Тень и пламя

Кеттердам дышал, как огромный, больной зверь — хрипло, неровно, выдыхая в ночь запахи морской соли, дешёвого дыма и гниющей рыбы. Бочка, его сердцевина, билась в такт этому дыханию: звоном монет, приглушённым смехом и вечным, ненасытным шёпотом сделок, которые лучше не слышать. В самом эпицентре этого шёпота, в зале «Клуба Воронов», царил иллюзорный порядок. Иллюзорный, потому что его архитектором и единоличным божеством был Каз Бреккер. Он двигался между столами неторопливой, чуть прихрамывающей походкой хищника, обходящего свои владения. Его чёрный костюм сливались с тенями, отбрасываемыми тусклыми газовыми рожками. В руке — неизменная трость с набалдашником в виде вороньей головы, холодного и зоркого. Взгляд — методичный сканер, отмечающий каждый вздох, каждый жест, каждую монету, меняющую хозяина. Атмосфера была спокойной, насколько это возможно в логове воров и контрабандистов. За столами шла своя тихая война: карты шелестели, кости стучали по дереву, золотые и серебряные кружочки перетекали из рук в руки. И тут — вспышка. Резкий, сухой хлопок выстрела пробил гул голосов. Не тревожный, а скорее… пунктуальный. Каз не вздрогнул. Он лишь повернул голову, следуя за траекторией звука. За игральным столом сидел Джеспер. Он подбрасывал в воздух монету, и в момент её кульминации его рука совершала одно молниеносное движение. Ещё один хлопок. Монета, прошитая пулей насквозь, со звоном падала на зелёное сукно, подтверждая свою фальшивую природу. На лице мошенника, которого уже хватали под руки вышибалы, застыла маска глупого изумления. На лице Джеспера — довольная, мальчишеская ухмылка победителя. Он тянулся, чтобы собрать свой выигрыш, этот неприкосновенный урожай с чужого поля обмана. Трость Каза опустилась на стол. Не ударом, а точным, неумолимым движением. Наконечник трости лег ровно на стопку банкнот, зафиксировав её. Звон замер. — За столом шуметь нельзя, Джеспер, — голос Каза был ровным, как лезвие гильотины, не оставляя места для возражений. — Всех пташек распугаешь. Ухмылка на лице стрелка померкла, сменившись на мгновение детской обидой, которую он тут же спрятал под маской покорности. Он поник, кивнул. — Извините, босс. — Ты почему не в дверях? — спросил Каз, не убирая трости. — Да, уже иду, босс, — Джеспер бочком отодвинулся от стола, оставляя выигрыш. Деньги остались лежать под холодным взглядом вороньего клюва — наглядный урок о том, что в этом зале правила устанавливает только один человек. Каз уже собирался двинуться дальше, но к его тени тут же прилип другой силуэт. Ротти, человек с лицом, напоминавшим смятый пергамент, и вечными новостями на кончике языка. — Что-то ты рано сегодня, Каз, — начал он, пытаясь подстроиться под его ритм. — Что тебе надо, Ротти? — Каз не замедлил шага. Его интерес был пропорционален количеству шагов, которые ему придётся потратить на разговор. — Вчера ночью шедевр Де Капелля стащили из особняка лавочника. — Неужели? — Картину. Типичный пейзаж Равки. Каньон. Холст и масло. — Ротти выпалил это одним духом, как заклинание. — Я в курсе, кто такой Де Капелль, — голос Каза оставался плоским, но в нём прозвучала тонкая, острая как бритва нота нетерпения. — Он не рисовал баб, так что я о нём не знал, — пожал плечами Ротти, пропуская намёк мимо ушей. Каз остановился и медленно повернулся к нему. Это движение всегда заставляло собеседника внутренне съёжиться. — Ближе к делу, Ротти. Тот, оживившись, достал из потаённого кармана смятый листок — дешёвую гравюру, изображавшую ту самую картину. — Стоит больше десяти тысяч крюге. Вору пришлось обойти караульный патруль, заборы, двери с двойными замками и сигнализацию, которую установили сами Гриши. — Фабрикаторы, — констатировал Каз, его взгляд на мгновение оторвался от Ротти, чтобы скользнуть по дальнему углу зала, где двое его людей тихо выводили проигравшегося купца. — Наверное. Главное — или их было много, или это Призрак. И возможно тот, кто знает фокусы Гришей. — Но я-то здесь причём? — Каз приподнял бровь. Игра в наивность была его излюбленным оружием. — Я и покупателя уже нашёл, платят сразу, так что… Если пойдут слухи… Уголок рта Каза дрогнул, нарисовав что-то среднее между усмешкой и гримасой отвращения. — На меня не рассчитывай, — произнёс он, и в этих словах прозвучал окончательный, бесповоротный приговор. Он развернулся и двинулся прочь, его трость отстукивала по полу чёткий, отграничивающий ритм, оставляя Ротти с его гравюрой и несбыточными надеждами. Винтовая лестница вела наверх, в святилище. Кабинет Каза был продолжением его личности: просторный, аскетичный, безупречно организованный. Здесь тоже стоял письменный стол, шкафы с досье, но в углу виднелась узкая, жёсткая кровать — напоминание, что для отдыха здесь отведено ровно столько места, сколько необходимо, не больше. Он задвинул тяжёлый засов на двери, и мир с его шумом и алчностью остался снаружи. Только тогда он позволил себе расслабить плечи на волосок. Его взгляд упал на стену, где в простой раме висела картина. Тот самый пейзаж Равки. Тот самый Каньон. Мазки Де Капелля ловили отблеск уличного фонаря, и бездонная чёрная расселина на холсте казалась живой, дышащей. На губах Каза, в полном одиночестве, дрогнула та самая, редкая, настоящая усмешка. Ирония была его кислородом. Он подошёл к комоду, где стоял простой керамический таз. Снял пиджак, бросил его на кровать с автоматической точностью. Затем — перчатки. Он снимал их медленно, обнажая кисти рук. Кожа была бледной, почти прозрачной, с тонкой сетью прожилок. Для постороннего взгляда в этом не было ничего особенного. Для Каза это был ритуал разоружения, мучительный и необходимый, как сдирание с раны присохшей повязки. Он уже собирался погрузить руки в прохладную воду, когда его отвлёк шорох. Не скрип, не стук — именно шорох, легче паутины. Он замер, не оборачиваясь. Затем медленно, очень медленно повернул голову. Окно было открыто. Чёрный квадрат ночи, прочерченный серебряными нитями дождя, зиял в каменной стене. Влажный, холодный воздух вползал в комнату. Ни тени, ни силуэта на подоконнике. Но Каз знал. Знал так же точно, как знал вес своего пистолета или изгиб каждого ножа Инеж. Он вытер