Биастофилия: Формула фатальной связи

Интернат «Silver Willow» для юных омег, Кенсингтон, Лондон, 2003 год

Кабинет миссис Харгривз располагался на втором этаже, в крыле, куда воспитанников не пускали даже во время дежурств. Запах смолы смешивался с запахом старого обеденного масла, объединяясь в смесь, пахнущую десятилетиями неприятных решений. Тяжёлые шторы из тёмно-зелёного бархата были задёрнуты, хотя за окном стоял солнечный сентябрьский полдень, и свет пробивался лишь сквозь узкую щель, рассекая кабинет надвое. В этой полосе света, перерезавшей массивный дубовый стол, танцевали пылинки, и миссис Харгривз, сидевшая во главе стола со сложенными перед собой руками, невольно следила за ними взглядом. Ей нужно было сосредоточиться хоть на чём-то, кроме разговора, который она вела уже пятнадцать минут и который давался ей тяжелее, чем любой другой за тридцать лет службы. По левую руку от неё сидела сестра Гертруда – прямая, как шомпол, с лицом, напоминавшим пересохшую салфетку, натянутую на её настоящее лицо. Справа – сестра Мейбл, которая обычно вела уроки биологии, а сегодня была вызвана как свидетельница наиболее... специфических нарушений. Обе они смотрели на человека, расположившегося в кресле напротив, с уважением и тревогой. Такому человеку страшно было не понравиться. А он сидел, закинув ногу на ногу. Дорогое пальто из тёмно-серого кашемира он не снял, лишь расстегнул верхнюю пуговицу чёрной водолазки. Длинные пальцы лежали на подлокотнике кресла совершенно неподвижно. Лицо его, тонкое, с высокими скулами и глубоко посаженными глазами, выражало вежливый интерес, и только тот, кто знал его очень близко, мог бы заметить, что этот интерес – не более тщательно вылепленной маски. Тотальное равнодушие. — Мистер Бершауэр, — миссис Харгривз прочистила горло. — Позвольте мне ещё раз подчеркнуть: мы исчерпали все доступные нам методы. Аристарх чуть наклонил голову. Прядь тёмных кудрей приоткрыла его взгляд под дизайнерскими очками. — Розги, — продолжала директриса, сверяясь с бумагами, хотя она знала этот список наизусть. — Сначала двадцать ударов за первое нарушение. Затем пятьдесят. Затем сотня. К концу первого года мы дошли до пятисот, но ваш сын... — она запнулась, подбирая слово, — ...перестал на них реагировать. Вообще. Воспитательницы докладывают, что во время процедуры у него... даже когда кровь течёт по ногам, простите за подробность, он хихикает. Сестра Гертруда, не выдержав, подалась вперёд: — Он нарочно провоцирует персонал, мистер Бершауэр! Нарочно! Я застала его в душевой с сигаретой – он дымил в вытяжку и, когда я вошла, не потрудился даже прикрыться. Стоял голый, во всех этих своих... рисунках, и смотрел на меня так, будто это я здесь нарушаю правила. — Рисунках? — переспросил Аристарх, натянуто улыбнувшись. — Матросские клейма, — пояснила миссис Харгривз, и её губы сжались в тонкую линию. — То, что начиналось как небольшой чёрный браслет на левом запястье, за два года превратилось... — она открыла папку и вынула несколько фотографий, сделанных, судя по ракурсу, скрытой камерой в душевой. — Взгляните сами. Как шлюха портовая, Вы меня извините! Аристарх взял фотографии, заметно дрожащими руками. Он просмотрел их одну за другой, не меняясь в лице. — И это ведь не все... Какая страшная дикость... — Не все, — подтвердила миссис Харгривз. — В августе, во время обязательного медицинского осмотра, доктор Уэбб обнаружил, что ваш сын проколол себе... э-э... интимные части тела. — она перешла на шёпот. — Самые сокровенные, деликатные вершины бюста, коим надлежит оставаться девственно чистыми, осквернены железными оковами! Эти греховные ухищрения плоти – прямое свидетельство того, что его разум