Биастофилия: Формула фатальной связи

Cliveden House, Графство Беркшир, 1995 год.

— Держи руку ровно, чемпион, — шепчет отец, и его дыхание превращается в легкое облачко пара. — Она чувствует твою силу. В паре метров от них на деревянном шесте сидит великолепный сапсан. Птица медленно поворачивает голову, ее черные глаза-бусины фиксируются на ребенке. Мальчик замирает, его глаза округляются от восторга и легкого испуга, но он мужественно сжимает губы. Папа достает из сумки маленький кусочек мяса и аккуратно кладет его на перчатку сына. — А теперь позови её. Тихонько, как мы учились. Мальчик делает глубокий вдох и тихо зовёт: — Иди сюда, девочка... — его голос слегка дрожит от волнения. Сокольничий в стороне отпускает путы и сапсан расправляет мощные крылья. Птица делает бесшумный взмах и плавно пикирует прямо на руку ребенка. Ветер от крыльев взъерошивает светлые волосы мальчика. Хлоп! И птица уверенно садится на перчатку. От неожиданного веса мальчик слегка покачивается, но папа вовремя и крепко подхватывает его за плечи, прижимая к себе. — Держу, держу, ты справился! — улыбается отец, целуя сына в макушку. Мальчик смотрит на хищника на своей руке, страх мгновенно сменяется чистым, искрящимся счастьем. Он оборачивается на отца с огромной, беззубой улыбкой: — Папа, смотри! Она меня выбрала, да? Солнце окончательно пробивает туман, заливая их золотым светом, а на заднем плане птица спокойно начинает клевать угощение с детской перчатки. Чуть поодаль, у кромки столетнего тисового леса, за ними наблюдает Калеб Хоукинс. Мальчику двенадцать, он стоит неподвижно, засунув руки в карманы безупречного пальто от Burberry. Он не особо заинтересован соколом, смотрит на то, как чужой отец целует своего сына в макушку, как они смеются и делят на двоих это чистое, живое счастье. Калебу до дрожи хочется сделать шаг вперед, сбросить эту маску и просто поиграть с ними. Но так нельзя. Учили, что нельзя. Всё же он решается и шорох гравия под ногами мальчика заставляет отца семейства мгновенно обернуться. Его внутренний альфа реагирует до того, как включается разум – плечи разворачиваются, закрывая собой шестилетнего сына, а в глазах вспыхивает оборонительная угроза. Подросток, в котором уже начинают просыпаться сильные, доминантные гены, на подсознательном уровне воспринимается как потенциальный нарушитель границ. — Доброе утро, молодой человек. Ты потерялся? Где твои родители? Калеб даже не вздрагивает от этого давления. Он лишь едва заметно переводит голову вправо, указывая на гостиничное поместье. — Доброе утро, сэр. Нет. Мой отец в главном корпусе, пьет чай с лордом Астором. Я Калеб Хоукинс. Едва звучит эта фамилия, невидимая струна напряжения между ними с тихим ментальным щелчком лопается. — Хоукинс? — отец шестилетки расслабляет плечи и тепло, понимающе улыбается, оценив сиротливый взгляд мальчика. — Что ж, Калеб. Раз твой папа занят более важными вещами, может, поможешь нам? Мой младший никак не удержит перчатку сам. Хочешь подержать птицу вместе с ним? Как удар под дых внутри него вспыхивает отчаянное, детское «хочу», но воспитание и сокрушительный груз фамилии мгновенно возводят вокруг него железобетонную стену. Показать слабость? Принять жалость? Стать объектом чужой снисходительности? Для сына генерального директора крупнейшей в мире фармацевтической и биотехнологической империи это не просто непозволительно – это унизительно. Ему всего двенадцать, и этот внутренний раскол между искренним желанием просто побыть ребенком и статусом наследника корпорации причиняет ему почти физическую боль. Горло перехватывает спазмом, но он делает судорожный вдох через нос, заставляя слезы отступить. Ему нельзя выглядеть слишком радостным, нельзя проявлять эмоции, нельзя быть уязвимым. Не должны люди при виде его думать, что он мажор или что-то подобное. Репутацию отца поддерживать надо изо всех сил. Он сжимает кулаки в карманах так