Глава 2
5 января 2026 г., 01:34
Воздух в «Клубе Воронов» после возвращения казался гуще обычного, пропитанным не дымом и амбрети, а холодным осадком только что увиденного предательства и крови. Гул города за стенами звучал приглушённо, словно из другого мира. Джеспер, молчаливый и не по-себе мрачный, направился прямиком к барной стойке, не спрашивая разрешения, и налил себе стакан чего-то крепкого, не глядя на этикетку. Его обычно оживлённое лицо было пустым, а пальцы слегка дрожали, когда он подносил стакан к губам.
Виктория и Инеж, как тени, последовали за Казом в его кабинет. Он скинул с себя чёрное пальто, бросив его на спинку кресла с таким движением, в котором читалась не усталость, а яростная энергия, ищущая выхода. Он щёлкнул крышкой карманных часов. Металлический звук прозвучал невероятно громко в тишине. Стрелки безжалостно отсчитывали песчинки, оставшиеся до рассвета. Его ум, подобно механизму тех самых часов, уже вращался с бешеной скоростью, перебирая карты, маршруты, имена контрабандистов, легенды о Каньоне — всё, что могло стать ключом.
Его раздумья прервал голос Инеж. Он звучал не просто сердито — в нём дрожала холодная, острая сталь возмущения, за которой сквозила настоящая тревога.
— Что это было? С ума сошёл?
Каз даже не поднял на неё взгляда,продолжая лихорадочно рыться в бумагах на столе.
— Не понимаю, о чём ты.
— У нас была неделя на поиски пути через Каньон! А теперь — пара часов! Нужно отказаться! — её слова были отчеканены, как пули.
Виктория, до этого момента молча наблюдавшая со своей обычной, слегка отстранённой позиции, сделала шаг вперёд. Она мягко, но твёрдо обняла Инеж за плечи, пытаясь сдержать бурю, которая вот-вот могла вырваться наружу.
— Я с ней согласна, — сказала она, и её голос, обычно такой саркастичный, теперь звучал удивительно ровно и разумно. — Ничем хорошим это не кончится.
— «Ради вас и стараюсь, смертники, — пронеслось в её голове, пока она смотрела на взъерошенную спину Каза. — Я не хочу, чтобы вы видели то, что видела я. Я не хочу, чтобы вас скрутили кандалами Второй Армии или тени Каньона нашли в темноте». Её собственный страх, приправленный горьким опытом, был её истинным мотивом, но он переплетался с чем-то новым, ещё не до конца осознанным — странной, досадной заботой об этих трёх безумцах.
— Вот! — воскликнула Инеж, с благодарностью сжимая руку девушки. — Даже Виктория это осознаёт!
— Нет, — прозвучал из-за стола короткий, как удар гильотины, слог.
В комнате повисло недоумение.
— Так мы откажемся? — спросила Инеж, всё ещё надеясь.
— Нет. Ни за что. Никогда.
Виктория вздохнула, отпустила плечо подруги и скрестила руки на груди. Её сочувствие начало уступать место привычной колкости.
— Каз, тебе жить надоело? — спросила она, и в её тоне снова зазвучала та самая ехидная нота. — Настолько тебе сдались деньги, или ты просто хочешь утереть нос Пекке? Показать, что босс Бочки — ты?
— Это тебя не касается, — бросил он через плечо, и его спина стала ещё напряжённее.
— Но мы не можем! — не могла угомониться Инеж, её голос снова набирал силу.
Каз резко обернулся. Он перестал перебирать бумаги. Его взгляд, холодный и тяжёлый, как свинец, перешёл с одной девушки на другую.
— Неужели? — спросил он тихо, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике.
Инеж замерла на мгновение, затем её лицо озарилось решимостью, рождённой отчаянием. Она резким движением закатала рукав, обнажив тонкое запястье. На бронзовой коже, будто клеймо, красовалось тату — стилизованная перо. Метка «Зверинца».
— Я не пойду, — заявила она, и в этих словах звучала не просто угроза, а декларация рабства.
— Пойдёшь, — отчеканил Каз, не моргнув глазом. — У меня есть план.
Виктория фыркнула, и этот звук прозвучал особенно громко.
— Какой по счёту? — язвительно спросила она.
— Я не верю, — стояла на своём Инеж, не опуская руки. — Мы давно на тебя работаем и отлично знаем, когда ты не знаешь, что делать. Ты в тупике.