захвачен безумием и пороком... Аристарх отложил фотографии на край стола. Движение было плавным и ласковым. Он их почти погладил. — Не думайте, что я идиот, — сказал он. — Я и без вашей красноречивости понял... масштаб. Сестра Мейбл, до этого сидевшая молча, вдруг заговорила сбивчиво, словно боялась, что её прервут: — В одиннадцать лет у него начались течки. Мы помещаем воспитанников в изолятор, даём подавители, обеспечиваем покой. Все удобства, Вы понимаете, но, опять же, Ваш сын... — она запнулась, её щёки пошли красными пятнами. — Ведёт себя так, будто... будто это развлечение. Он намеренно задерживается в общих помещениях, где могут находиться альфа-сотрудники. Он не пытается скрыть запах, наоборот – разгуливает по коридорам с таким видом, словно приглашает. А когда его изолируют, он... — Он? — мягко подтолкнул Аристарх. — Трогает себя, — выдохнула Мейбл, — и стонет. Так, что слышно в соседнем крыле. Я лично заходила к нему во время прошлой течки. Он лежал на койке, совершенно обнажённый, и делал это... Представляете? При мне. Миссис Харгривз смотрела в стол виновато. Сестра Гертруда сжимала в руках носовой платок. Сестра Мейбл, выговорившись, казалось, стала меньше ростом. Аристарх же сидел всё в той же позе. Выглядел каким-то слишком расслабленным. — Это всё? — спросил он. Миссис Харгривз переглянулась с сёстрами и, набрав воздуха, открыла последнюю страницу своего доклада. — Две недели назад, в субботу, после отбоя, сестра Гертруда совершала обход старшего крыла. Дверь в комнату воспитанника Эджа Роуэна Белроуза, восемьдесят седьмого года рождения, была заперта изнутри. Когда её открыли запасным ключом... Она замолчала. Сестра Гертруда чувствовала своим долгом освободить коллегу от произнесения подобного вслух. Так что она, перехватив эстафету, заговорила, хоть в её голосе и звенело неподдельное негодование. — Они были в постели. Вдвоём, без верхней одежды. Ваш сын сидел на коленях у Белроуза, и они... целовались. Взрослым образом, с языком. И не только целовались – руки вашего сына находились под одеялом, в районе паха Белроуза. Это был не первый раз, мистер Бершауэр. Белроуз признался, что их... Господи помилуй, отношения длятся с конца 2001 года. Почти два года. Она выложила на стол ещё одну папку – документы Эджа. Её не пришлось искать долго – пару часов назад был разговор и с его отцом тоже. — Он будет отстранен от занятий на месяц... Но ваш сын... — Гертруда замолчала и всплеснула руками, — ...он совсем не раскаивается! Не извинился, совсем ничего не сказал! Аристарх медленно перевёл взгляд на фотографию Эджа, задержался на ней на пару секунд, потом вернулся к директрисе. — Достаточно, — произнёс он, улыбаясь, — Пустогнездовье развёл, получается? — Именно так, — подтвердила миссис Харгривз, быстро кивая. Аристарх церемонно поднялся с кресла, одернул манжеты и поправил воротник водолазки. Обвёл взглядом трёх женщин, сидевших перед ним, и на его лице появилось выражение, которое ни одна из них не смогла бы расшифровать – нечто среднее между усталостью, брезгливостью и глубокой печалью. — Я чрезвычайно признателен вам, — начал он совершенно без иронии, но не менее театрально, чем весь его образ. — За вашу неусыпную бдительность и жертвенное терпение. Ох, этот... безумный порыв – сдюжить всё самому, без опоры и помощи... Сердце мое исходит состраданием, я вижу: вы положили на алтарь этой борьбы всё свое естество. Вы совершили невозможное, и упрекнуть вас не в чем! Сестра Гертруда, ожидавшая чего угодно – гнева, отрицания, угроз, – растерянно моргнула. Миссис Харгривз приоткрыла рот. Аристарх продолжал тем же мягким тоном: — Мой мальчик – кара господня, а не ребенок. Был им с первого вздоха. Я