сильно, что ногти впиваются в ладони. — Спасибо за предложение, сэр, — голос Калеба звучит тихо и отстраненно, переносица хмурится. — Но мне это не интересно. Он наблюдает ещё какое-то время. Вдруг на его только что казавшемся несчастным лице расцветает вежливая, но абсолютно мертвая улыбка. — Знаете, если дикой птице не давать спать трое суток, а потом зашить веки шелковой нитью... она становится удивительно послушной. Начинает ластиться к руке, как ручная псина. Даже подкармливать не надо, чтобы приручить так... Шестилетний мальчик, все еще стоящий рядом с отцом, испуганно бледнеет и прячется за твидовый пиджак родителя, крепче сжимая его руку. Калеб точно замечает этот испуг, и его улыбка становится шире, обнажая идеально ровные зубы. Вся эта жуткая история про зашитые веки – чистая выдумка, которую он только что сконструировал в своей голове. Он никогда в жизни не мучил птиц. Но видя, как его ложь достигает цели, он чувствует суррогатное, извращенное удовлетворение. — Да, это так. — добавляет двенадцатилетний Хоукинс, глядя прямо в глаза взрослому альфе. — Сначала они бьются по клетке до крови, а потом просто тихо скулят, когда понимают, что это бессмысленно. Но, к его несчастью, мужчина не реагирует никак, лишь делает короткий шаг вперед, полностью закрывая собой напуганного младшего сына. — Нам пора. — отрезает мужчина. — Держись подальше от моей семьи, Хоукинс. Мужчина разворачивается, берет маленького сына на руки и быстрым шагом уходит прочь по направлению к поместью. А Калеб продолжает смотреть на него, но к глазам подступают горячие слёзы. Он разве невидим, почему реакции никакой нет? Сам же предложил побыть с ними, а теперь так просто бросил его. Слезы застывают на ресницах, так и не скатившись. Он научился делать двойные вдохи, после которых его лицо на автомате возвращает себе выражение морозного спокойствия. Маска сидит идеально, словно он в ней родился.

***

Поздним вечером Cliveden House преображается. Туман окончательно поглощает тисовый лес, но внутри особняка царит удушливое, искусственное лето. Высшее общество не стесняется демонстрировать свою биологическую силу. Дышать трудно в этом статусном коктейле из чистых феромонов. Вообще, сейчас это поместье чаще используется как съёмочная площадка. Роскошные интерьеры в фильмах отыгрывают роль Букингемского дворца, но уже около десяти лет он функционирует как ультра-эксклюзивный пятизвездочный отель. Члены парламента, лорды и крупные бизнесмены собрались подальше от глаз лондонских репортёров, чтобы в неформальной обстановке – за сигарами и коллекционным вином у камина – обсудить партийные расколы, грядущие выборы и разного характера финансовые сделки. Калеб находит родителей в центральной гостиной, у камина из черного мрамора. Кристиан Хоукинс держит бокал с янтарной жидкостью и неторопливо вещает, изредка бросая снисходительный взгляд на стоящую рядом жену. Младший брат, Джеймс, бледный и тихий, жмётся чуть позади матери, стараясь слиться с тяжёлыми портьерами, а вскоре и вовсе куда-то уходит. — ...мы тестируем новый стабилизатор для синтетических альфа-маркеров, — гипнотическим голосом произносит Кристиан, и лорд Астор медленно кивает. Лорд Астор и сам похож на хищную птицу, только в человеческом обличье. Крупный, с тяжелой челюстью и пронзительным, угрюмым взглядом исподлобья. От него веет такой сокрушительной уверенностью, что пространство вокруг него кажется разреженным. — А вот и наш старший, — Мэри замечает подошедшего сына и кладет ладонь ему на плечо. Её пальцы холодные. — Мистер Астор, Калеб в этом семестре снова лучший на курсе по латыни и макроэкономике. Преподаватели говорят, у него феноменальный шаг мышления. Лорд Астор переводит свой тяжелый взгляд на Калеба, заставляя чуть поморщится. Но на секунду ему кажется, что его наконец-то видят настоящего. Хочется в это верить. — Похвально, Мистер Хоукинс. Из вас растёт достойный преемник для