Биастофилия: Формула фатальной связи

Лондон, ноябрь 2012.

Итан вышел из ванной босиком, в одной растянутой футболке, которая едва ли прикрывала верхнюю треть бёдер. Волосы ещё не высохли, несколько капель скатились по вискам, шее, и исчезли за воротом. Калеб сидел на краю кровати. Он не читал и не держал в руках телефон, просто ждал. Итан подошёл ближе и замер в шаге от него. Футболка была старая, из тех, что Калеб носил дома, – мягкая, выстиранная до полупрозрачности. Ниже пояса – ничего. Итан старался уйти от этого разговора как можно дальше. Отвлечь альфу хоть как-то. Он просто знал, что Кара всё ему рассказала, ведь ни о какой врачебной тайне не идёт речи, если правды требует кто-то вроде Калеба. — Я не трогал себя, — сказал Итан прежде, чем Калеб успел открыть рот. — Честно. — Да ладно. — Нет. Калеб протянул руку, подцепил указательным пальцем край футболки, задрал до живота. Итан опустил глаза и следил за его движениями. Неожиданно тёплая грубоватая ладонь альфы, скользнувшая вверх по мягкому бедру, заставила его вздрогнуть. — Не хочешь говорить, — констатировал Калеб. — Довольно справедливо. Попробуем иначе. Итан закусил нижнюю губу, и это движение... Быстрый прикус, влажный блеск зубов на проколотой плоти – сработали как спусковой крючок. Калеб перехватил его за бёдра, резко развернул и толкнул грудью на кровать. Итан упал на локти, колени сами собой разъехались в стороны, и он почувствовал, как Калеб одной рукой надавил ему между лопаток, заставляя прогнуться ниже, а второй – раздвинул ягодицы, сжав одну из них. Итан знал, что он смотрит. Разглядывает без смущения самую уязвимую часть его тела. Напряжение скрутило низ живота так сильно, что перехватило дыхание. — Пальцы, — сказал Калеб. — Ты их в себя засовывал? Отвечай честно. Ты сам заговорил про это. — Н-немного, — выдохнул Итан. — Только два. — Два пальца – это не «немного». Это почти полноценная подготовка. — Калеб провёл большим пальцем по краю, надавил немного проникая. Мышцы поддались сразу, без сопротивления. — Смазка у тебя там откуда? — Из тумбы, — признался Итан, голос чуть дёрнулся, словно дразня. — Ты же сам говорил: «бери всё, что нужно». — Я имел в виду деньги. Как протащил? — Деньги сухие. — Итан хихикнул. — Какая, блять, разница как? Калеб коротко шлёпнул его – не больно, но звонко. — Фильтруй речь. Ещё один мат – и ты будешь стоять в углу, пока я не решу, что ты достаточно наказан. — Ай! Я что, ребенок? — Услышал меня? — Да, сэр. Он расстегнул ширинку, член был уже твёрдым, выступала капля предэъякулята. Калеб сжал его у основания, провёл вверх, размазывая естественную смазку по проколотой промежности. У Итана пересохло во рту. Месяц в клинике, месяц без этого – и вот оно, прямо перед ним. Головка прошла легко, скользнула по остаткам геля, но дальше началось сопротивление. Итан зашипел, поднялся на ладонях. Тело отвыкло от размера, от этой специфической, распирающей полноты, когда кажется, что ты сейчас лопнешь, а потом понимаешь, что нет, и это только половина. Калеб отказался от резких рывков сейчас, давая тканям привыкнуть. Когда вошёл до конца, упёрся лобковой костью, Итан выдохнул длинно и его пальцы вцепились в простыню. — Вот так, — сказал Калеб, прижимая его между лопаток обратно. — чувствуешь? — Да... — прошептал Итан, выдыхая сквозь зубы. — Весь внутри. Калеб погладил его вниз по спине ладонью, останавливаясь