знаю это лучше, чем кто-либо на свете, и видит Бог, как я казню себя за свое молчание. Вы должны были позвать меня раньше. — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то скорбное, — Сразу, как только его выходки перешли черту. Мать его искала утешения в объятиях разврата, предав материнский долг ради минутных утех... Ох, если бы вы обратились раньше... вы не провели бы эти два года в этом сущем кошмаре... Он слегка поклонился и, казалось, почти начиная плакать, взял со стола документы Итана и аккуратно убрал их во внутренний карман пальто. — Я забираю этого несчастного ребенка. Я должен успеть, пока эта темная, порочная стихия, что заложена в генах, не пустила в нём глубокие корни. Еще немного, и спасать будет некого! Миссис Харгривз медленно поднялась. Происходящее явно не укладывалось в её картину мира. Она ожидала скандала, угрозы судом, требования уволить персонал, чего угодно, но только не этой ледяной, убийственно вежливой благодарности. — Мистер Бершауэр... — начала она, чуть надув щеки, будто собралась защищать уже Итана. — Не стоит, — Аристарх поднял руку. — Вы сделали всё, что могли. Остальное я беру на себя. Он повернулся к двери, но на пороге задержался и, обернувшись через плечо, добавил: — И, пожалуйста, не вините себя. Некоторых детей невозможно исправить. Благодарю вас, мэм. Дверь закрылась за ним с тихим, почти беззвучным щелчком.

***

Итан ждал в приёмной. Сидел на деревянной скамье у стены, вытянув ноги в грубых интернатских ботинках и запрокинув голову к потолку. За два года он вытянулся, стал выше, но оставался всё таким же тонким, почти прозрачным. Чёрные волосы, которые здесь не разрешали стричь ниже плеч, были собраны в небрежный хвост. Под расстёгнутой розовой блузкой виднелась серая футболка с логотипом какой-то группы – контрабанда, явно от старших. Он знал, зачем его вызвали. Уже две недели как знал. И всё это время он нарочно вёл себя ещё хуже, ещё громче, ещё наглее – просто чтобы посмотреть, как далеко они зайдут. Ему было тринадцать, и он чувствовал себя неуязвимым. В конце концов, что они могли ему сделать? Наказание последовало бы при любом из исходов. Нет смысла вести себя хорошо, если наказание будет равносильно тому, какое он получит, если будет вести себя плохо. Но менее быстро сердце от этого биться не перестало. Отец уже здесь, прямо за дверью. Итан предполагает, что за такой проступок осталось лишь выгнать его на улицу. А он только и мог, что мечтать об этом. Убраться отсюда, уехать куда-нибудь с Эджем, жить вдвоём где-нибудь в Сохо, играть музыку, никогда больше не видеть ни одной сестры в их дурацких серых платьях. Когда дверь открылась и в приёмную вышел Аристарх, Итан не сразу понял, что видит. Отец не приезжал в интернат ни разу с того самого дня, как сдал его сюда. Итан почти забыл, как он выглядит, а сейчас вдруг осознал, как сильно он соскучился. Хотелось зарыдать, броситься к нему на шею, умолять на коленях о прощении. Всё, что угодно папочке, лишь бы этот папочка забрал бы его отсюда скорее. Ледяной взгляд скользнул по лицу сына: по проколотой переносице, где красовалось простое серебряное колечко. По нижней губе – там блестели ещё две металлические точки. По мочкам ушей, где чёрные тоннели растянули проколы до размера монеты. По рукам, которые сейчас, на свету, демонстрировали плотный чёрный узор от костяшек до исчезающих в рукавах предплечий. По щиколоткам, видневшимся между краем брюк и ботинками, где татуировки уходили вверх по голеням. Аристарх смотрел на всё это и долго молчал. Он сморщился едва заметно, оценивая и предполагая, что теперь делать с этим омегой. От обиды его скулы свело. Он молчал так долго, что Итан, вопреки своей