Gnosys, — басовитым голосом отзывается лорд, но в его глазах лишь вежливая, пустая вечность. Он тут же возвращается к Кристиану. — Так что насчет поставок в Азию, Кристиан? Какие у нас таможенные риски? Они снова закрываются, а Калебу до зуда в зубах, до мелкой дрожи хочется пробить этот пластиковый купол. Ему правда нравится это общество, нравится эта роскошь, но это тотальное равнодушие душит. Он делает шаг вперед, вклиниваясь прямо между отцом и Астором. — Сэр, — звонко, но нарочито спокойно произносит Калеб, глядя снизу вверх в гранитное лицо лорда. — Знаете, я вчера в кабинете отца нашел эротический журнал. С омегами-мужчинами. Там были очень подробные анатомические иллюстрации. Взрослые на секунду замирают. Мэри едва заметно поджимает губы и краснеет, но Кристиан даже не меняется в лице. Лорд Астор смотрит на Калеба сверху вниз, его тяжелая челюсть едва двигается в скупой улыбке. Он тянет огромную, тяжелую ладонь и просто... снисходительно треплет двенадцатилетнего Хоукинса по светлым волосам, как породистого щенка. — У мальчиков в твоём возрасте бурная фантазия. Подрастешь – поймёшь, что стабильная работа куда увлекательнее картинок. Кристиан, так что по поводу контракта?.. Калеба словно облили ледяной водой, заведомо превратив любые его слова в детскую глупость. Проигнорировали, погладили по голове. Внутри вскипает горячая, злая волна. Шаг вперед. Голос становится тише, но отчетливее, перебивая ровный бас лорда: — А ещё неделю назад я убил щенка. Астор снова прерывается, хмуря густые брови. Кристиан Хоукинс бросает на сына предупреждающий взгляд, но Калеб уже не может остановиться. Ложь рождается в его голове мгновенно, обрастая такими сочными подробностями, что внутри все сладко сжимается. — Он был совсем маленький, ластился к рукам. Я взял верёвку, завязал ему вокруг шеи плотный узел. А потом опустил из окна, с четвертого этажа, представляете? Опускал до самой земли, а потом тянул обратно вверх. Ему было больно, он скулил так громко и извивался. А я кричу: «Умоляй меня о пощаде, если жить хочешь!» Чтобы он знал, что его жизнь в моих руках. Но он только лаял глупо, сказать ничего не мог. А потом у него лопнули глаза, он тихо заскулил и умер. Пока Калеб говорит это, его собственное дыхание учащается. Мысль о полной, абсолютной власти над чьей-то жизнью, о том, как это выдуманное существо бьется на конце веревки, внезапно вызывает в его теле странный, пугающий импульс. Жаркая волна возбуждения, от которой пальцы в карманах сжимаются сами собой. Ему до безумия, до дрожи хочется, чтобы этот щенок действительно существовал. Чтобы это произошло на самом деле. Он замолкает, тяжело дыша, и смотрит на Астора, ожидая чего угодно. Ярости, шока, крика, даже удара. Лишь бы это была любая яркая эмоция. Но лорд Астор лишь равнодушно переводит взгляд на Кристиана Хоукинса: — Кристиан, займись сыном. Так вот, насчет логистики... Но отец даже не смотрит на Калеба, просто делает едва заметный жест рукой, отсылая его прочь. Калеба трясет от раздражения, ему душно в этом зале, среди этих манекенов. Развернувшись, он быстрым шагом направляется к уборочной, ему просто нужно выйти. Умыться, смыть с себя этот липкий запах чужих феромонов, которые большинство из присутствующих напоказ выпускают. Он сворачивает в пустующий коридор, ведущий к гостевым туалетным комнатам. Дверь поддается легко, Калеб заходит внутрь, готовый включить ледяную воду, но внезапно замирает. У раковины стоит его младший брат и по звукам, которые Калеб успел уловить до того, как захлопнулась дверь, становится понятно, чем именно маленький омега занимался в туалете секунду назад. Джеймс оборачивается, его бледные щеки мгновенно заливает пунцовый румянец. Он выглядит таким хрупким, таким беззащитным в своем нелепом праздничном костюмчике. Калеб медленно закрывает за собой дверь на защёлку. Внутри него, вместо недавней пустоты, раскаленной иглой вспыхивает