там, где позвоночник переходил в копчик, и резко надавил, заставляя прогнуться ещё сильнее. Потом отвёл руку и шлёпнул снова. Итан открыл рот в немом стоне, но не дёрнулся. — Не кусай губу, — сказал Калеб. — Ты это делаешь каждые три секунды. — Я не... — Ты делаешь. Ещё раз увижу – займу твой рот чем-нибудь другим. Итан издал звук, отдалённо напоминающий смешок. Вдруг Калеб начал двигаться. Не глубоко, наоборот дразняще, только головкой, почти выходя и снова погружаясь на пару сантиметров. Итан заскулил и толкнулся бёдрами назад, пытаясь насадиться глубже. — Эй, не дурачься, — его пальцы сжали бедро Итана, удерживая на месте. Он вышел почти полностью, задержался и неумолимо погрузился снова, но в этот раз глубоко, до самого основания. — Твой отец. Он брал тебя так? Итан ахнул, и его лоб упёрся в сгиб локтя. Он не знает почему, но не ответить ему он просто не мог. — Да, — выдохнул Итан. — Так. Сзади. — Больно? — Да. Калеб замер на секунду, и Итан почувствовал, как напряглись его пальцы на бедре. Он думал, когда произнесет это вслух – умрёт. Страх сковывал горло, превращая признание в смертный приговор. Подчинившись, он словно перешагнул через край пропасти, где вместо падения его встретила удивительная легкость. Худшего не случилось. Напротив, чужая воля забрала у него непосильный груз ответственности. Словно после долгой, изнуряющей судороги мышцы наконец отпустило. — Сколько раз? — Один, — Итан мотнул головой. — Один раз. Не было повторных. Он не... педофил. У него даже не встал. Ему было противно. — Противно, — повторил Калеб безэмоционально. — Ему было противно, но он всё равно вставил в тебя член. — Да, — прошептал Итан. — За то, что я омега. Калеб вдруг резко вышел, перевернул его на спину и закинул его ноги себе на плечи. Итан уставился на него снизу вверх. Глаза влажные, губы приоткрыты, в них поблёскивает металл. Он почти прикоснулся к лицу Калеба и почти начал извиняться, но тот снова вошёл. Одним движением, полностью внутрь, и Итан вскрикнул. — На меня смотри. — приказал Калеб, нависая над ним. — Что он говорил? Не во время этого, мне похуй. О моей семье, обо мне? Вопрос застал врасплох, но он мягко улыбнулся. — Часто, — выдохнул он. — Что вы... что мы далеки от Бога. Что Gnosys Industries... ах... — Калеб толкнулся особенно глубоко, и Итан на секунду потерял нить, — ...изучают мутантскую нечисть. Что это грех. Что он... — Мой отец? — Что Кристиан Хоукинс – шарлатан, а его сын... ааххх... его сын... — Итан вдруг улыбнулся кошачьей улыбкой, а у Калеба мороз по коже. — ...упивается чужой болью, как дурным вином, потому что его собственная душа давно мертва и смердит. Зверь апокалипсиса уже лижет его руки, пока он развлекается в своих вертепах. Ему не нужны женщины или мужчины, ему нужно осквернять божественный сосуд. — Твой отец ведь сам альфа. — прорычал Калеб, физически отвернувшись от лица Итана и ускорил темп. Ему было плевать на то, что Итан говорит, но то, как он это говорил. Не своими словами и не своим голосом. — Иронично, — выдохнул Итан, и его голос сорвался на сдавленный стон, — не так ли? Ах... Медленные, дразнящие толчки, которыми он мучил Итана ещё минуту назад, исчезли без следа. Теперь каждое движение было резким и, казалось, стремилось разрушить тело омеги. Кровать под ними жалобно заскрипела, простыни сбились в ком, а из горла Итана вырывались уже не стоны, а захлёбывающиеся