воле, начал ёрзать на скамье. Чувствовал себя вещью, которая когда-то была ценной, а теперь не стоила ничего. — Встань. Мышцы его ног подчинились быстрее, чем Итан успел осознать, что стоит. Вся его бравада, вся его напускная дерзость, которую он пестовал два года в интернате, – всё это вдруг куда-то испарилось. И что все те слова, которые он говорил здесь – «я не пожалею», «это моё тело», «вы ничего не понимаете», «пошла нахуй, плесень ебаная» – здесь, перед этим человеком, они рассыпались в пыль. Аристарх поманил его пальцем как собачку, а когда Итан шагнул вперёд, его указательный палец вдруг скользнул в чёрный тоннель, растянутый до сантиметра, и дёрнул. Итан заскулил. Не от боли сначала, а от неожиданности и унизительного ощущения, когда тебя тащат за ухо, как провинившегося щенка. Но в следующую секунду пришла боль. Настоящая, горящая. Палец отца зацепился за край тоннеля, и мочка с влажным, рвущимся звуком просто разошлась. Кровь закапала на воротник розовой блузки, на серую футболку, на пол. — Что же... — произнёс Аристарх всё тем же мягким голосом, продолжая тащить сына к выходу за порванное ухо. — Твоей праздной жизни пришел конец. Я слишком долго потакал тебе и, признаться, сыт по горло этой пустой тратой времени. Итан, спотыкаясь и хватаясь за отцовскую руку, чтобы хоть немного ослабить натяжение, не мог вымолвить ни слова. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью из порванного тоннеля. Вся его неуязвимость, вся взрослость – оказались мыльным пузырём, который лопнул от одного прикосновения отца. За ними закрылась дверь интерната. На ступеньках, под равнодушным сентябрьским солнцем, стоял чёрный автомобиль. Аристарх, не ослабляя хватки, открыл заднюю дверь и почти швырнул сына внутрь – на кожаное сиденье, пахнущее табаком и холодом. — Домой. — сказал он водителю. — И побыстрее. У мальчика серьёзные проблемы, и каждая минута на счету.

***

Особняк Бершауэров в Челси встретил их резким цветочным феромоном. Отец всегда держал в доме кого-то, кто пах сладко. Это, можно сказать, такой фетиш. Они сменяли друг друга, эти женщины, и ни одна не задерживалась надолго, но каждая пахла сладко. У этой новой был самый яркий запах жасмина, который Итан когда-либо чувствовал среди подобных с цветочными нотками. Аристарх вёл его через анфиладу комнат, и его пальцы всё ещё сжимали затылок Итана. Они миновали гостиную с роялем, где маленький Итан когда-то играл гаммы, пока отец курил у окна и кивал в такт одобрительно и неодобрительно. Прошли мимо библиотеки. Аристарх в тайне завидовал фамильной библиотеке Кристиана Хоукинса. Однажды даже, просто из ребяческой вредности, украл у него какой-то словарь. Потом они поднялись по лестнице на второй этаж, в крыло, где, как выражался Аристарх, хранились его дети. — Я не хотел. — выдохнул Итан, и голос его сорвался на полуслове. — Папа, я не хотел, чтобы так вышло. Мне было скучно. Там было скучно, понимаешь? И все смотрели на меня, как на... — Как на что, любовь моя? — перебил Аристарх, не оборачиваясь. — Как на вещь. — прошептал Итан. — Как на пустое место. А я не пустой. Я не пустой, пап, я просто... Он осёкся, потому что они дошли до ванной комнаты, и Аристарх резко развернул его к зеркалу. Свет люминесцентной лампы над раковиной был безжалостным, режущим. Итан увидел себя: разорванное ухо, из которого всё ещё сочилась кровь, расплывающаяся по воротнику блузки алыми кляксами. Размазанные по щекам слёзы. Металл в переносице, металл в губе, чёрные тоннели в ушах. И глаза – огромные, затравленные, совершенно детские. — Посмотри на себя. Посмотри, во что ты превратил моего ангелочка. Такую мерзость даже в «Сад Пыток» не пустили бы... Итан всхлипнул