азарт. Это ведь чистейшее везение! — Ну надо же, — вкрадчиво шепчет Калеб, делая шаг к замершему брату. — Какая интересная у нас тут омежка... Джеймс дёргается, как от пощёчины, и инстинктивно вжимается спиной в холодный мрамор раковины. Его ладони сами собой взлетают вверх, выставляя перед собой смешной и совершенно бесполезный барьер. — Выйди, — выдыхает он, но голос срывается на дурацкий фальцет. — Кей, я серьёзно. Выйди немедленно. Но он лишь склоняет голову набок и рассматривает брата. Раскрасневшиеся щёки, дрожащие ресницы, судорожные попытки одёрнуть край рубашки, хотя та и так сидит идеально. В его жесте сквозит такое отчаянное, детское целомудрие, что это умиляет. — Что, так стыдно? — тянет Калеб. — Я вообще-то в туалет зашёл. Чтобы воспользоваться им по прямому назначению. А тут ты. С очень, судя по звукам, увлекательным занятием. — Ничего я не... — Джеймс закусывает губу, понимая, что отрицать очевидное глупо. Да и не делал он ничего незаконного и даже неприличного. Он бросает быстрый взгляд на дверь за спиной Калеба – заперто. Пути к отступлению отрезаны. — Это не твоё дело, ясно? Ты не имеешь права. Я омега, подслушивать неприлично. — О, — Калеб делает ещё один шаг, и теперь между ними меньше метра, — любопытная логика. Особенно учитывая, что моя комната – через стенку от твоей, и по ночам я очень много чего слышу. Но продолжай думать, что звукоизоляция дома хорошая. Джеймс замирает и, краснея, открывает рот. На секунду Калебу кажется, что брат сейчас просто провалится сквозь пол от унижения, но вместо этого Джеймс внезапно расправляет плечи. Настолько, насколько это вообще возможно для десятилетнего омеги в дурацком бархатном костюмчике. — А ты, — голос младшего дрожит, но в нём прорезается настоящая, сердитая сталь, — ты просто завидуешь, что я вообще что-то чувствую. Тебе же ничего нельзя, даже заплакать, когда хочется. Вот и ходишь теперь, ищешь, на ком отыграться. — Ого, оно разговаривает! И даже кусается. Молодец, Джеймс. Пять очков за смелость. — Пошёл ты, — выдыхает Джеймс. Он всё ещё красный до кончиков ушей, но уже не сжимается. Стоит прямо, вцепившись пальцами в край раковины. Калеб смотрит на него и чувствует, как внутри распространяется странное тепло. Джеймс живой, не как другие родственники. Он краснеет, злится, огрызается, точно реагирует на его присутствие.

***

Гостиничное поместье накрыла поздняя ночь. Джеймс стоял в дверях спальни Калеба, переминаясь с ноги на ногу. Босой, в одной пижаме – светлой, с дурацкими зайцами, которую ему купила мать, даже не спросив. Длинные волосы были светлее, чем у Калеба, почти как лён. Они растрепались после душа, и он нервно заправлял прядь за ухо, но она снова падала на лицо. — Можно? — спросил он тихо, хотя уже вошёл. Калеб сидел на кровати, привалившись спиной к резному изголовью. На коленях лежала раскрытая книга, но он не читал. Он медленно поднял глаза на брата, окинул его взглядом с головы до ступней, и в уголке его рта дёрнулась улыбка. Не добрая. Он кивнул. — Заходи. Дверь закрой. Родители всё равно не придут проверять. Джеймс послушался и прошлёпал к кровати и забрался под одеяло с краю, стараясь не касаться Калеба. Лёг на спину, уставился в потолок, сложив руки поверх одеяла – как покойник в гробу. Калеб фыркнул. — Боишься, что укушу или что? — Нет. — буркнул Джеймс, но ладони его чуть заметно сжали край одеяла. Калеб захлопнул книгу и отложил её на прикроватную тумбу. Лёг, повернувшись на бок, лицом к Джеймсу слишком близко. А омега продолжал смотреть в потолок. — Зря боишься, я тебя не трону. — вдруг сказал Калеб спокойно. — Я, в отличие от них, хотя бы разговариваю с тобой. Джеймс упорно продолжал сверлить взглядом потолок. — О чём? — О том, что с тобой скоро начнёт происходить. Тебе десять. Самое время. Джеймс повернул голову. Между ними было от силы полторы ладони расстояния. Калеб смотрел прямо в его глаза – светло-серые, почти