руки о полотенце, его движения вновь обрели привычную, безразличную плавность. Он не удивился, не испугался, не бросился проверять. Он просто констатировал факт. — Привет, Инеж, — сказал он, не глядя в сторону окна. — Что интересного сегодня расскажешь? Из тени, рождённой высоким шкафом, отделилась и стала плотной фигура. Она двигалась бесшумно, как сгусток ночи. Шарф, скрывавший нижнюю часть лица, упал, открыв прекрасные черты Инеж. Её глаза, тёмные и неотразимо острые, изучали Каза с лёгким, профессиональным интересом. — Верная наводка. Крупная. Денег хватит на целую жизнь, — выдохнула она, и слова её были чёткими. Каз наконец повернулся к ней. Он уже натягивал обратно перчатки, кожа плотно облегала каждый палец, возвращая ему ощущение брони. — Не так много надо для жизни здесь, в Бочке, — парировал он спокойно, застёгивая пуговицу на запястье. Инеж прищурилась, в её взгляде вспыхнул азарт охотника, почуявшего действительно крупного зверя. — Миллион крюге? — она выдохнула сумму как заклинание, как вызов. Каз замолчал. Его пальцы на мгновение замерли на пуговице. Миллион. Эта цифра висела в воздухе, тяжёлая и звенящая, меняя геометрию комнаты. Она была больше, чем деньги. Она была ключом, местью, властью. Он выпрямился во весь рост, и его взгляд, до этого рассеянно скользивший по комнате, сфокусировался на Инеж с такой интенсивностью, что, казалось, мог прошить её насквозь. — О ком речь? — спросил он, и в его голосе теперь не было ни капли безразличия. — Дрисен. Богатый торговец, — коротко бросила Инеж, наблюдая, как в глазах Каза вспыхивают и гаснут расчёты. — Дрисен, — повторил Каз, растягивая имя, пробуя его на вкус. В его произношении оно звучало как смесь насмешки и презрения. — Наслышан о нём. Может себе позволить. Интересно, за что он готов отвалить миллион? — Ищет людей, готовых пересечь Каньон и доставить кое-что из Восточной Равки. Каз резко повернулся к ней лицом. Перчатки были на месте, броня восстановлена, но в его глазах, обычно ледяных, плескалось что-то острое — удивление, смешанное с холодным, цепким недоверием. — Каньон? — переспросил он, и это слово прозвучало как приговор. — Посылает людей на смерть за миллион. Знаешь, что ему нужно? — Нет. Но он приглашает на встречу сегодня. Ровно в полночь. — Ты проследила за ним? — потребовал Каз, его голос стал тише, но от этого только опаснее. На лице Инеж дрогнула ухмылка — та самая, гордая и непокорная, которую она позволяла себе только с ним. — Он привёл кого-то с корабля. Чёрным входом провёл в дом, чтобы не привлекать внимания. Я бы пробралась внутрь, но Дрисен нанял частных охранников. Ближе подойти незамеченной было невозможно. — Частная охрана, — протянул Каз, скорее для себя. Его ум уже прокручивал каталог лиц, имён, долгов. — Кто-то из наших? — Один земенец. Похоже, его зовут Тендо. Ты его знаешь? — Да, — кивнул Каз, и в этом кивке была вся бесполезность этой зацепки. — Частенько играет в клубе у Пекки. Я не смогу его к стенке прижать. — Он сделал паузу, и в воздухе повисло следующее имя, от которого в комнате стало холоднее. — Но Пекка сможет. Инеж поджала губы, и её уверенность на мгновение дала трещину. Она последовала за ним к столу, и в её обычно нечитаемом взгляде смешалась тень нервозности и чего-то ещё — старой, глухой надежды. — Каз, мне это рассказала девочка из «Зверинца». Они помогают в надежде, что ты выкупишь их, как меня. — Я тебя не купил — я выплачиваю твой долг, — поправил он её, и в его голосе прозвучал лёгкий, но недвусмысленный укор. Границы. Всегда границы. — Ты знаешь, о чём я, — настаивала Инеж, и в её упрямстве была вся её сулийская стать. — Та девочка, Кэш, она способна. Как я. — Я инвестировал в твою уникальность, — отрезал Каз, и теперь в его тоне зазвучало раздражение. Он упёрся руками в столешницу, его плечи напряглись. — Она не как ты. — И тут же, будто тень от облака, в его сознании всплыл другой образ. Другой талант, другой характер, другая личность. — За исключением… Виктории… Он замолчал, сравнивая незримые досье в своей голове. — Вы обе почти идентичны по своим талантам… Разница лишь в одном: ты — Призрак, мой паук, и действуешь незаметно. А Виктория… — Его губы снова дрогнули в почти-усмешке. — Виктория — Гриш Инферни, и умеет добывать информацию на виду, своим резвым языком. Вы обе неповторимы. Мысль о ней заставила его оглянуть комнату, будто он ожидал увидеть её, развалившейся в его кресле с саркастичной ремаркой наготове. — Ты знаешь, где она сейчас? Инеж пожала плечами, её лицо вновь стало непроницаемой маской. Разочарование по поводу девочки из «Зверинца» было похоронено глубоко. — Нет. Ты же её знаешь. Виктория предпочитает делать, что ей вздумается, и не сообщать о своих передвижениях. Каз тяжело, почти неслышно вздохнул. В этом вздохе была целая хроника их с ней взаимодействий — вызовы, неподчинения, талант, граничащий с безумием, и странная, раздражающая незаменимость. — Как всегда… Упрямая Инферна… В комнате повисла пауза, наполненная тиканьем дорогих часов и отдалённым гулом Бочки за окном. Инеж выдохнула первой, сбрасывая напряжение. — Итак… Что будем делать? Каз медленно поднял на неё взгляд. Затем его глаза скользнули поверх её головы, к той самой картине на стене. К тёмным, грозовым мазкам, изображавшим Тенистый Каньон. Бездну, разделявшую миры. Ловушку и возможность. — Инеж, ты же, кажется, веришь в высшие силы, — начал он задумчиво, его голос приобрёл странную, отстранённую интонацию. — Чтобы вернуться и не сдохнуть в Каньоне… без чудес не обойтись. Он замолчал, его взгляд, казалось, пронзал холст, устремляясь в ту самую тьму. А затем вернулся к Инеж, и в его глазах уже горел холодный, абсолютно трезвый огонь расчета. — И что-то мне подсказывает, что наша артистка Гриш… в этом поможет как никто другой. Слова повисли в воздухе не как вопрос, а как предсказание. Призыв к оружию. И где-то в ночном Кеттердаме, в театре, на рынке или в доках, Виктория Ялтаева, даже не подозревая об этом, только что стала центральной фигурой в новой, смертельно опасной игре. Кеттердамский вечер не был добрым. Оно было тёмным, влажным и пахло мокрым камнем, тухлой рыбой и сладковатой вонью сошедшего на