вскрики, которые он не успевал даже толком выдохнуть, прежде чем следующий толчок выбивал из него новый. Головка с влажным, непристойным звуком выходила совсем и входила до самого основания, растягивая до обжигающего, невыносимого предела. У Итана глаза закатилтсь, он откинул голову назад. — Иронично. — повторил Калеб, и его голос был полон унизительной, насмешливой горечи. Он грубо сжал его за щёки рукой, заставляя губы надуться. Вид омеги, пускающего слюни его чуть успокоил. — Иронично, что сейчас ты лежишь подо мной, с моим членом в заднице, и кайфуешь, подмахиваешь бёдрами. Скажи мне, как думаешь, кто я? — Ты... — Итан задыхался, слёзы текли по его вискам, но он продолжал улыбаться, и его бёдра двигались в такт, встречая каждый толчок, — ...ты наследник семьи Хоукинс. Генеральный директор Gnosys Industries. — Именно. — Калеб наклонился ближе, не прекращая вколачиваться. Его дыхание обожгло кожу. — Твой отец говорил, что моя душа давно мертва, но вот я здесь. Трахаю его сына. А его сын стонет, царапает мне спину, и член у него стоит так, что он сейчас кончит без рук. Я прав? — Да, — всхлипнул Итан. — да, да, пожалуйста... — «Пожалуйста» – что? — Кончить. Пожалуйста, позвольте мне... я так хочу... Калеб посмотрел на него сверху вниз. Зрачки омеги расширены, из уголков глаз текут слёзы, и вся эта картина была такой возбуждённо жалкой, такой послушно отчаянной, что Калеб почувствовал, как его собственный контроль трещит по швам. — Да, можно. — выдохнул он, сжимая волосы Итана в кулаке и рвано целуя в макушку. Его внутренние мышцы сжимаются слишком плотно, влажно, горячо и ритимично. Так, что Калеб застонал сквозь зубы. Он сделал ещё три глубоких толчка, а потом кончил в него, заполняя глубоко. Тело под ним выгнулось, пальцы впились в плечи, и без рук Итан кончил тоже. Только от того, что внутри и от того, что это наконец-то случилось. Пульс всё ещё гремел в ушах, но дыхание понемногу выравнивалось. Итан лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок. Перед глазами плыли какие-то разводы, он чувствовал, как сперма медленно вытекает из него на простыню, и это ощущение казалось ему сейчас единственным реальным. Калеб, тяжело дыша, отстранился и сел на край кровати. Его спина была мокрой от пота, волосы прилипли ко лбу. Он провёл ладонью по лицу и медленно обернулся, оценивая масштаб. Трезвость от возбуждения вызвала ничего, кроме отвращения к себе. — Итан. — позвал он тихо. — Кошка. Посмотри на меня. Итан моргнул, потом, как сова, перевёл взгляд на Калеба. Его глаза были красными от слёз, но зрачки уже начали сужаться, возвращаясь к норме. Он облизал пересохшие губы и почти незаметно улыбнулся. — Ты в порядке? — спросил Калеб, боясь услышать предполагаемый ответ. — Я переборщил? Итан смотрел на него ещё секунду, а потом тихо рассмеялся удивленно. Он покачал головой – мол, нет. И тогда случилось то, чего Калеб не ожидал. Из глаз Итана снова потекли слёзы. Он поднёс обе ладони к лицу, прижал их к глазам, как ребёнок. Калеб замер. В его груди что-то сжалось. — Кошка...