прозрачные, как утренний туман. — Что? — Ты будешь течь. Джеймс озадаченно нахмурил брови. — В смысле? — Из задницы. — сказал Калеб ровно. — У тебя внутри есть матка. Ты этого не знал? Джеймс ничего не сказал, просто недоверчиво мотнул головой. — Конечно, ты не знал. В школе про это молчат. Родители – тоже. А у тебя там всё уже формируется. Скоро начнёт выделяться липкая смазка. Оно будет вытекать из тебя само, и ты ничего не сможешь с этим сделать. Это называется течка. Бывает у всех омег. — И зачем? — выдохнул Джеймс. Он перевёл глаза куда-то в район подбородка Калеба, и щёки у него начали розоветь. — Чтобы альфа мог в тебя войти. Чтобы член скользил внутрь, а не рвал тебя насухую. Калеб сказал это буднично, но его рука – та, что лежала поверх одеяла, – медленно двинулась. Пальцы коснулись края одеяла, которое сжимал Джеймс, и чуть потянули вниз, оголяя плечо брата. Джеймс дёрнулся, но не отстранился. — Ну, пенис. Не делай вид, что слышишь впервые. — Калеб чуть приподнял бровь. — Ты ведь знаешь, что мы по-разному устроены? Дыхание Джеймса стало чуть чаще, и Калеб это заметил – смотрел, как вздымается и опускается грудь под пижамой. — Так вот, когда альфа возбуждается, его член становится твёрдым. Очень. И он вставляет его в омегу. Глубоко в задницу. — Зачем? — снова спросил Джеймс, теперь его голос дрожал уже отчётливо. — Чтобы кончить. Жидкостью с клетками, от которой омеги беременеют. Альфа должен излиться в тебя, понимаешь? Внутрь. И чтобы всё получилось наверняка, у него есть кое-что ещё. Калеб чуть подвинулся. Теперь между их лицами была лишь ладонь расстояния, не больше. Под одеялом его колено коснулось ноги Джеймса, и Джеймс вздрогнул, но не отодвинулся. — В основании члена есть узел. Железа, которая, когда альфа в тебе, разбухает. Ты знаешь, раздувается прямо внутри, типа того... Он становится большим и застревает. И ты не сможешь слезть, не сможешь оттолкнуть. Ты будешь просто лежать и ждать, пока альфа не закончит. Иногда это долго. Джеймс побледнел, его губы особенно – он закусил нижнюю, сжал челюсти, но подбородок всё равно дрожал. — Ты врёшь, — прошептал он. — Нет. — Откуда ты знаешь? — Читал. Калеб не врал, ему незачем. И от этого было только хуже. — Я не хочу, — выдохнул Джеймс. Он попытался отвернуться, но Калеб не дал – поймал его за подбородок двумя пальцами, не сильно, но уверенно, и повернул лицом к себе. — Ты не понял самого главного. Это всё происходит не по твоему желанию. Думаешь реально ли сделать это насильно? Точно нет, член сломается. Тело омеги само должно этого хотеть чтобы всё получилось. Ты будешь течь, пахнуть и выгибаться. Ты будешь умолять, но не словами, никто не заставит тебя унижаться... Просто это будет понятно... по всему тебе, по твоему телу. Потому что омеги так устроены. Он отпустил подбородок. Провёл пальцами по щеке Джеймса – тот всё ещё был бледным, но кожа под пальцами горела. Джеймс зажмурился. — А кто... — начал он и осёкся. — Кто будет этим альфой? Калеб довольно долго молчал. — Никто. Пока ты со мной. Он перевернулся на спину и закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Джеймс ещё долго лежал без сна, глядя в потолок, чувствуя, как горит лицо. Внезапно Калеб протягивает руку и касается живота Джеймса через пижаму. Ладонь ложится плоско, чуть ниже пупка. А Калеб активно вдыхал и ждал, когда эта нейтральная нота в кровати наконец нальётся определённым запахом. Джеймс застывает под его рукой, но он не убирает ладонь. Большим пальцем едва заметно ведёт вниз. — Что ты делаешь? — Показываю, — говорит Калеб. — если опустить пальцы ниже... — он перемещает ладонь. Теперь его пальцы лежат на лобке Джеймса, прямо над пахом. Давление лёгкое, но ощутимое. — Здесь у тебя член. Маленький, как у всех омег. А дальше, за яичками, – вход. Джеймс перехватывает его запястье обеими руками, но не отталкивает, а просто держит. — Ты меня пугаешь. — Я рассказываю. — Калеб