и, не в силах больше сдерживаться, развернулся к отцу, уткнулся лицом в его грудь, в дорогой кашемир пальто, пахнущий табаком и холодом сентябрьского вечера. — Прости меня... — зашептал он быстро, сбивчиво, глотая слова вместе со слезами. — Пожалуйста, прости. Я не хотел тебя расстраивать. Ты ведь никогда не приезжал. Я думал, ты забыл про меня. Он поднял голову и, привстав на цыпочки, коснулся губами губ отца. Он делал так в детстве, когда разбивал коленку. Тогда это работало. Тогда отец смягчался, гладил его по голове и говорил: «Ничего страшного, мой мальчик. Придётся носить брюки в жару, чтобы никто не увидел». Сейчас же Аристарх не шелохнулся. Его губы остались сухими и неподвижными. Но Итан, захлёбываясь надеждой, продолжал: — Это не так уж и страшно, папа. Правда. Я не так уж сильно себя... подпортил. Есть люди, которым нравятся татуировки. Пирсинг тоже можно снять, ну, почти весь. А тоннели... они зарастут. Может, не до конца, но станут меньше. Я читал про это. И шрамы легко скрыть под слоем театральных белил или мази, я специально вызнавал у бродячих актеров. Я всё-всё предвидел, папа. Аристарх молчал. Итан, чувствуя, что молчание это – не отказ, а скорее ожидание продолжения, затараторил ещё быстрее: — Любители найдутся. Не из высшего света, может быть, но... но я же не никчёмный! Я могу играть, пап. Я лучший по успеваемости в классе... Я сижу четыре часа и чувствую, как у меня пальцы немеют без грифа, пока они по слогам читают то, что я в три года знал. Зачем мне этот цирк, папа? Я могу поддержать беседу. Я знаю, как сервировать стол на двенадцать персон. Я помню всё, чему ты меня учил. Всё-всё. Я могу быть таким, как ты хочешь. Я могу вести себя тихо-тихо на любом ужине, так тихо, что ты будешь мной гордиться. Ты будешь сидеть во главе стола, а я буду рядом, и никто даже не заметит, что я там есть, пока ты сам не захочешь меня показать. Я буду как... фарфоровая статуэтка, обещаю. Только не прогоняй меня. Прошу, не отсылай обратно. Он снова потянулся к отцу, но тот вдруг схватил его за плечи и грубо развернул лицом к раковине. Вода хлынула ледяная, ударила в лицо, заливая глаза, нос, рот. Итан захлебнулся, попытался вырваться, но Аристарх держал крепко – одной рукой за затылок, другой за плечо, пригибая его к раковине всё ниже. Холодная вода смешивалась с кровью из разорванного уха, розовела, утекала в слив. Итан бился, хватал ртом воздух между захлёбами, но отец не ослаблял хватки. Он намылил руки и начал тереть лицо сына – жёстко и методично. Пытался смыть не грязь, а кожу с его лица. — Ты хоть представляешь, — Аристарх с тихим щелчком задел металл в нижней губе мальчика, затем скользнул ниже, очерчивая рваную линию на шее, где под слоем пудры дрожала тонкая вена, — скольких трудов мне стоило привить этому пресыщенному обществу вкус к столь изысканному капризу, как омега-самец? Скольких столпов империи мне пришлось убедить в том, что хрупкий юноша в доме – это не грешный позор, а венец утонченности, пикантная деталь для истинных эстетов? Он снова окунул лицо Итана в воду, на этот раз задержав на несколько секунд, и выдернул обратно. Итан кашлял, задыхался, из носа текло, из глаз текло. Казалось, что вода обжигала. — А теперь ты, — продолжал Аристарх, намыливая руки заново, — за два года превратил себя в ходячий аттракцион. В клоуна, в балаганного уродца. Ты хоть понимаешь, что ни один уважающий себя человек теперь не возьмёт тебя даже даром? Что ты стоил пять миллионов, а теперь не стоишь и ломаного гроша? Какая пидорская свинья... Он тёр лицо Итана снова и снова, и мыло попадало в глаза, щипало, разъедало. Итан хныкал, извивался, пытаясь отстраниться, но отец держал мёртвой