— он наклонился, схватил его за запястья, попытался оторвать ладони от лица. — Эй, ты чего? Если я сделал тебе больно, если напугал... ты должен сказать. Скажи, что случилось. — Да нет... — прошептал Итан сквозь ладони. — Просто соскучился, — он всхлипнул ещё раз, — это так глупо. Калеб замер на секунду, обрабатывая информацию, а потом выдохнул. Напряжение ушло из его плеч так резко, что он сам этого не заметил. — Глупо. — повторил он, и его тон вдруг изменился. — Глупо – это когда ты молча ревёшь, а не говоришь своему альфе, что просто соскучился. Он лёг рядом, притянул Итана к себе и обхватил его обеими руками. Одна ладонь легла на затылок, пальцы зарылись во влажные волосы. Вторая обвила талию, прижимая к горячему боку. Итан уткнулся носом в его ключицу и всхлипнул ещё раз, уже тише. Калеб прижал его крепче и начал целовать макушку, лоб, мокрые виски. — Ну, всё, всё... — зашептал он между поцелуями. — Хватит мокроты. Ты же знаешь, я не люблю, когда ты ревёшь. Хотя... — он отстранился на сантиметр и заглянул в красные, припухшие глаза, — ...выглядит довольно аппетитно. Но не будем. Итан фыркнул смешно, с булькающим звуком, потому что нос всё ещё был заложен. Он потянулся рукой, чтобы вытереть лицо, но Калеб перехватил его запястье. И начал пальцами собирать слёзы с его щёк и медленно облизывать их с собственных пальцев. Итан замер, глядя на него расширенными глазами. Калеб ухмыльнулся, сверкнув зубами, и вдруг наклонился, чтобы поцеловать его в губы по-целомудренному. Их зубы соприкоснулись, когда Итан неосознанно хихикнул. — Солёный. — констатировал Калеб. — И сопливый. Фу! Какой кошмар, помойте мне кошку. Итан рассмеялся в голос и его рука сама потянулась к лицу Калеба, пальцы коснулись скулы, подбородка, провели по нижней губе. Калеб прикрыл глаза и позволил ему гладить себя, изучать, словно Итан видел его впервые после долгой разлуки. — Я сейчас опять заплачу, — пробормотал Итан. — Я тебе запрещаю. — Так точно. Калеб открыл глаза и вдруг, без предупреждения, ткнул пальцем в бок Итана, а тот дёрнулся и хихикнул. Тогда Калеб сделал это снова, и снова, и снова, а через десять секунд Итан уже задыхался от смеха, пытаясь отбиться от его рук, но безуспешно. — Калеб! — взвизгнул он. — Нгх... не надо! Ай! Не надо, я больше не буду! — Чего не будешь? — Калеб замер с растопыренными пальцами над его животом. — Не буду ничего, клянусь, только прекрати! — Итан согнулся пополам, прижимая руки к груди и безуспешно пытаясь отбиться от мужа ногой. — Не начинай, извращенец! Ай! Отпусти! — Я ещё ничего не сделал, что значит «ай»? — мурлыкнул Калеб, сгребая его в охапку. — И я тебе не верю. Ты – манипулятор. — Он поцеловал его в кончик носа, в мокрую от слёз переносицу, в уголок губ. — После того концерта, когда ты разбил себе голову... Я чуть не купил бордель, чтобы заглушить тоску. — Какой именно? — деловито спросил Итан, театрально скрестив руки на груди. — Если «Black Daffodil», то я бы не советовал. У них скидки по вторникам, а это всегда дурной знак. — Не напоминай об этом, лёжа здесь с голой задницей и отсутствием сил на то, чтобы нести ответственность за свои слова... Калеб вздохнул и крепче прижал его к себе. Они лежали в тишине, и Калеб уже почти задремал, когда Итан вдруг заговорил. — Я не пью противозачаточные. — Знаю. — Калеб снова открыл глаза, по его голосу можно было подумать, что он вот-вот расплачется. — Ты знаешь? — Мы планировали это ещё до концерта, конечно... — напомнил Калеб. — ...конечно, я знаю. Я помню. Итан помолчал, водя пальцем по тыльной стороне его ладони. Потом тихо сказал: — Я боялся, что ты передумал. После больницы. Я пропустил день рождения Сорена... И Делоры. Да и... близнецов тоже пропустил.