— Инеж, — голос Каза понизился, в нём прозвучало предупреждение, низкое и опасное.
Но она была уже на взводе.
— У меня целых шесть часов. Не тратьте зря моё время, — сказал он, пытаясь взять контроль.
— Мне только в радость тебя бесить, — парировала Виктория, и её губы искривились в усмешке.
— Даже если ты найдёшь путь через Каньон — проблема остаётся! — не унималась Инеж, всё так же демонстрируя своё клеймо, будто щит. — Понимаешь?
— Не придумаю — останемся не с чем, — сквозь зубы процедил он, и в его глазах мелькнуло что-то дикое, почти отчаянное.
— А нам что делать? — её вопрос повис в воздухе, полный страха за него, за них всех, который он отказывался видеть.
Терпение Каза лопнуло. Он не просто повысил голос. Он взревел, и этот звук, грубый и полный ярости, вырвался из него, сотрясая воздух в кабинете.
— Можете остаться здесь!
Инеж отпрянула, словно от удара. Все слова застряли у неё в горле. Её глаза, широко раскрытые, смотрели на него с таким глубоким разочарованием и обидой, что даже Виктория почувствовала, как в груди сжалось что-то холодное. Затем лицо сулийки окаменело. Всё тепло, вся тревога испарились, оставив лишь ледяную пустоту.
— Вернёшься — не пытайся меня искать, — бросила она тихо, но так чётко, что каждое слово врезалось в память, как её же клинок.
Она развернулась и направилась не к двери, а к большому окну кабинета. Одним плавным, беззвучным движением она открыла его и скользнула в чёрную пасть кеттердамской ночи, растворившись в ней, как призрак.
— Инеж! — крикнул ей вдогонку Каз, бросившись к окну. Но там уже была только влажная тьма и далёкие огни города. Её не было. Он проиграл этот раунд, и проиграл сокрушительно.
Тишину, тяжёлую и гнетущую, нарушил медленный, саркастический хлопок в ладоши.
— Поздравляю, Каз. Ты — сама тактичность, — произнесла Виктория. Она стояла посреди комнаты, и на её лице не было усмешки теперь. Была лишь усталая, горькая оценка.
— Нет времени на твои шуточки, Виктория, — проскрежетал он, не отрывая взгляда от темноты за окном. Его плечи были напряжены до предела. — Хотя бы ты мне не мешай сейчас.
Она видела его мучения. Видела, как с него, с этого непробиваемого бастиона, осыпалась штукатурка ледяного контроля, обнажая трещины ярости и отчаяния. И ей, против её воли, стало его жаль. Но ещё больше её сердце сжималось за Инеж, за ту боль, которую он ей нанёс своим слепым упрямством.
— Извиниться не собираешься? — спросила она, и её голос потерял всякую насмешку.
Он наконец повернулся к ней. Его лицо в полумраке было похоже на маску из белого мрамора — красиво, совершенно и совершенно бесчувственно.
— За что?
— Ты не только на неё накричал. Но и меня в эту пару добавил.
— Держать язык свой в молчании не пробовала? — спросил он ядовито, и его взгляд, острый и подозрительный, впился в неё. — И не хочешь мне наконец рассказать, как оказалась в Кеттердаме год назад? Как на самом деле?
Это был удар ниже пояса, и он знал об этом. Виктория почувствовала, как по спине пробежал холодок, но её лицо не дрогнуло. Годы тренировок взяли своё. Она даже слегка приподняла бровь, изображая лёгкое недоумение.
— Я тебе год назад и сказала, откуда я. Я из Ос Керво. Я не из Восточной Равки, — произнесла она свою заученную легенду с такой плоской, бесстрастной уверенностью, что это могло бы быть правдой.
Каз побуравил её взглядом ещё несколько томительных секунд, пытаясь найти хоть одну трещину, хоть намёк на ложь. Но нашёл только знакомую, насмешливую стену. С презрительным фырканьем он отвернулся обратно к столу, к своим картам и безнадёжным расчётам.
— Тогда уходи, раз ты бесполезна.
Она выдержала паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе. Затем, уже направляясь к двери, бросила через плечо, и в её голосе снова зазвучала та самая, знакомая ему, колючая небрежность:
— Ровно настолько, как и твои тщетные попытки найти проводника. Жалость какая.