берег моряка. Виктория стояла, прислонившись к кирпичной стене в одном из переулков, ведущих от доков к рынку. Она выглядела как пёстрый цветок на грязной тряпке: её безупречный жилет и рубашка казались вызывающе чистыми, а каштановые волосы, собранные в строгий пучок и пронзённые серебряной шпилькой, подарком Инеж, отливали даже под этим унылым небом. Перед ней ёрзал тип с лицом, напоминавшим потёртый кошелёк, — местный «бизнесмен» низкого полёта по имени Грег. Он только что с жаром пытался продать ей «уникальную реликвию» — якобы карманные часы самого первого капитана, пересекшего Истинное Море. — И тикают, барышня, клянусь Святыми! — захлёбывался он, суя ей в лицо корпус, от которого пахло дешёвым одеколоном и отчаянием. Виктория взяла часы в руки. Её движения были неторопливыми, почти ласковыми. Она прищурила карие глаза, повертела тяжёлый корпус. Слишком тяжёлый. — Милый мой Грег, — заговорила она, и её голос, низкий и насмешливый, тек, как тёплый мёд. — Часы первого капитана… Восхитительная история. Прямо слёзы наворачиваются. Вот только… — Она щёлкнула ногтем по стеклу. — Стёклышко-то у вас новенькое, фабричной огранки. А корпус… — Она поднесла часы к носу и демонстративно понюхала. — Пахнет дешёвым припоем и твоим же потом. Реликвии, знаешь ли, пахнут иначе. Пылью веков, морем… и деньгами. Настоящими. Грег начал заикаться, но Виктория уже протянула ему назад часы, сделав грустное, разочарованное лицо. — Жаль. А я уже представила, как буду щеголять с ними перед своим боссом. Он оценил бы. — Она вздохнула и повернулась, будто собираясь уйти, но задержалась. — Хотя… Твоё старание я оценила. На, выпей за здоровье бедной, обманутой девушки. — Ловким движением она сунула ему в руку несколько медяков — ровно столько, чтобы не обидеть, но и не обогатить. Идеальный баланс между благотворительностью и подтверждением его никчёмности. Именно в этот момент, когда Грег, сжав жалкие монеты, поплёлся прочь, её внимание — острое, как у кошки, — зацепилось за движение в дальнем конце переулка. Трое мужчин. Не местный сброд. Они шли не шумной бандой, а коротким, отточенным строем. Двое по бокам — плечистые, с напряжёнными спинами, взгляды метались по крышам, по окнам. Частная охрана. Дорогая. А между ними — третий. Мужчина, шагавший чуть неувереннее, с опущенной головой. Его плащ был хорошего покроя, но мятый, а походка выдавала либо усталость, либо что-то другое. Что-то вроде шока. — «Интересненько», — пронеслось в голове Виктории. Авантюризм в ней всегда боролся с инстинктом самосохранения, и сейчас авантюризм побеждал со счётом 10:1. Она растворилась в тени арки, позволив группе пройти. Когда они свернули в сторону более презентабельных кварталов, туда, где обитали богатые торговцы, она двинулась следом, превратившись в призрак. Она не кралась по крышам, как Инеж. Она шла по той же улице, но делала это совершенно естественно — то замедляясь у витрины ювелира, то якобы поправляя шнуровку на своём изящном ботинке. Она была частью пейзажа, безобидной зевакой. Группа остановилась у служебного входа в один из особняков. Один из охранников — молодой парень с глуповатым, но честным лицом земенца — остался снаружи, прислонившись к стене, в то время как двое других ввели своего подопечного внутрь. Дверь закрылась. — «Отлично. Одинокий волк на посту», — мысленно ухмыльнулась Виктория. Она не стала подкрадываться. Она подошла. Легко, беззаботно, будто гуляла и случайно забрела не туда. Охранник насторожился, его рука потянулась к дубинке на поясе. — Ой, Святые, наконец-то живая душа! — воскликнула Виктория, закатывая глаза с таким выражением, будто только что избежала встречи с морским чудищем. — Я, кажется, совершенно заблудилась. Все эти ваши кеттердамские улочки — настоящий лабиринт для неокрепшего ума провинциалки! Охранник смотрел на неё с немым недоумением. Она была слишком хорошо одета для того, чтобы «заблудиться» в этом районе, и слишком самоуверенна для «провинциалки». —Вам… куда надо? — пробурчал он, не выпуская дубинки. — Да вот, ищу один антикварный магазинчик… «Ржавый якорь», вроде бы. Хозяин обещал подогнать мне одну диковинку, а я, глупая, адрес забыла. Не слышал о таком? — Она смотрела на него широко раскрытыми, доверчивыми глазами. В них играли искорки — смесь наивности и озорства. Парень, явно не избалованный вниманием таких женщин, растерялся. — Н-нет… Не слышал. Здесь, в основном, частные дома. — Понятно… — Виктория с драматическим вздохом облокотилась на стену рядом с ним, нарушая его личное пространство с непринуждённостью старой знакомой. — Жаль. А то мне тут один знакомый, тоже из вашей братии, рассказывал, что тут частенько всякие интересные личности бывают… ну, знаешь, с кораблей, с других краёв… Говорил, вчера какого-то важного гостя с глазами, полными ужаса, провожали. Наверное, страшилку какую-то мне сочинил, чтобы впечатлить. Она рассмеялась — звонко, беззаботно, и в этом смехе не было ни капли напряжения. Это был смех человека, который просто болтает чепуху. И охранник клюнул. Возможно, от неожиданности, от её натиска, от желания блеснуть знанием перед хорошенькой девушкой. — Да не сочинил! — брякнул он, и тут же на его лице появилось выражение человека, который понял, что язык опередил мысли. — То есть… только что действительно… одного привезли. Прямо с трапа, в пол-оборота. Он замолчал, но было поздно. Виктория уже получила ключевые детали: с корабля, состояние шока. Она тут же перевела стрелки, не давая ему опомниться. — С корабля? Да брось! Давно хочу на нём прокатиться, говорят, каюты там — просто сказка! А откуда он пришёл-то, не в курсе? С запада или… Охранник, окончательно спутавшись, попытался вернуть контроль. — Послушайте, мисс, мне нельзя… — Ой, да ладно тебе! — она игриво хлопнула его по плечу, и он вздрогнул, как от удара током. — Я же не спрашиваю, что у вас в доме на завтрак. Просто интересуюсь судоходством! Увлекательная тема. Вот, например, если корабль с востока, из Каньона, там же сейчас ни пройти ни проехать, правда? Говорят, только призраки там шляются… Она произнесла это с такой лёгкостью, с таким любопытством в глазах, что это прозвучало как абсурдная светская