***

Ноябрьский ветер трепал шарф Делоры, пока она шла между рядами ниш, вцепившись одной рукой в отцовский рукав, а второй придерживая младшего брата. Сорен, в свои год с парой дней, сидел у неё на бедре с видом короля, которого несут на троне – хотя на самом деле он просто намертво вцепился в воротник пальто Делоры и отказывался отпускать. За ними, на небольшом расстоянии, шёл Калеб. Одной рукой он катил двойную прогулочную коляску с близнецами – Каспианом и Офелией, которые, несмотря на свои два года, уже успели распустить общий вязаный плед и теперь воевали за его остатки. Второй рукой Калеб держал за капюшон саму Офелию, которая только что попыталась вылезти из коляски и поймать голубя. Итан шагал чуть в стороне, чтобы дым сигареты не летел в сторону детей. Вторая рука от холода пряталась в кармане его чёрной шубки из искусственного меха, напоминающего перья. — Куда мы идем? — спросила Делора в очередной раз. — Тут скучно. — Это кладбище. — коротко ответил Калеб, не оборачиваясь. — А что такое кладбище? — Это место, где хранят мёртвых. — сказал Калеб и, заметив, как глаза дочери расширились, добавил. — В специальных баночках. — Как огурцы? — Да, но без уксуса. Они свернули на центральную аллею, и детям открылся вид на длинные ряды ниш. Высокие стены из тёмного камня, исчерченные ровными линиями ячеек, уходили вдаль. В каждой ячейке – фотография, даты, и маленькая стеклянная фиола в углу, поблёскивающая на ноябрьском солнце. Сотни лиц смотрели на них со стен, и Делора невольно замедлила шаг. — Это местная библиотека? — шёпотом спросила она, переводя взгляд с одной фотографии на другую. — Грубо говоря. — кивнул Калеб, наклоняясь к ней. — Только вместо книг – люди. У каждого своя история. Можно подойти, посмотреть на лицо, прочитать имя, понюхать. — Понюхать?! Калеб указал на фиолу у рандомной ячейки. Делора уставилась на неё с таким видом, будто в ней хранился жидкий огонь. Потом перевела взгляд на отца и медленно, с расстановкой произнесла: — Ты хочешь, чтобы я нюхала мёртвых. — На Ваше усмотрение, мисс Хоукинс. — уточнил Калеб. — Я бы на твоём месте начал с этой. — Он постучал пальцем по фиоле, прикреплённой к соседней нише с фотографией суровой старухи в кружевном воротнике. — Её звали Лаура Нинна Стинчкомб. Жила сто лет назад. — Прям сто лет? — Девяносто семь, если быть точным. Делора покосилась на фиолу, потом на отца, потом снова на фиолу. Сорен у неё на руках заинтересованно загулил и потянулся к блестящему стеклу. — Нюхай, нюхай, — подбодрил Калеб. — она не кусается. Уже. Итан, стоявший уже чуть позади, игриво подтолкнул дочь. Тогда она набралась храбрости, наклонилась к фиоле и осторожно втянула носом воздух. — Пахнет сыром... — прошептала она удивлённо. — Правда пахнет сыром! — А можно я тоже, Мамочка? — раздался тонкий голос из коляски. Каспиан, который до этого молча жевал край пледа, вдруг оживился и начал выкручиваться из ремней. Пока Итан помогал ему выбраться, Офелия тут же воспользовалась моментом и перехватила остатки пледа, замотавшись в него, как в кокон. — Все понюхают. — сказал Калеб по-деловому. — Но сначала – правила. Правило первое: фиолы не облизывать. Правило второе: ниши не взламывать, по возможности. Правило третье: в урны не заглядывать, соответственно. Правило четвёртое: если увидите призрака – не кричите. Он сам уйдёт. — Тут есть призраки?! — ахнула Делора, и Сорен, почувствовав её волнение, радостно взвизгнул. — Возможно, — сказал Калеб загадочно. — особенно по вторникам. — А сегодня какой день? — Вторник. Делора побледнела, потом покраснела, потом схватила Сорена покрепче и зашагала вперёд с видом человека, который готов встретить орду призраков голыми руками, но лучше бы они всё-таки не приходили. Каспиан, выбравшись из коляски, тут же вцепился в руку матери – не столько из страха, сколько из желания быть поближе к источнику тепла. Итан уже свободной, но знатно пропахшей куревом рукой потрепал его волосы, бормоча что-то убаюкивающе про то, что призраков не существует. Они миновали несколько рядов ниш, и дети постепенно освоились. Каспиан начал вслух зачитывать имена – с переменным успехом. — И-ли-за-битч. — выговорил он по слогам и тут же засмеялся. Делора, чувствуя своё старшинство, поспешила перебить его, чтобы поправить. Но Итан перебил её первым, театрально ахнув: — Чего?! Я тебе сейчас рот с мылом помою, перечитай быстро! — Элизабет Ханна Уотсон. — Делора хихикая, всё таки поправила Каспиана. Офелия тем временем нашла нишу с фотографией пушистого кота и теперь требовала объяснить, почему кота похоронили среди людей и можно ли им завести такого же. — Это не кот. — заговорщицки сказал Калеб, заглянув в ячейку. — Это миссис Дороти Хаксли. Она просто была очень пушистой. Итан закашлялся, чтобы скрыть смех. — Папа врёт, — авторитетно заявила Делора, закатывая глаза. Она научилась мастерски распознавать отцовские интонации. — это кот. — Это миссис Хаксли. — стоял на своём Калеб. — Это