Дверь за ней закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Каз остался в полной тишине своего кабинета, один на один с часами, тикающими навстречу рассвету, с разваливающимся планом и эхом двух голосов, которые только что покинули его — один в гневе, другой в презрении. Воздух пахл пылью, чернилами и горьким вкусом поражения.
Час, прошедший после ухода девушек, слился в одно тягучее, мучительное полотно тишины и бесплодного умственного напряжения. Каз стоял, опёршись ладонями о стол, заваленный картами, которые теперь казались ему лишь бесполезными клочками бумаги с красивыми, лживыми рисунками. Тиканье часов на каминной полке отмеряло не время, а его поражение. Воздух в кабинете застоялся, пропитался запахом его собственного холодного пота. Мысли кружились в замкнутом, безнадёжном круге: Пекка… Дрисен… Каньон… Инеж…
И тогда он услышал шорох.
Едва уловимый, похожий на скольжение крысы за панно, звук донёсся из глубины потайного прохода — того самого, что знали только его вороны. Напряжение в его плечах мгновенно сменилось странным, острым облегчением.
— Инеж, послушай… — начал он, не оборачиваясь, голос его был хриплым, но в нём пробивалась та самая уступчивость, которую он никогда не показал бы при свете дня.
Он повернулся, ожидая увидеть смущённый или всё ещё гневный взгляд сулийки. Но в проёме потемневшего дерева, который вёл в сеть тайных ходов Бочки, стояли не она.
Стояли двое. Двое крепко сбитых мужчин в простой, но качественной тёмной одежде, не кричащей о принадлежности к банде, но и не скрывающей её. Их лица были пустыми, профессиональными, а глаза смотрели на него с холодной оценкой мясника, взвешивающего тушу.
— «Пекка». — Мысль ударила его, как обухом по голове, за секунду до того, как они двинулись.
Инстинкт сработал быстрее сознания. Каз рванулся вперёд, не назад, не к оружию в ящике стола — его разделяли три шага, а они уже были тут. Он врезался в первого, используя импульс собственного разворота, и твёрдым набалдашником своей же трости, всё ещё зажатой в руке, со всей силы ткнул тому под диафрагму. Раздался глухой выдох, и мужчина согнулся, хватая ртом воздух. Второй охранник был уже рядом. Каз занёс трость для удара, но его противник был быстрее и сильнее. Он поймал запястье Каза в железную хватку, резко провернул, вынуждая пальцы разжаться. Трость с глухим стуком упала на ковёр.
Затем последовало одно отточенное, жестокое движение. Охранник, не отпуская руки, рванул Каза на себя и с размаху, со всей силы, впечатал его висок в полированную столешницу.
Мир взорвался болью и белым светом. Звон в ушах заглушил все звуки. Колени подкосились. Прежде чем сознание успело собраться, его с силой пригнули, поставив на колени на холодный пол. Одна тяжёлая рука вцепилась ему в волосы, запрокидывая голову назад, другая — жёстко зажала его собственные руки за спиной. Он попытался дернуться, но хватка была мертвой, не оставляющей надежды. Он был обездвижен, унижен, выставлен на показ в своём же кабинете.
И только тогда из темноты прохода, не спеша, словно главный актёр, выходящий на сцену, появился он.
Пекка Роллинс вошёл, поправляя манжету безупречно белой рубашки под тёмным сюртуком. Его лицо, широкое и умное, с пронзительными глазами цвета мокрого асфальта, было спокойно. Он снял свою фетровую шляпу и небрежно положил её на вешалку у двери, как старый знакомый.
— Приветствую, мистер Бреккер, верно? — его голос был бархатистым, почти дружелюбным, если бы не лёгкая, язвительная нотка в конце фразы.
Каз попытался выпрямиться, но рука в его волосах лишь сильнее дёрнула голову назад. Голос, который ему удалось издать, был хриплым, но твёрдым:
— Вы на чужой территории.
Пекка мягко усмехнулся, как взрослый ребёнку, объясняющему очевидную глупость.
— Неужели? Так же как и ты, когда забрал Гришу из «Орхидеи»? — Он подошёл к креслу напротив стола и уселся, развалившись, забросив ногу на ногу. Он выглядел здесь хозяином.
— Грошовые Львы «Орхидею» не крышуют, — процедил Каз, чувствуя, как кровь со лба стекает по виску. Он знал расклад. Или думал, что знал.