болтовня. Но в мозгу охранника щёлкнуло. «Каньон». «С востока». «Привезли только что». Он вдруг чётко осознал, что только что слил информацию незнакомке. Его лицо побелело. — Вы кто?! — рявкнул он, хватая её за руку. Но его пальцы схватили воздух. Виктория, будто змея, уже выскользнула из-под его хватки. Она отскочила на пару шагов, и теперь на её лице не было ни наивности, ни доверчивости. Там сияла чистая, ехидная, победная ухмылка. Та самая, от которой у Каза сводило скулы. — Ой, милый, спасибо за приятную беседу! Очень познавательно! — крикнула она, и её голос звенел в вечернем воздухе, как колокольчик, звенящий на похоронах его карьеры. — Передавай привет хозяину дома! Скажи, «Первая красотка Равки» интересуется его коллекцией! И прежде чем он успел опомниться, крикнуть или побежать, она развернулась и рванула. Не в панике, а с каким-то безумным, ликующим изяществом. Её пальто взметнулось за ней, как чёрные крылья, а её смех — дерзкий, насмешливый, неудержимый — покатился за ней по переулку, эхом отражаясь от каменных стен, как вызов всему этому мрачному, серьёзному миру заговорщиков и охранников. Она исчезла в лабиринте переулков, оставив за собой только этот смех и охранника, который медленно, очень медленно осознавал масштаб своей катастрофы. Воздух в «Клубе Воронов» был густым от дыма дешёвых сигар и обещаний, данных шепотом. В этом подземном царстве, где свет газовых рожков боролся с упрямой тьмой, трое заговорщиков составляли карту невозможного. На столе между ними, словно насмехаясь, была пустота, если не считать стакан с виски, который потягивал Джеспер. — Что-то я не понял, — Джеспер откинулся на спинку стула, его длинные ноги вытянулись под столом. На лице играла привычная маска легкомыслия, но в глазах щёлкала арифметика рисков и вознаграждений. — Похоже, ночь будет долгой, — парировала Инеж. Её пальцы, тонкие и неумолимые, водили по лезвию ножа, рисуя на дереве невидимые узоры. Каждый поврез клинка был тихой угрозой миру, который отказывался поддаваться. Каз сидел неподвижно, как изваяние из чёрного дерева. Его руки, в чёрных перчатках, были сложены перед ним. Он был осью, вокруг которой вращался хаос Бочки, и сейчас его ум, острый как бритва, пытался разрезать не пространство, а саму логику задачи. — Не смешно, — Джеспер фыркнул. — А если пройти под ним? Прорыть туннель? — Пробовали, — голос Каза был плоским, лишенным интонации, как удар печати на смертном приговоре. — Больше ста лет назад. Что-то... им помешало. В тишине, последовавшей за его словами, можно было почти услышать шёпот тех, кто навсегда остался в каменных глубинах. — Значит, его создал несколько столетий назад безумный Гриш, — заключил Джеспер. — Чёрный Еретик, — отчеканила Инеж. В её устах это звучало не как легенда, а как факт. — Да, тот, кто вызывает тени. У них есть такой в армии, ведь правда? Генерал Кириган. — И что? — спросила Инеж, её глаза сузились. — Если его коллега открыл Каньон — Кириган может его закрыть. — Ты можешь потушить огонь, раздувая пламя? — Инеж подняла бровь. В её тоне сквозило терпение, с которым объясняют очевидное. — Спроси у Вик, она у нас специалист по огню, а я по стрельбе, — Джеспер ухмыльнулся, отыгрываясь сарказмом. — А кто его противоположность? — Заклинатель Солнца, — ответила Инеж, и в её голосе впервые прозвучала тень сомнения. — Вот кто нам поможет. — Их не существует, — произнёс Каз. Эти два слова упали на стол, как камни, похоронив очередную надежду. Инеж покосилась на него, и в её взгляде вспыхнул упрямый огонёк. — Не существует пока. — Дрисен прибыл в город с чёткой задачей. Отправить команду воров в Каньон, не говоря зачем, — Каз вернул их к суровой реальности. — Груз тяжёлый, крупный, стоит больше миллиона на чёрном рынке... Может, он сам не знает. — Этот шанс нельзя упускать, — сказала Инеж, и в её словах не было жажды наживы, лишь холодная констатация. Это был шанс, а в Бочке шансы либо хватают за глотку, либо губят. В этот момент дверь открылась, впустив не столько человека, сколько атмосферу. Она вошла без стука, как будто тень от одного из газовых рожков оторвалась и приняла человеческую форму. Виктория носила своё саркастическое высокомерие как вторую кожу, как дорогое пальто, сшитое из шипов и острот. Её каштановые волосы, отливали золотом в тусклом свете, а глаза, цвета тёмного янтаря, одним беглым взглядом оценили обстановку и нашпиговали её язвительным комментарием: — Что я пропустила? — её голос немного хрипловатый от быстрого шага, разрезал напряжённую тишину. Она скользнула к столу, ловким движением изъяв из рук Джеспера стакан с виски, который он как раз собирался поднести к губам. — Ничего особенного, — крякнул Джеспер, с преувеличенной обидой следя за своей пропавшей выпивкой. — Кроме наших тщетных попыток узнать про безопасный проход через Каньон. А ты где была? Долги мои закрывала? — Угу, чуть без штанов не осталась, — она отхлебнула, не моргнув глазом. Её губы растянулись в улыбке, которая не достигала глаз. — Вижу вы уже в курсе работы. И я так понимаю... Способ пройти нам неизвестен. — «Аркен», — пронеслось в её голове со скоростью вспышки пороха. Образ молчаливого проводника, встал перед её мысленным взором. Он мог бы провести их. Но мысль тут же была задавлена холодным, отточенным страхом. — «Если я выдам им проводника — потащат за собой. А мне нельзя в Равку. Ни под каким видом». — Этот страх был не абстрактным; он имел вкус равкианской пыли. Она загнала эту мысль в самый тёмный угол сознания и придавила сверху всем весом своего равнодушия. — Мда, больше на ловушку похоже, — вынес вердикт Джеспер, отвоёвывая свой стакан обратно. Они потягивали виски на двоих, из одного стакана — ритуал странной, братской близости, которую они никогда не стали бы обсуждать вслух. — Ловушка была бы попроще, — медленно проговорил Каз. Его глаза, холодные и аналитические, изучали не карту, а саму ткань ситуации. — Тут что-то другое. К ним подошёл вышибала, громадина с лицом, словно высеченным из булыжника. — Босс, перехватили записку от Дрисена. — Стоочковый улов, — невозмутимо прокомментировала Виктория, наблюдая, как Джеспер ловит последнюю каплю виски со дна стакана. — Неужели? — спросил