ко-о-от! — пропела Офелия, и Сорен, сидящий у Делоры на руках, радостно зааплодировал. Она раздражённо, всё ещё сидя в коляске, ткнула Калебу пальцем на года жизни. — Фифи, напомни показать тебя по федеральному каналу. Ты первая в мире двухлетняя бета, умудрившаяся посчитать сколько будет одна тысяча девятьсот девяносто девять минус одна тысяча девятьсот девяносто семь. — Итан повернулся к ней искренне удивлённо. Потом поймал взгляд мужа и едва заметно улыбнулся. Просто Офелия очень смешно ткнула ему пальцем на надпись, словно пыталась объяснить глупому отцу что-то настолько элементарное. Калеб же цокнул языком. — Кот? Пусть будет кот. Они двинулись дальше. Аллея расширилась, и перед ними открылась небольшая площадь с отдельными, богато украшенными нишами. Здесь не было ровных рядов бюджетных ячеек – каждая ниша представляла собой небольшой архитектурный ансамбль. Барельефы, витые колонны, крошечные витражи. Парные ниши встречались особенно часто. — Пап, а почему у них тут по две... — спросила Делора, указывая на одну из парных ячеек. — Потому что это супруги. — ответил Калеб. — Альфа и омега. Они жили вместе и умерли вместе. — В один день? — Почти всегда. Делора нахмурилась, переваривая информацию. Потом перевела взгляд на родителей –сперва на Калеба, потом на Итана – и спросила: — А вы тоже вместе умрёте? Повисла достаточно долгая пауза, чтобы Итан успел отвести взгляд, а Калеб – сделать вид, что поправляет шарф Сорену. — Мы постараемся не умирать вообще. — сказал он наконец. — Жизнь жестока, но у нас слишком много дел и детей. Кто будет кормить вашу черепаху? — У нас нет черепахи. — заметила Делора — Я хочу черепаху! — закричала Офелия. — Я тоже! — эхом отозвался Каспиан. — Черепаха – это ответственность... — сказал Калеб и, не дав детям опомниться, указал на следующую нишу. — А вот это – мистер Гораций Финский. Пахнет кремом для бритья и одиночеством. Кто хочет понюхать? И тогда дети, мгновенно забыв о черепахе, бросились к нише. Делора подошла ближе и вдруг замерла, уставившись на скульптуру с каким-то новым выражением. Её губы сжались, и она, забыв о Сорене, который теперь сидел на земле и ковырял гравий, указала пальцем на статую. — Пап! — Мм? — А почему у этой тёти такие большие... такие... Она замялась, подбирая слово. Калеб подошёл ближе и проследил за её пальцем. Скульптор, изваявший фигуру, явно вдохновлялся классическими образцами, и грудь женской (или женоподобной) фигуры была исполнена со всем античным размахом. Крупная, детализированная, с тщательно проработанными сосками. На уровне глаз пятилетнего ребёнка это выглядело особенно впечатляюще. — Сиси? — подсказала Офелия, которая уже стояла рядом с сестрой и тоже смотрела на статую. — Сиси. — подтвердила Делора с облегчением. — Большущие сиси! — констатировала Офелия. Каспиан, услышав слово «сиси», немедленно бросил наблюдение за Сореном и подошёл к сёстрам, чтобы тоже посмотреть на большие сиси. А сам Сорен, оставшись без присмотра, радостно загулил и попытался съесть камешек. Итан еле как успел это предотвратить. Калеб посмотрел на скульптуру, потом на детей, потом на Итана, замеревшего с камнем в руках и откровенно давившегося смехом. Он прикрыл рот ладонью – и сказал: — Это произведение искусства, дети. Оно символизирует плодородие, материнство и вечную... — Сиси! — перебила его Офелия, тыча пальцем. — Просто огромные. — согласилась Делора. — Просто гигантские сиси! Как их вообще можно носить? — С трудом, вероятно... — пробормотал Итан, но Калеб бросил на него взгляд, и он прикусил язык. — Видите ли, дети, — начал Калеб тоном лектора, — люди любят сиси. Это научный факт. Чем больше сиси, тем больше любви. Поэтому скульптор сделал их такими... внушительными. Делора задумалась на секунду, а потом спросила: — А ты тоже любишь сиси? Итан отошёл на другую улицу, от греха подальше, захватив с собой Сорена. — Я люблю, — сказал Калеб медленно, — всё, что касается вашей мамы. А ваша мама... — он хотел глянуть на Итана, но он уже куда-то исчез. — ...не обладает данным анатомическим признаком. — Значит, маму ты любишь меньше, чем большие сиси? — уточнила Делора с безжалостностью маленькой альфы. — Иногда сиси – просто сиси, — отчеканил Калеб. — Но они большие. — сказала Делора возмущенно, всё ещё глядя на статую. — Да, они большие. — признал Калеб. — И ты на них смотришь. — Я смотрю на композицию в целом. — Но сиси ты тоже видишь. — Я вижу. — сдался Калеб. — Да. Делора, ещё одно «сиси» из твоего рта и я сниму ремень. Смеялись уже все трое, и Делора повторяла сквозь хохот «сиси», а Каспиан вторил ей, захлёбываясь от восторга. Калеб стоял посреди этого бедлама с выражением лица, словно он только что проиграл битву с тремя карликами и ещё не решил, как к этому относиться. — Сиси! — взвизгнула Офелия, и новый приступ хохота накрыл всю группу. — Ладно, — сказал Калеб, подхватывая её с коляски и отряхивая от ниток распущенного пледа. — веселье окончено. Мама где?