— Я недавно их приобрёл, — Пекка сделал паузу, чтобы его слова повисли в воздухе, полные сладкого яда. Его губы растянулись в гадкой, самодовольной ухмылке. — А ты и не знал… Сюрприз.
Один из охранников поднял с ковра трость Каза и почтительно подал её Пекке. Тот взял её, повертел в руках, оценивая вес и баланс, затем упёрся набалдашником в пол, сложив поверх него руки, продолжая сидеть. Жест был невероятно оскорбительным — это была демонстрация власти над самой сутью Каза, над его щитом и символом.
— Каз, я знаю, ты видел Дрисена, — начал Пекка, его голос стал деловым, но в нём всё так же звучала ленивая угроза. — Надеешься, что он поручит работу тебе? Не знаю подробностей, конечно. Только что путешествие будет… не из приятных. — Он покачал головой, изображая ложную заботу. — Так что, предлагаю сделку: ты можешь расслабиться и забыть про работу. И я скажу Дрисену, что готов тебя подменить. И мы — в расчёте.
— Даже не надейся, — выдохнул Каз. Он поднял взгляд, и его голубые глаза, обычно холодные как лёд, теперь пылали чистым, неприкрытым пламенем ненависти. Он смотрел прямо в глаза Пекке, не отводя взгляда.
Пекка вздохнул, как уставший учитель.
— Не спеши… — протянул он. Он наклонил набалдашник трости к лицу Бреккера. Пекка, не вставая, дотянулся им до лица Каза.
Острие, холодное как смерть, коснулось его кожи под скулой. Пекка мягко, но неумолимо потянул клинок на себя, принуждая голову Каза склониться ближе, почти к его коленям. Это была интимная, унизительная поза.
— Есть и второй вариант, — его голос стал шепотом, полным сладкого обещания. — Размажу тебе голову твоей же тростью. Выброшу в воду… — Он отодвинул клинок на сантиметр, позволяя Казу увидеть своё лицо. — Первый вариант намного приятнее. Правда?
Затем поднялся, отряхнул несуществующую пыль с брюк. Спектакль, по его мнению, был закончен.
— Идём, — бросил он своим людям, уже направляясь к двери.
И тут его остановил голос. Голос, прозвучавший с пола, хриплый, но на удивление чёткий:
— Напомни… Мы с тобой прежде сотрудничали?
Пекка замер у порога. Медленно обернулся. На его лице играла странная смесь презрения и какого-то тёмного удовольствия.
— Мы с тобой? — Он фыркнул. — Нет. А иначе… ты бы поумнел. — Он сделал паузу, и его взгляд стал абсолютно пустым, лишённым даже ненависти. — Или точно бы сдох.
Он швырнул трость на стол. Она, звеня, прокатилась по столешнице и грохнулась на пол с другой стороны. Затем он надел шляпу, поправил поля и вышел, не оглядываясь. Его охранники последовали за ним. Тот, что держал Каза, перед уходом лишь с силой толкнул его в спину, отправив лицом вперёд на пол, и скрылся в потайном проходе, бесшумно закрыв панель.
Тишина вернулась. Глубокая, всепоглощающая, звонкая от боли и унижения. Каз лежал на полу в позе просителя, щекой прижавшись к холодному ковру. Голова раскалывалась, в виске пульсировала огненная боль. Но это было ничто по сравнению с тем адским пламенем, что пылало у него внутри. Гнев был бездонным, кипящим морем. Отвращение — острым, как бритва, ко всем и ко всему, включая самого себя за эту беспомощность.
И сквозь этот пожар чувств прорывались воспоминания. Обрывочные, резкие, как те удары, что он только что получил. Не сотрудничество. Нет. Нечто другое. Что-то, что навсегда связало его жизнь с жизнью Пекки Роллинса незримой, окровавленной нитью. Он сжал кулаки так, что ногти впились в перчатки. Он остался один. Один в темноте, на полу своего кабинета, с тростью, брошенной в углу как ненужный хлам, и с клятвой мести, выжженной теперь не только в памяти, но и на каждом осколке его разбитого самолюбия. Рассвет приближался, а вместе с ним — либо величайшая возможность, либо последний провал. И он уже знал, что выбора у него нет.