хваткой. — Пожалуйста! — всхлипнул он. — Пожалуйста, я всё понял. Я всё-всё понял, только не бей по лицу. Я больше не буду, я исправлюсь, я стану таким, как ты хочешь. Только не по лицу... Аристарх вдруг выключил воду и развернул его к зеркалу. Итан увидел себя: мокрые волосы облепили череп, лицо красное, распухшее от плача, с мутными разводами мыла на щеках. Глаза – два красных провала. Губы дрожат. Из разорванной мочки всё ещё капает кровь. — Бить по лицу? — переспросил Аристарх, смеясь истерически. Он наклонился к самому уху сына и, глядя на их отражение, прошептал: — Бить уже некуда, дитя моё. Ты посмотри. Посмотри внимательно, где же тут лицо? Ах, может здесь? Ой! — он грубо дёрнул его в сторону, заставив удариться бровью о кран. — Я не вижу никакого лица. Испорченное, ни на что не годное мясо. Он отпустил Итана, и тот, обессиленный, сполз по стене на кафельный пол, обхватив колени руками. Слёзы текли беззвучно. Он даже не пытался их вытирать. — Посиди пока тут. — бросил Аристарх, вытирая руки льняным полотенцем. — И подумай о том, что я сказал. Дверь закрылась, и Итан остался один в холодной ванной, на кафельном полу, под безжалостным светом люминесцентной лампы. Он смотрел в пустоту перед собой и чувствовал, как внутри него что-то медленно, неотвратимо умирает. Не любовь к отцу – она была ещё жива, она пульсировала где-то под рёбрами горячим комком стыда. Умирала вера в то, что он когда-нибудь сможет стать достаточно хорошим. Мозг подкидывал предложения протеста, но они сейчас казались тошнотворными. Плевать, что наказание одинаково и за послушание и за непослушание. Хотелось похвалы, хотя бы немного любви. Отец мог бы притвориться. Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, десять минут. Может быть, три часа. Когда шаги в коридоре стихли, он медленно, цепляясь за стену, поднялся и вышел из ванной. Ему нужно было найти Уильяма. Старшего брата, альфу, который всегда был к нему добр. Уильям никогда не бил его, никогда не кричал. Он просто существовал в этом доме, как существует мебель, но сейчас Итану нужно было хоть что-то. Хоть кто-то. Хоть одно живое существо, которое посмотрит на него без отвращения. Он шёл по коридору, оставляя мокрые следы на паркете. Прошёл мимо комнаты, которая когда-то была его детской. Заглянул в библиотеку – пусто. Спустился в гостиную – и замер на пороге. На диване, закинув ногу на ногу, сидела девушка. Молодая – может быть, лет двадцати, не больше. Светлые волосы уложены в высокую причёску, на шее – нитка жемчуга, на запястье – тонкий золотой браслет. Она была красива той кукольной красотой, которая была присуща всем женщинам Аристарха – он выбирал их по единому лекалу. Увидев Итана, она не вскочила, не ахнула, только медленно, оценивающе окинула его взглядом – с ног до головы. — А... — произнесла она низким, прокуренным голосом, — ты омега. Итан стоял в дверях и чувствовал, как последняя надежда утекает сквозь пальцы, как кровавая вода в раковине. — Уильям?.. — спросил он хрипло. Женщина усмехнулась. — Уильям? — Она отложила журнал, который листала до его прихода, и посмотрела на Итана в упор. Стал заметен глубоко беременный живот. — А, который самый старый. Ты, видимо, не в курсе. Он сбежал. Итан замер. — Что? — Сбежал он, уши продуй, раз не слышишь. — повторила она противно смакуя каждое слово. — Месяц назад. Собрал вещи, пока хозяина не было дома, и уехал. Может, в Америку. Может, в Австралию. Может, на Луну. Аристарх рвал и метал, но потом... успокоился. Сказал, что альфа всегда найдёт себе место под солнцем. Смешной такой... Она склонила голову набок и добавила: – Так что, дорогой, твой спаситель тебя не спасёт. Пу-пу-пу... Ты здесь один. Совсем один. Привыкай.