Каз, и в его интонации прозвучал единственный интерес, который мог его по-настоящему увлечь: интерес к слабости другого. — Да, владелец «Орхидеи» сказал, Дрисену требуются услуги Сердцебита сегодня. В воздухе повисло тяжёлое, понимающее молчание. Четверо переглянулись. Слово «Сердцебит» пахло мятой и разбитой волей. Оно было эвфемизмом для пытки, для метода выуживания правды у тех, чьи уста сомкнуты страхом или фанатизмом. — Сердцебита? Зачем? — нахмурилась Каз. — Неизвестно, но он им нужен до полуночи. Каз задумался. Казалось, шестерёнки в его голове провернулись, сопоставив разрозненные факты, и щёлкнули, найдя единственно возможное решение. — Единственное, зачем вызывают Сердцебита — добиться ответа от того, кто не хочет говорить. — Он встал, и его тень, удлинившись, накрыла их всех. — Теперь я знаю, как получить эту работу. Доставим Дрисену Сердцебита. — Босс? — окликнул его вышибала. Каз обернулся. — Есть проблемка. Пекка Роллинс в курсе. Каза будто на мгновение сковало льдом. Потом он медленно, слишком медленно, отвернулся. — Пекка Роллинс... — его голос был тихим, но в нём дрожала стальная струна такой чистой, концентрированной ненависти, что воздух вокруг, казалось, зарядился статикой. Это была не просто вражда конкурирующих боссов. Это было что-то личное, глубокое и смертоносное. Виктория всегда замечала это. Замечала, как его плечи напрягаются под чёрным сукном сюртука, как пальцы в перчатках сжимаются в бессильном, яростном кулаке. Как имя «Пекка» действовало на него, словно открытый нерв. Тайна этой ненависти была заперта, и ключ, как она подозревала, хранился где-то между изуродованным прошлым Каза и алтарём памяти, на котором лежало что-то — или кто-то — для него бесценное. Святые знали эту тайну. И, возможно, знал её сам Каз. Но Виктория лишь наблюдала, собирая пазл из его редких срывов, и хранила свои догадки при себе. Не сговариваясь, Виктория, Инеж и Джеспер поднялись. Их тени, смешавшись с тенью Бреккера, слились в единое целое — химеру с четырьмя головами, готовую бросить вызов тьме Каньона, коварству Дрисена и ярости Пекки Роллинса. Они двинулись следом за своим боссом в подземелья Бочки, где воздух пах не возможностью, а прямой угрозой, и где их следующий шаг мог привести как к несметному богатству, так и в объятия вечной тьмы. Воздух на улицах, ведущих от устья Бочки к Садовой улице, был другим — не таким густым и отчаянным, но не менее лживым. Здесь пахло дождевой водой, выстиранным бельём и сладковатым ароматом цветущих садов за высокими стенами особняков. Этот запах был маской, призванной скрыть ту же гниль, что и внизу, лишь приправленную деньгами. Шагая по брусчатке, они были похожи на странную процессию: тёмный ангел-хранитель впереди и его разношёрстное войско. Сердцебит — её звали Милана, как они выяснили из контракта — шла послушно, но её глаза, широко раскрытые, метались по сторонам, ловя отблески фонарей на мокрой мостовой. Её шелковистое платье цвета бледной лаванды казалось неуместным и хрупким в этой ночной экспедиции. Она была товаром, привыкшим к тёплым, надушенным комнатам, а не к сырым переулкам. — Я ценю ваше предложение, но вы заплатили за один час, — её голосок дрожал, пытаясь сохранить деловитость, но страх пробивался сквозь неё, как холод через тонкую ткань. — Мне нужно вернуться в «Орхидею». Каз не обернулся. Его трость отстукивала чёткий, неумолимый ритм по камням. — Там сегодня небезопасно, — сказал он, и его слова были плоскими, как приговор. — Поверь, если тебе жизнь дорога. Лучше не показываться в «Орхидее» несколько дней. Милана попыталась задержаться, но Инеж, шедшая слева, мягко, но неотвратимо взяла её под локоть, направляя вперёд. Джеспер справа лишь приподнял бровь, его выражение лица говорило: «Лучше слушайся, милашка. Он редко тратит слова на предупреждения». — Мистер Бреккер, вы мне угрожаете? Серьёзно? — в её голосе зазвучали нотки паники, прикрытые наигранным высокомерием. — Лучше не стоит. Мой босс натравит на вас городскую стражу. Они подошли к высоким кованым воротам особняка Дрисена. Огни в окнах были приглушёнными, настороженными. Каз остановился и, наконец, повернул к ней голову. Свет уличного фонаря падал на его лицо, выхватывая лишь острые скулы и непроницаемый взгляд. — Вам не меня следует бояться, а Пекку Роллинса. — Мой босс и на него стражу натравит, — выпалила она, цепляясь за последнюю соломинку порядка, за иллюзию, что законы Кеттердама работают для таких, как она. Каз отвернулся от неё, его внимание уже было приковано к воротам. — Поэтому твоего босса и убили, — прозвучало тихо, почти бесстрастно. Слова упали за её спиной, как камень в колодец. Милана замерла, её губы чуть приоткрылись от шока. Мир её, построенный на условностях и торговле, в одно мгновение рухнул, обнажив голую, кровавую правду Бочки. Из тени у ворот материализовалась фигура охранника — широкоплечий мужчина с лицом, на котором скука боролась с вечной подозрительностью. — Кто вы такие? — Мы хотим видеть Дрисена, — сказал Каз и, не спеша, полез в карман своего длинного пальто. Движение было плавным, несуетливым. — Но вы не из банды Пекки, — буркнул стражник, его рука потянулась к рукояти пистолета за поясом. Каз вытащил из кармана не оружие, а небольшой, туго набитый мешочек. Он слегка взвесил его на ладони, и внутри звякнули монеты — низкий, соблазнительный звук. — Разве Пекка купил тебя с потрохами? — спросил Каз, его голос приобрёл лёгкие, почти дружеские нотки. — Или ты ему что-то должен? Мужчина колебался секунду, его взгляд метнулся от непрошеных гостей к мешочку, затем в темноту за воротами, будто прикидывая, кто может увидеть. Жадность победила бдительность. Он протянул руку, и Каз бросил ему добычу. Охранник ловко поймал её, на мгновение сжал в кулаке, оценивая вес, затем кивнул и щёлкнул сложным замком. Ворота с тихим скрежетом отворились. Каз шагнул вперёд, Инеж мягко подтолкнула ошеломлённую Милану следом. Виктория и Джеспер, до этого державшиеся чуть позади, сомкнули строй, встав по бокам от Бреккера, как его тени. Они сделали всего пару шагов по гравийной дорожке. — Эй, откуда у тебя монеты? — прошептал Джеспер, бросая искоса взгляд