***

Он превратился в профессионального мимикрирующего элемента. Со стороны он, должно быть, выглядел абсолютно нормально. Свой в доску. Если быть точным – идеальная копия живого, вовлеченного человека. Все были вместе, синхронно, как единый живой организм. А он просто топтался на обочине их общего веселья, отчаянно притворяясь, будто его тоже несёт этим семейным течением.

Делора, пользуясь статусом старшей, отправилась на поиски, оставив Калеба разбираться с близнецами самому. Взрослый мальчик уже, она подумала. Прошла вдоль ряда отдельных ниш, ведя пальцем по холодному мрамору, пока не заметила знакомый чёрный силуэт в конце небольшой тупиковой аллеи, образованной двумя высокими стенами. Итан стоял неподвижно, засунув руки в карманы своей нелепой пушистой шубки, и смотрел прямо перед собой. Сорен что-то агукал, а Итан его машинально чуть покачивал на руках. Делора подошла ближе, бесшумно ступая по гравию, и замерла в паре шагов за его спиной, проследив за его взглядом. Её дыхание перехватило. Ниша перед ними была не похожа на все, что они видели до этого. Она будто светилась жизнью изнутри. Полированный светло-серый мрамор, в который она была заключена, служил лишь рамой для ослепительного портрета за стеклом. На фотографии, занимавшей почти всё внутреннее пространство, была изображена девушка. Молодая, невероятно красивая, застывшая в явно модной позе на сочном бордово-красном фоне. Белая рубашка в вертикальную полоску, облегающая кожаная мини-юбка с широким поясом, чёрные колготки, шпильки. Её руки были изящно подняты, пальцы длинные очаровательно, улыбка по-кошачьи кокетливая, а взгляд наигранно дерзкий был устремлён прямо на смотрящего. Жаль, что Итан избегал взгляда в глаза. А под фотографией, на латунной табличке, закреплённой на стекле, изящным позолоченным курсивом было выгравировано:

Kiyomi Bershauer

1970–1994

In loving memory of mother, wife, and highest-paid model.

We can't forget your sweet scent and your sweet little smile.