позволяет удерживать свою руку, не вырывает. — Ты сам спросил. — Я не спрашивал ничего такого! — Джеймс отпускает его запястье, отодвигается к изголовью и обхватывает колени руками. Он выглядит маленьким и сбитым с толку. — Это случится... со мной? — Да. В ближайшие два года. Ты начнёшь пахнуть иначе. Все альфы будут оборачиваться. — Но я не хочу! — почти выкрикивает Джеймс. — Пока не хочешь. — Калеб не двигается к нему, сохраняет дистанцию. — Когда гормоны включатся, тело заставит. Будет мокро и горячо. И если рядом окажется альфа... — Что? Калеб выдерживает паузу, потом говорит тише, чтобы не пугать. Джеймс и так реагирует интенсивно и сладко. Он точно его видит, присутствие Калеба в комнате абсолютно точно влияет на него. В лунном свете видно, как блестят его глаза — он близок к слезам. — Ты тоже альфа, вообще-то. — шепчет он. — Я твой брат. — Это меняет дело? — Поэтому я тебе и рассказываю. Кто ещё скажет? Мама? Папа? — он качает головой. — Им плевать. А забеременеешь через пару лет – из дома выгонят. Джеймс вытирает нос тыльной стороной ладони. — Но тебе ведь нравятся омеги? Калеб почти силой притягивает его обратно, обнимает крепко со спины. — Я пока не знаю точно. Насчёт самцов... Наверное, да. Но ты будешь первым, кому я скажу, когда узнаю. — Обещаешь? — Джеймс странным образом успокаивается, шмыгает носом. — Обещаю. Спи. Теперь он ждёт, пока дыхание Джеймса не замедлится, пока маленькое тело, прижатое к его груди, не станет тяжёлым и податливым во сне. Только тогда он позволяет себе смотреть. Лунный свет прорезает бледную полосу поперёк кровати. Он ловится на краю лица Джеймса – на мягком изгибе его щеки, на влажных ресницах, всё ещё слипшихся от недавних слёз. Его волосы разметались по подушке спутанным бледным беспорядком, и Калеб протягивает руку. Всего один палец, проводящий по одной пряди от виска до челюсти. Они тоньше, чем он ожидал, мягче. Такая мягкость, что цепляется за грубую кожу кончика пальца. Он невесомо проводит подушечкой большого пальца по нижней губе Джеймса. Сейчас она сухая, чуть потрескавшаяся. Он представляет её влажной. Он представляет её приоткрытой. Его ладонь находит изгиб плеча Джеймса под одеялом, затем склон его спины. Кожа гладкая – куда более гладкая, чем его собственная, и ещё более гладкая, чем у кого-либо, кого он когда-либо касался. Он нажимает ровно настолько, чтобы почувствовать, как плоть подаётся под пальцами на кости, неглубокий изгиб позвоночника. Интересно, все ли омеги такие на ощупь. Он подозревает, что нет, что Джеймс – это особая мягкость, та, что всегда уступает без сопротивления. Эта мысль оседает где-то внизу живота. Он мог бы стать его первым. Никто другой не прикасался к нему так, не говорил ему правду. Её мог рассказать кто угодно, но это был Калеб. И он сделал это мягко, Джеймс бесстрашно спит с ним в одной постели. Никого больше в этой комнате нет, а если вдруг захочется взять его силой... у Калеба дыхание перехватило. Никто ведь не заметит и не придёт на помощь. Это будет он. Это должен быть он. Он хочет быть тем, кто доберётся туда первым – ещё до гормонов, до течек, до того, как какой-нибудь альфа с функционирующим носом уловит тот самый первый настоящий запах. Он хочет, чтобы Джеймс открыл глаза через два года и знал, не спрашивая, даже в течке, чьи руки уже изучили его. Калеб читал, что омеги в течке это почти глухие и слепые котята, охваченные инстинктом. Узнает ли Джеймс его? Не испугается ли? Есть ли какая-то разница, если так его эмоции будут ещё ярче и слаще? Калебу так этого не хватает, прямо до слёз. Тепло в его животе обостряется, превращаясь во что-то похожее на голод. Он не убирает руку, держит её плашмя на пояснице Джеймса, чувствуя каждый вдох, каждое крошечное движение. Его большой палец выписывает рассеянные круги по хлопку пижамной куртки, и он позволяет этой мысли остаться – тяжёлой и определённой. Да. Это было бы довольно хорошо.