на Каза. В его тоне была не столько тревога, сколько чистое, неподдельное любопытство коллекционера к интересному фокусу. Виктория фыркнула, её губы тронула язвительная усмешка, что так раздражала и забавляла Бреккера. — Дай угадай, монеты фальшивые? — спросила она, и в её карих глазах, отражавших свет из окон особняка, заплясали огоньки насмешки. Каз не повернул головы, продолжая идти. — С чего ты взяла? — парировал он невозмутимо. Но их маленький триумф был недолгим. — Стой! — грубый окрик охранника заставил их синхронно обернуться. Тот стоял у полуоткрытых ворот, держа в руке одну из монет. Он поднёс её к свету фонаря, и его лицо исказилось гневным недоверием. — Почему деньги дырявые? Наступила секунда напряжённой тишины, разряженная тихим смешком Джеспера. — Святые, — простонал он, закатывая глаза к небу, где не было видно ни звёзд, ни Святых, только низкое кеттердамское небо. Виктория скрестила руки на груди, её взгляд скользнул с охранника на неподвижный профиль Каза. — Стал бы он тратиться на охранника. Как же, — произнесла она с убийственным сарказмом, в котором звучало и раздражение, и смутное восхищение этой дерзкой, дешёвой уловкой. Ситуация висела на волоске. Охранник, обманутый и униженный, уже отстёгивал кобуру. Взгляд Инеж стал острым, её тело приготовилось к движению. Джеспер оценивающе смотрел на расстояние между ними и мужчиной. И в этот момент, будто сама судьба, или чья-то очень внимательная прислуга, решила вмешаться, тяжёлая дубовая дверь особняка с тихим скрипом распахнулась. Из прямоугольника тёплого жёлтого света на пороге возникла фигура слуги в ливрее. — Мистер Дрисен ожидает, — прозвучал нейтральный, безжизненный голос. Не дожидаясь повторного приглашения, Каз резко двинулся вперёд, его плечо слегка задело растерявшегося охранника, отбрасывая того в сторону. Он не оглядывался, не тратил время на угрозы. Его движение было приказом. — Входите, — бросил он через плечо своей команде, и в его голосе вновь звучала та стальная уверенность, что не оставляла места для сомнений. Инеж, не выпуская локтя Миланы, буквально втолкнула девушку в светлый проём. Джеспер последовал за ними, на ходу поправляя жилет, как актёр перед выходом на сцену. Виктория задержалась на последнюю секунду. Её взгляд встретился с взглядом охранника — злым, обманутым, беспомощным. Уголок её рта дёрнулся в чём-то, что было далеко от улыбки. Затем она развернулась и шагнула через порог, из сырой, опасной ночи — в пасть нового, не менее опасного логова. Дверь захлопнулась за её спиной с глухим, окончательным стуком, отрезая их от улицы и оставляя охранника наедине с его дырявыми монетами и растущим чувством страха перед тем, что теперь придётся объяснять Пекке Роллинсу. Кабинет Дрисена был гробницей для амбиций, выстроенной из красного дерева, запыленных книжных переплетов и тяжёлого запаха старых денег и портвейна. Воздух стоял неподвижный, как в склепе. За массивным письменным столом, похожим на остров в море потертого ковра, восседал сам хозяин этой печальной роскоши. Дрисен оказался полноватым мужчиной с седой, тщательно подстриженной щёткой волос. Но главным акцентом его лица были усы — два пышных, тщательно закрученных серых руна, которые, казалось, жили собственной жизнью, колеблясь при каждом его вздохе. Они были творением тщеславия и плохого вкуса, абсурдным знаком претензии на значимость. Виктория, стоявшая чуть позади Каза, увидела их и мгновенно поджала губы. Острая, нелепая волна смеха подкатила к горлу, угрожая вырваться хриплым взрывом. Она с силой сглотнула, чувствуя, как от напряжения начинает ныть живот. — «Святые, — пронеслось в её голове. — Он похож на барсука, переевшего ангариума». —Она опустила взгляд на узоры ковра, отчаянно ища в них точку сосредоточения, чтобы не расхохотаться в самое неподходящее время. — Сразу видно — преступники, — раздался голос Дрисена. Он был маслянистым и полным самоуверенности, как его брюки, натянутые на круглый живот. Хозяин кабинета неспешно отхлебнул из бокала, даже не попытавшись встать. — Я никого не принимаю до полуночи. Каз не дрогнул. Он стоял, слегка опираясь на трость, словно тёмный, заострённый шпиль в этом море уютного безвкусия. — Ходят слухи, вам нужен Сердцебит, — произнёс он, и его слова были лишены вопросительной интонации. Это был факт, выставленный на стол, как счёт к оплате. Милана, до сих пор съёжившаяся от страха, робко подняла кисть руки, словно ученица на уроке, указывая на себя. Жест был одновременно и жалким, и полным странного профессионального достоинства. Дрисен наконец оторвался от кресла. Его интерес, холодный и практичный, пробудился. Он поднялся, и его тень на мгновение закрыла карту Кеттердама на стене. — Так, она остаётся, а остальные — вон, — буркнул он, делая небрежный жест рукой, будто отмахиваясь от назойливых мух. Девушка сделала два неуверенных шага вперёд, но её путь преградила трость Каза. Чёрная, лакированная, она легла перед ней горизонтально — нежная, но непререкаемая преграда. — Она останется, — голос Бреккера не оставлял места для дискуссии. — Если пообещаете нам работу. Дрисен фыркнул, и его великолепные усы взметнулись. — Мистер Бреккер, не один уважающий себя бизнесмен не наймёт первого встречного, — провозгласил он, надувая щёки. В его тоне звучала привычка читать нотации. — Разумеется, я всё понимаю, — парировал Каз, и в его согласии была опасная, шелковистая гладкость. — Конечно, мне придётся доложить о вас Гильдии. Вы похитили, перевозили пленника без права собственности. Воздух в кабинете мгновенно наэлектризовался. Один из двух охранников Дрисена, стоявших у двери, инстинктивно потянулся к рукояти револьвера на поясе. Но он не был единственным. Джеспер, его поза до этого момента казалась расслабленной, даже скучающей, совершил одно плавное, экономичное движение. Его рука опустилась на рукоять собственного оружия, большой палец отстёгнул предохранительную скобу с тихим, зловещим щелчком. Он не выхватывал пистолет, он лишь показал возможность этого. Его глаза, обычно искрящиеся шутками, теперь были плоскими и холодными, как стальные шарики, прицелившиеся точно в голову охранника. — Не стоит, — сказал Дрисен