Прямого взгляда на курсив Итан тоже избегал. Это не стандартный шрифт, даже не дизайнерский, а чья-то слишком знакомая оцифрованная рукопись. Делора прочитала надпись дважды про себя, а затем перевела взгляд на крошечную фиолу в углу ниши. Ей до боли захотелось её понюхать. — Мам, а кто это? — спросила она требовательно, и Итан, вздрогнув от неожиданности, наконец обернулся. — Твою мать, Делора! — выдохнул он, прижимая ладонь к груди, где под мехом бешено заколотилось сердце. — Никогда в жизни больше не подкрадывайся так ни к кому! Это... — он замялся на секунду, подбирая слова, — это известная модель. Итан не сказал ей правды. Не потому, что стыдился матери – наоборот. Просто не хотел, чтобы его дети, по крайней мере сейчас, знали фамилию Бершауэр. Как-то ассоциировали себя с ней или, что хуже всего, гуглили её. Эта фамилия всё ещё была связана с газетными заголовками, с шёпотом за спиной, продолжавшим отравлять всю его жизнь. Когда-нибудь потом, но не сейчас. Делора, не удовлетворившись ответом, придвинулась ближе и начала свой допрос. — Она азиатка? — спросила она, вглядываясь в черты лица на портрете. — Да. — кивнул Итан, чуть удивлённый наблюдательностью дочери. — Какая именно? Кореянка? — Японка. — А почему тогда в Англии? — Делора нахмурилась. — Вышла замуж и переехала. — За англичанина? — Ну типа. Делора переварила информацию, глядя то на фотографию, то на табличку. — А почему тогда у неё фамилия Бёрщ... Бёрч-ау...аэу...ауэ... — она запнулась на незнакомом сочетании букв. — Бершауэр. — поправил Итан, и это слово обожгло ему язык. — Ты круто читаешь! Это фамилия мужа? — Именно. — Итан почувствовал укол в сердце, но не подал виду. — Фамилию мужа взяла. — Как ты взял папину? А какая у тебя была до брака? — Никакая, мы с твоим папой однофамильцы. — Аа... Делора, удовлетворённая ответом, перешла к следующему пункту своего мысленного списка. — А что значит «самая высокооплачиваемая модель»? — Это значит, что она была лучшей в своём деле. — мягко объяснил Итан. — Точнее, нет, необязательно... просто ей платили больше, чем всем остальным, потому что она была очень талантливой. Или потому что богатый муж. — Даже больше, чем папе? — Нет. — Итан усмехнулся уголком губ. — А почему она такая молодая? — Потому что она умерла молодой. — сказал он тихо. — Так бывает иногда. — От чего? Итан на мгновение закрыл глаза. Перед его внутренним взором мелькнул белый кафель, разводы крови и оливки, ебаные оливки. Он простонал измученно, потом сглотнул и заставил себя ответить относительно ровным голосом: — Откуда я знаю? Не задавай идиотских вопросов. Делора замолчала надолго. Сначала, чтобы обработать информацию о том, что красота и молодость не защищают от смерти. А потом, потому что её почти до слёз задело, что мама так грубо ответил. Нижняя губа затряслась даже, но вместо слёз она почти шёпотом пролепетала: — Пахнет вкусно. — Ты ещё не нюхала. — заметил Итан сухо. В носу защипало, он не хотел грубить. Вообще-то никому и никогда, но своему ребёнку особенно. Он ведь видел, что напугал её. — Но... можно ведь? Он кивнул и отвернулся. Делора встала на цыпочки, приблизила лицо к крошечному стеклянному флакону и осторожно втянула носом воздух. Её брови поползли вверх. По сравнению с другими концентратами феромонов здесь, этот экземпляр пах действительно вкусно. — Пахнет... приторным кофе. — сказала она задумчиво. — И сухими цветами. Вообще, звучит горько, но пахнет совсем не горько. Мам, попробуй ты! Итан замер. — Нет-нет-нет... — сказал он, прочистив горло для эффективной лжи. — Я не буду, у меня аллергия на сухоцветы. Итан вдруг посмотрел на фотографию матери. На её дерзкий взгляд, на её руки, застывшие в танце, на её улыбку, о которой говорила эпитафия. На глаза боялся смотреть.

«Оливки – это просто оливки, солнышко. Просто тебе так показалось на мгновение».

«Yuki mo chiratsuku shi, ko mo naku shi...»

— Так, пойдём отсюда. — сказал он слишком громко, встряхнув головой. — Папа, наверное, уже поседел, пока мы тут гуляем. Делора хихикнула, схватила его за руку и потянула обратно к главной аллее. А Итан, уходя, бросил последний взгляд через плечо. «Прости, что не приходил. Ты, может, не узнала. А может, не понимаешь меня. У меня муж и четверо детей. Может, будет пять. Но я пришёл, не забыл, никогда не смог бы забыть. Без тебя плохо. Прости, если бы не я, ты могла бы жить дальше. Ненавидь меня, если хочешь, но мне тоже тогда досталось. Прости, это эгоистично. Я бы хотел, чтобы ты меня пожалела тогда, но ты бы этого не сделала и не сделаешь. Может, то, что я омега – не моя вина, но то, что ты умерла из-за этого – моя. Прости, пока. Может, других детей покажу потом». С центральной аллеи уже доносились голоса: Калеб что-то втолковывал Каспиану, Офелия требовала черепаху, а Сорен радостно гулил, сидя у отца на руках и размазывая грязь по его дорогому пальто. Итан поправил свою дурацкую пушистую шубку, взял Делору за руку и шагнул навстречу этому цирку.