Воздух в зале после ссоры с Казом загустел, превратившись в нечто тяжёлое и осязаемое. Он не был наполнен обычным гамом — теперь это была тишина, населённая невысказанными мыслями и призраками непростых решений. У барной стойки, похожей на длинный, полированный гроб, сидели трое, чьи судьбы сплелись в один запутанный клубок, который вот-вот мог развязаться самым неприятным образом.
Виктория сидела, прижав локти к стойке, и медленно вращала в пальцах стакан с виски. Золотистая жидкость ловила тусклый свет газовых рожков, играя бликами на её карих, задумчивых глазах. Её мысли не были здесь. Они носились по тёмным переулкам памяти, выискивая лицо Аркена — старого проводника, её единственную нить к прошлому и одновременно щит от него. Перед ней маячили два пути, оба скользкие и ведущие в туман: выдать проводника, откупиться этим знанием и остаться в относительной безопасности Кеттердама, предав товарищей на верную, по её мнению, гибель… или молчать. Молчать и надеяться на чудо, что самоубийственный азарт Каза каким-то образом обернётся победой.
Инеж не сидела. Она стояла, прислонившись спиной к стойке, её поза была напряжённой, как у пантеры перед прыжком. Её тёмный взгляд метался между сидящими, не находя покоя.
— Он не знает, как перейти Каньон, вы ведь это понимаете? — её вопрос, обращённый к обоим, прозвучал не как просьба о подтверждении, а как обвинение. Она повернула голову, и её глаза, полные тревоги и гнева, встретились сначала с Викторией.
— Я не просто это понимаю, я поддерживаю твой вариант — отказаться от этой работы, — протянула Виктория отстранённо, не отрывая взгляда от своего стакана.
Джеспер, сидевший между ними, попытался разрядить обстановку своей привычной, лукавой ухмылкой. Он обвёл взглядом обеих девушек, как крупье, оценивающий игроков.
— Я уверен, он придумает, — заявил он с нарочитой лёгкостью. — Давайте, дамы, сделаем ставки. Боллигер не хочет со мной играть — говорит, я мухлюю. Вы представляете? — Он развёл руками, изображая возмущение.
Виктория наконец подняла на него взгляд, и в уголке её губ дрогнуло подобие старой усмешки.
— А смысл? Ты всё продуешь, а я потом буду за тебя твой долг отдавать в реванше. Мои деньги любят меня больше, чем твоя удача — тебя.
В этот момент бармен бесшумно поставил перед Джеспером стопку с прозрачной, обжигающей жидкостью. Но его пальцы лишь зависли над стеклом. Инеж двинулась быстрее. Она резко схватила стопку, её движение было резким, почти яростным, и одним движением опрокинула содержимое в себя. Она не поморщилась, лишь резко выдохнула, когда огонь спиртного прошёл по горлу. Джеспер застыл с немой, комичной гримасой обиды и шока.
Виктория тихо хлопнула ладонью по стойке.
— Правильно, подруга. Выпьем за реализм положения, — отчеканила она свой тост без радости, лишь с горькой иронией.
— Он на всё готов, чтобы обойти Пекку Роллинса, — прошипела Инеж, и её голос, сдобренный выпивкой, приобрёл хрипловатый, откровенный оттенок. В её глазах горело не просто беспокойство, а ясное понимание безумия этой гонки.
— Ему покоя не даёт злодей, который вступил в стражу и ушёл от расплаты за убийства, — пожал плечами Джеспер, философски разглядывая пустую стопку. Он кивнул бармену: — Спасибо. Ещё по одной. На этот раз… для меня.
Но Инеж качала головой, её мысли ушли глубже поверхностной вражды боссов Бочки.
— Нет, тут что-то ещё… — пробормотала она, больше себе, чем им. Её взгляд стал остекленевшим, она смотрела куда-то сквозь стены, в прошлое Каза, в те тени, которые он так тщательно скрывал.
— Ты права, — тихо сказала Виктория. Она тоже оторвалась от стакана, её лицо стало серьёзным. — Каз звереет, когда произносит имя Пекки. Это не просто конкуренция. Это что-то… личное. Кровное. И он хочет за это отомстить. Ценой всего.
В этот момент к ним подошёл молодой человек в простой, неброской одежде. Его появление было бесшумным, а взгляд быстрым и оценивающим. Он молча протянул Инеж свёрнутый в трубочку клочок бумаги. Сулийка взяла его, не глядя на посыльного, который тут же растворился в полумраке зала. Она развернула записку. Одного взгляда, одного узнаваемого, стилизованного инициала — знака «Зверинца» — хватило, чтобы всё встало на свои места. Её лицо окаменело.