спокойно, но в его голосе впервые прозвучала тонкая трещинка. Он видел разницу между наёмной грубой силой и смертоносной, отточенной эффективностью. Его охранник замер. Каз не стал развивать преимущество силой. Он использовал момент, чтобы нанести удар точной логикой. — Уважающий себя бизнесмен не станет просить то, что по праву его, — отчеканил он, и каждое слово падало, как молоток на весы правосудия Гильдии. Дрисен медленно обошёл стол. Он подошёл к Казу вплотную, пытаясь использовать свою грузность, чтобы подавить худощавую фигуру Бреккера физическим присутствием. Они стояли теперь нос к носу — воплощение напыщенной, старомодной власти и новой, голодной, беспощадной силы Бочки. Виктория, наблюдая эту немую дуэль, с лёгким презрением скрестила руки на груди. Её поза выражала едва заметное утомление. — «Ох уж эти мужчины, — подумала она, мысленно закатив глаза. — Весь мир — бандитский притон, а они любят помериться одним местом в самый неподходящий момент. Как павлины на помойке». — Её взгляд скользнул по кабинету, оценивая потенциальные укрытия, тяжёлые канделябры, которые могли бы стать оружием, — её ум всегда работал на опережение, пока другие мерились эго. Тишину, натянутую как струна, нарушил робкий, мелодичный голос. Сердцебит снова подняла руку, будто боясь, что её забудут в этой игре мужских амбиций. — Через час, я должна вернуться, — напомнила Милана, и в её голосе звучала не просто профессиональная обязательность, а тихий, животный страх. Страх опоздать, страх наказания, страх этого города, который пожирал таких, как она, не оставляя и костей. Дрисен оторвал взгляд от ледяных глаз Каза. Он обдумывал, взвешивая риски, оскорблённое самолюбие и холодный расчёт. Наконец, его плечи слегка опустились — не в поражении, а в принятии неизбежного. — Ну что ж... Идём, — буркнул он, разворачиваясь и направляясь к дальним дверям кабинета, ведущим вглубь особняка. Это было не приглашение. Это был приказ, лишённый энтузиазма, но всё же приказ. Каз кивнул своей команде, и трое воронов, как тени, последовали за ним, ведя за собой их хрупкую, дрожащую причину всех этих переговоров. Виктория бросила последний оценивающий взгляд на спину Дрисена, на эти нелепые, трясущиеся усы, и мысленно отметила про себя ещё одну деталь в досье на этого человека: тщеславен, трусоват, предсказуем. Затем она шагнула в полумрак коридора, где их ждали новые тайны и новые угрозы. Винный погреб особняка Дрисена оказался не склепом для бутылок, а тюрьмой для надежд. Воздух здесь был холодным, влажным и тяжёлым, как сырой мешок, пропитанный запахом старого дерева, забродившего вина и страха. Каменные своды низко нависали над головами, а в нишах, где должны были покоиться бургундские и равканские вина, лежали лишь паутина и пыль. В центре этого подземелья, освещённого жёлтым, неровным светом двух газовых рожков, стоял одинокий стул. И на нём — связанная мужская фигура с мешком на голове, безмолвная и сломанная. Дрисен тяжело спустился вниз и встал за стулом, как постановщик за марионеткой, готовый начать представление. — Кто это? — спросил Каз. Его голос, лишённый эмоций, эхом отразился от каменных стен. — Неужели вы ещё не в курсе? — в голосе торговца звучала фальшивая, почти театральная загадочность. Он потянулся вперёд и сдёрнул мешок одним резким движением. На стуле сидел молодой парень. Лет девятнадцати, не больше. Его лицо, когда-то, наверное, открытое и простое, было теперь искажено синяками и ссадинами, а из носа и разбитой губы запеклась тёмная, бурая кровь. Белокурые, почти льняные волосы, которые в иной жизни могли бы вызывать улыбку у девушек на деревенском празднике, были грязными, слипшимися и взъерошенными. Он сидел, сгорбившись, его плечи тряслись от тихого, беспрерывного озноба. Виктория, едва её взгляд скользнул по этому избитому лицу, сделала почти незаметное движение — полшага назад, чтобы её фигура скрылась за более широкими плечами Джеспера. Старый, выученный инстинкт сработал мгновенно: при земляках — не показывайся. В глазах этого парня, даже в его несчастье, могла мелькнуть случайная искра узнавания. И одна такая искра могла спалить все её хрупкие построения лжи. — Алексей Степанов, — с пафосом объявил Дрисен, обходя стул. — Две недели назад наш юный Алёша пересёк Каньон пешком. Один. — Как? — вырвалось у Инеж. Её голос был тише обычного, и в нём читался не просто интерес, а глубокий, почти сулийский шок, смешанный с острой жалостью. Она видела много страданий, но эта картина — юность, сломленная в этом каменном мешке, — щёлкнула по какому-то внутреннему камертону. — Это он держит в секрете, — продолжал Дрисен, лениво подходя к единственной полке с бутылками и наливая себе бокал вина. Красная жидкость в свете ламп казалась густой, как кровь. — Но по всей видимости, он стал свидетелем невероятного... чуда. Связанный парень слабо пошевелил пересохшими, потрескавшимися губами. — Воды... — прохрипел он, и это слово было похоже на последний вздох. Инеж не стала ждать разрешения. Она действовала с тихой, безоговорочной решимостью, игнорируя Дрисена. На краю погреба стоял простой деревянный стол с глиняным графином и стаканом. Она налила воды — звук льющейся жидкости был невероятно громким в тишине, — и, подойдя к пленнику, одной рукой осторожно приподняла его голову, а другой поднесла стакан к его губам. Она помогала ему пить маленькими глотками, и в этом жесте не было ни услуги, ни снисхождения — только простая, ясная человечность, чуждая всему, что их здесь окружало. — Какого ещё чуда? — спросил Каз, его взгляд был прикован к Алексею, но мысли уже просчитывали варианты, взвешивали возможности. — На экспедицию напала стая волькр, — повествовал Дрисен, смакуя вино. — Всем грозила гибель. Но что-то произошло. Сработал некий прибор. Уничтожил волькр. Осветил темноту, как лесной пожар. — Он сделал паузу для драматизма. — Однако, это был не пожар, иначе никто бы не выжил. То было изобретение, доселе невиданное. Он в курсе. — Торговец указал толстым пальцем на Алексея. — Однако, не в состоянии описать, что произошло. Похоже, посттравматический шок. Итак. Он поманил Сердцебита. Милана, всё ещё бледная от страха, подошла