Это меня убивает. Кроме Калеба... я был тем, кого он назвал бы ближайшим человеком. А я ничего не знаю и ничего не делаю. Мой альфа умер от того, что тромб оторвался восемь лет назад. Теперь я работаю за двоих и медленно, но верно, приобретаю алкоголизм. Не слушай меня, я думаю слишком много. — Ты ведь понимаешь, как это звучит? — медленно произнёс Сорен. — Теория заговора. Теневые элиты. Мировое правительство. Эдж фыркнул и выпрямился. — А ты думаешь, что это дело рук одного человека? Кого? Ревнивого любовника? — Он покачал головой. — Так не убивают из страсти, Сорен. Подделать труп? Подкупить судмедэкспертизу? Так убивают профессионалы, а профессионалы... никогда не работают за идею. Он взял со стола свой стакан, сделал глоток и вдруг усмехнулся. — Ладно, проехали. Я старый параноик. Забудьте. Но никто не забыл. За вечер Эдж еще около десяти раз шутил про плоскую Землю, голубей, которые на самом деле дроны и про шапочку из фольги. Но это было не смешно. Это было единственное объяснение, которое не стремилось рассыпаться при малейшем с ним соприкосновении.