— Самый подходящий момент, — произнесла она с горькой, ледяной иронией, соскальзывая со стула.
— Ты в «Зверинец» идёшь? — оживился Джеспер, в его глазах вспыхнул интерес к возможному приключению, пусть и мрачному. — Можно с тобой? Для… моральной поддержки?
— Нет, — ответила Инеж коротко и без колебаний. Её тон не оставлял пространства для дискуссии. Она уже отстранялась, её движения стали целеустремлёнными, быстрыми. Не оглядываясь, она направилась к выходу, её силуэт растворился в тёмном проёме двери, словно её поглотил сам город.
Виктория смотрела ей вслед. Но её собственный ум, до этого метавшийся между двумя безвыходными вариантами, вдруг щёлкнул. Неопределенность, эта мучительная каша из страха и долга, внезапно кристаллизовалась в решение. Острое, рискованное, но решение. Она допила свой стакан до дна, поставила его на стойку со звонким, финальным стуком и поднялась.
— Ладно, я пошла, — объявила она.
Джеспер обернулся к ней с комично-возмущённым выражением лица.
— Эй, а ты куда? — протянул он. — Бросишь меня одного осушивать бар? Мы же только начали!
— Выпей за нас двоих, любовь моя, — бросила она через плечо. Затем она остановилась, обернулась и протянула ему руку. — Наш коронный? На удачу.
Усмешка на лице Джеспера смягчилась, став почти настоящей. Он протянул руку, и их ладони встретились в сложной, отточенной годом дружбы последовательности движений — быстрое сжатие, скольжение, щелчок пальцами, заключительное встряхивание. Это был их тайный язык, их «фирменное» рукопожатие, ритуал, значащий больше тысячи слов.
— Не задерживайся, Ви, — сказал он, и в его голосе, сквозь привычную браваду, прозвучала искренняя, тёплая нота. — Мне одиноко будет без тебя. Я и так практически весь вечер тосковал в одиночку.
Виктория на мгновение задержала его взгляд. Её глаза, обычно такие насмешливые, стали мягче.
— Даже без меня найдёшь неприятности, приятель, — сказала она, и её губы тронула лёгкая улыбка. — Я же просто добавляю немного оттенков. Ведь без меня — всё один сплошной мрак.
Она развернулась и направилась к выходу тем же путём, что и Инеж, но с совершенно иной целью. Её шаги были твёрдыми. Она шла на встречу с Аркеном. Шла договариваться о работе по старой памяти, в надежде, что эта опасная нить из прошлого станет её спасением и позволит остаться в стороне, пока буря, которую они сами накликали, пронесётся мимо. Но в глубине души, там, куда она даже сама боялась заглянуть, теплилась искра другой надежды — надежды, что этот рискованный ход не просто спасет её шкуру, но и даст им всем, этим безумной троице, которой она против воли стала частью, шанс выжить.
Тишина, оставленная ушедшими девушками, в баре оказалась недолгой. Её нарушило появление Каза. Он вошёл не как хозяин, а как буря, едва сдерживаемая тонкой оболочкой самообладания. Его обычно безупречный костюм был слегка помят, волосы — всклокочены от нервного проведения рукой, а на скуле алела свежая, неглубокая ссадина — немой свидетель недавнего визита Пекки. В его глазах, холодных как голубой лёд, плавала тень не просто ярости, а нечто более глубокое — оскорблённой гордости и лихорадочной решимости.
Он подошёл к барной стойке, где Джеспер сидел в гордом, но печальном одиночестве перед очередной стопкой. Не говоря ни слова, Каз протянул руку, взял стопку Джеспера и осушил её одним движением, не моргнув. Спиртное, казалось, не обожгло его, а лишь добавило масла в тлеющий внутри огонь.
Джеспер наблюдал за этим с немым, комичным разочарованием, медленно закрыв рот ладонью.
— В чём дело, босс? — спросил он, когда Каз с глухим стуком поставил пустой стакан на стойку.
— Да так… — прохрипел Каз, и его голос звучал надтреснуто, будто ему пришлось разговаривать сквозь песок. — Конкуренты объявились.