и опустилась на колени перед пленником на холодный каменный пол. Она взяла его избитую, грязную руку в свои нежные, ухоженные пальцы. Её прикосновение изменилось — теперь в нём не было страха, только сосредоточенная, гипнотическая мягкость. — Ты в безопасности, — заговорила она, и её голос приобрёл странную, убаюкивающую мелодичность. Её пальцы легли на его запястье, слушая ритм сердца. — Теперь ты будешь говорить, а я буду слушать. Алексей, словно подтянутый на невидимую нить, медленно поднял опущенную голову. Его мутный, потерянный взгляд встретился с её глазами. Он смотрел прямо в них, уже не видя ни погреба, ни своих мучителей. — Ладно... — выдохнул он слабо и неуверенно, словно соглашаясь на сделку с самой смертью. — Расскажи, что случилось в Каньоне, — тихо, но настойчиво попросила Милана. — Что тебя спасло? В погребе повисло молчание, настолько густое, что слышно было, как потрескивают фитили в лампах. Потом Алексей начал говорить, и его голос был плоским, лишённым эмоций, голосом человека, повторяющего заученную молитву или кошмарный сон: — Вы не поверите... Это Заклинательница Солнца. Виктория заметила, как Инеж замерла. Сулийка не ахнула вслух, но её глаза расширились, а губы чуть приоткрылись. В её позе, в самом вздохе, который она задержала, читалось не просто удивление, а глубокое, почти мистическое благоговение. Вера в святых, в древние легенды, была высечена в самой душе её народа. Виктория не осуждала её. Она сама верила в существование таких существ ровно настолько, насколько верила в легенду о Санкте-Нейяр, — то есть допускала как красивую, опасную возможность. Но в их защиту Инферно никогда не надеялась. Надежда была для тех, у кого не было огня в жилах. Дрисен подошёл ближе и неловко, кряхтя, присел на корточки перед Алексеем, его лицо теперь было на одном уровне с лицом пленника. — Кто именно? — прошипел он, и в его голосе зазвучала жадность, голая и неприкрытая. Алексей медленно перевёл на него взгляд. В его глазах на мгновение прорезалась искра чего-то живого — может быть, страха, а может, последней надежды. — Если я скажу... то буду свободен? — спросил он, и в этом вопросе была вся его изломанная душа. — Обещаю. Будешь свободен, — без колебаний ответил Дрисен, и его голос звучал почти отечески. — Ты теперь в Кеттердаме, Алексей. Отсюда тебе все дороги открыты. Только представь... — «Врёт и не краснеет, толстосум, — с ледяной насмешкой подумала Виктория, наблюдая эту сцену. Она прекрасно знала и выучила все «дороги» этого города торговли и капитализма. Каждая из них вела либо в тупик, либо на дно канала. — Все и так прекрасно осознают, что парню конец. Он уже мёртв, просто ещё не упал». — Её зовут... Алина Старкова, — выдавил из себя Алексей, словно выпуская последний воздух из лёгких. Дрисен медленно расплылся в улыбке. Это была не улыбка радости, а улыбка хищника, получившего подтверждение о месте водопоя. — Алина Старкова... Молодец... — с одобрением протянул он и тяжело поднялся на ноги, по косточке хрустя. Он взял со стола какую-то книгу. — Покажи мне манифест. Отлично. Алексей, в котором вспыхнул последний, отчаянный огонёк, посмотрел ему вслед. — Теперь... вы меня освободите? Дрисен обернулся. В его руке, будто по волшебству, уже был небольшой, изящный пистолет. Он не целился. Он просто повернулся и, почти не глядя, выстрелил. Хлопок выстрела в замкнутом пространстве погреба был оглушительным. Эхо ударило по стенам, по барабанным перепонкам. Стул с телом Алексея отлетел назад и с глухим стуком рухнул на каменные плиты. Милана вскрикнула — коротко, пронзительно, как раненый зверёк, и отползла назад, закрыв лицо руками. Джеспер резко отвернулся, его челюсть сжалась, а в глазах мелькнуло что-то тёмное и знакомое — не жалость к убитому, а яростное отвращение к самой бессмысленности жеста. Инеж вздрогнула всем телом, будто пуля прошла на дюйм от её собственной кожи. Лишь Виктория и Каз не дрогнули. Они стояли, как две статуи из тёмного гранита. Виктория лишь слегка сузила глаза, впитывая детали: как упало тело, как расплывается тёмное пятно по камню. Это была смерть — быстрая, деловая, без лишнего пафоса. Такая, какая царила в Бочке. — Теперь мы единственные на западе от Каньона знаем об этом, — спокойно констатировал Дрисен, пряча пистолет. — Корабль отправляется к Западной Равке на рассвете. Если докажете, что знаете путь через Каньон и обратно — я посажу вас на борт и дам аванс. Если нет... поручу работу Пекке Роллинсу. Он бросил на них тяжёлый, значительный взгляд и направился к лестнице, его тяжёлые шаги гулко отдавались в каменном мешке. — Дайте мне день, — раздался за его спиной голос Каза. Он был твёрдым, но в нём не было просьбы. Это было заявление. — Я вернусь с планом. Дрисен остановился на первой ступеньке и медленно обернулся. Свет сверху падал на него, делая его лицо безжалостной маской. — Времени до рассвета. Потом корабль уйдёт, Мистер Бреккер. На кону один миллион крюге. Доставьте мне Алину Старкову. Он скрылся наверху, и его шаги затихли. В погребе остались они: четверо воров, дрожащая Гриша и свежий труп. Воздух теперь пахл порохом, кровью и решением, которое нужно было принять здесь и сейчас. Виктория прекрасно знала, что Каз не отступит от этой работы. Особенно если соперником был Пекка Роллинс. Этот вызов был брошен не просто деньгами, а старой, чёрной ненавистью, которая жила в Бреккере тише и глубже любой алчности. До рассвета — несколько часов. И у неё был выбор, острый, как лезвие ножа, воткнутое между рёбер: до конца молчать о проводнике, пытаясь сохранить стену между собой и страной, от которой она бежала. Или… рискнуть. Рискнуть собой, ринуться в пучину прошлого, и рискнуть этими людьми, которые, хоть и не были семьёй, стали чем-то большим, чем просто напарниками. Рискнуть и вернуться к истокам, которые она пыталась спалить дотла в пламени своего побега. Её взгляд скользнул по неподвижному лицу Каза, по сжатым кулакам Инеж, по напряжённой спине Джеспера. А потом — по тёмному пятну на камнях. И она поняла, что в этом городе, в этой игре, бездействие — это тоже выбор. И он часто приводит к точно таким же пятнам. Только лежать в них можешь уже ты сама.