— И кто они? — Джеспер приподнял бровь, хотя в глубине карих глаз уже мелькало понимание.
Каз медленно повернул к нему голову. Его взгляд, полный усталой, ядовитой иронии, впился в Джеспера.
— Как думаешь?
Тот тяжело вздохнул. Вопрос был риторическим. В Бочке был только один «конкурент», способный вывести Каза из себя до такого состояния.
— Он вспомнил тебя? — спросил Джеспер тише, отодвигаясь от стойки и делая шаг навстречу Казу.
Тот уже достал свои карманные часы. Металлический щелчок прозвучал особенно резко. Он взглянул на циферблат, и тень на его лице стала ещё гуще.
— Если бы вспомнил — убил бы, — отрезал Каз, захлопывая крышку. — До рассвета — пять часов. Каждая минута на вес золота, которое он хочет у нас украсть.
— Но разве… мы не потеряли работу? — Джеспер понизил голос до шёпота, отводя Каза ещё на пару шагов в сторону, подальше от любопытных ушей. — Инеж ушла. Виктория… тоже не в восторге.
— Не принимай решение из чувства страха, Джеспер, — сказал Каз, и его слова были отчеканены, как монеты. В его голосе не было ободрения — лишь холодный, неумолимый расчёт. — Уж лучше — на зло.
На губах Джеспера промелькнула знакомая, авантюрная усмешка, но в этот раз она была слабее, прикрывая нервозность.
— Ну… мною обычно управляет жадность, — попытался он пошутить.
Каз лишь покосился на него, не удостоив шутки ответом. Его взгляд был тяжёлым и неумолимым.
— Постой у дверей. Будь начеку.
Джеспер понимающе кивнул. Шутки кончились. Он отправился к входу, его плечи, обычно такие расслабленные, теперь были слегка напряжены.
Оставшись один, Каз провёл рукой по волосам, пытаясь вернуть им подобие порядка — жест нервный, несвойственный ему. Затем его взгляд, острый и аналитический, принялся сканировать зал. Он наблюдал за игрой в карты, за мерцанием свечей в подсвечниках, за тем, как дым сигар клубится под низкими потолками. Всё было как обычно: пьяный смех, звон стекла, азартные взгляды. Но его мозг, настроенный на поиск аномалий, зацепился за одну деталь.
Женщина средних лет, скромно одетая, сидела за столиком в углу. Она не играла. Она пересчитывала деньги. И делала она это не так. В Бочке, этом плавильном котле всех наций, были десятки способов считать купюры. Но её способ — быстрый, ловкий, с особым перекидыванием пачки из ладони в ладонь — был словно знаком, вышитым на невидимом знамени. Это был почерк. Почерк определённого места.
Не меняя выражения лица, Каз поймал взгляд одного из своих вышибал, Геерта, стоявшего у колонны. Почти незаметным движением головы он указал на ту самую женщину. Геерт, не задавая вопросов, плавно оторвался от стены и направился к её столику. Сам Каз развернулся и ушёл в свой кабинет, дверь за ним закрылась с тихим, но твёрдым щелчком.
Через несколько минут женщину привели. Она сидела на стуле перед его массивным столом, ёрзая, её пальцы нервно переплетались.
— В чём проблема? — спросила она, и в её голосе смешались негодование и едва скрываемая тревога. — Я ведь не мухлюю. Я просто считала выигрыш.
Каз не ответил сразу. Он подошёл к стене, где висела мрачная картина с изображением кеттердамского канала в тумане. Он сдвинул её в сторону, открыв потайную дверцу небольшого сейфа. Оттуда он вынул толстую, ровную пачку банкнот — крюге, хрустящих и новых. Закрыв сейф и вернув картину на место, он повернулся к женщине. Его пристальный, неотрывный взгляд заставил её съёжиться.
— Ты сюда ходишь уже неделю, — начал он, его голос был ровным, без обвинений, просто констатирующим факт. — Но не играешь в «рулетку», не в «крысолова». Только в карты. Потому что в картах можно считать, запоминать ходы, не привлекая лишнего внимания.
— Но разве это преступление? — выдохнула она, и её тревога прорвалась наружу.
— Нет, — согласился Каз. Он подошёл к столу и с глухим стуком положил перед ней пачку денег. — Но я добавлю ещё одну колоду на стол, чтобы поддержать баланс. Дополнительный стимул для честной игры. Он отступил на шаг. — Пересчитай купюры.
Женщина с недоумением, робким жестом взяла пачку. Её пальцы, привычные к движению, автоматически начали быстрый, ловкий пересчёт. Тот самый, особый способ. Каз наблюдал, не дыша, поглощая каждую деталь. Затем, когда она отсчитала около десятка купюр, он мягко, но неотвратимо опустил набалдашник своей трости на стопку, останавливая её.
— Откуда ты родом? — спросил он.
Она замерла, затем, не поднимая глаз, пробормотала:
—Западная Равка. Ос Керво.
В голове у Каза прозвучал эхо. Год назад. Первая встреча с Викторией в убогом театре Бочки. Её насмешливый, уверенный голос: «Я из Ос Керво, это Старая Страна». Тогда он не придал значения манере счёта. Да и сравнивать было не с чем — Виктория всегда считала деньги по-разному, нарочито небрежно, как бы играя. Но сейчас, глядя на эту женщину, ему не нужно было сравнивать. Он знал.
— В Западной Равке считают из руки в руку, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. — Но люди с Востока, особенно те, кто работал в шахтах… они считают как ты.
Женщина побледнела. — Я из Западной Равки, — повторила она, но в её голосе уже не было уверенности, только упрямство страха.
— Они не говорят «Западная», — холодно парировал Каз, его взгляд испепелял её. — Для них есть лишь Равка и Старая Страна. Ты лжёшь о своей родине. Потому что сбежала. И прячешься.
Защитная оболочка женщины рассыпалась. Она поникла, её плечи затряслись, а на глазах выступили слёзы.
— Моя дочь… — прошептала она, и голос её предательски дрогнул. — Она Гриш. Мы не хотели отпускать её на войну. Мы… мы не вернёмся назад. Пожалуйста…
— Нет-нет, не волнуйся, — сказал Каз, и в его тоне появилось что-то, отдалённо напоминающее снисхождение, но без капли тепла. Это была стратегическая уступка. — Лучше расскажи, как вам удалось перейти Каньон. Незаметно и безопасно. Говори.
Она вытерла глаза, смотря на него с новой, слабой надеждой.
— Его имени я не знаю. Это проводник. Мы заплатили… и он перевёз нас в какой-то… особой повозке. Очень шумной. Нам пришлось завязать глаза, чтобы мы не видели, что он делал. Больше мне нечего сказать.
Сердце Каза ускорило ритм. Это был след. Первый настоящий след.
— Мне нужны детали. Имя. Или адрес. С кем он здесь, в Кеттердаме, сотрудничает.
Женщина задумалась, лихорадочно роясь в памяти.
— Он… он нас оставил с актёром. Тот приютил нас на пару ночей. Поппи.
Имя ударило Каза, как пощёчина. Он почти физически почувствовал привкус отвращения. Поппи. Эксцентричный актёр, выступающий в женских костюмах, мастер перевоплощений и мелкий жулик. Он знал его. Вся Бочка знал его.
Взгляд Каза упал на Геерта, стоявшего у двери.
— Где сейчас выступает Поппи?
Геерт, не моргнув, ответил:
— В «Изумрудном Дворце», босс.
Каз тяжело, медленно выдохнул. Воздух в кабинете будто стал гуще. «Изумрудный Дворец» — не просто игровой зал в фешенебельном Восточном обруче. Это был храм азарта, гордость и главный источник дохода «Грошовых Львов». Сердцевина империи Пекки Роллинса. Идти туда значило ступить прямо в пасть льва. Буквально.
Он в последний раз взглянул на беглянку, которая смотрела на него с опаской, словно ожидая, что её участь всё ещё не решена. Он лишь качнул головой в сторону двери — жест, полный усталого разрешения и окончательности.
— Иди.
Женщина не заставила себя ждать. Она вскочила и почти выбежала из кабинета, её шаги быстро затихли в коридоре.
Каз остался один. Он стоял, глядя на дверь, за которой только что исчез призрак надежды, приведший его прямиком к порогу самого опасного места в городе. На столе лежала пачка крюге — немой свидетель этой странной сделки. До рассвета оставалось чуть меньше пяти часов. И теперь у него было имя. Поппи. И адрес. «Изумрудный Дворец». Путь вперёд был освещён неверным, ядовитым светом, но это был путь. И он знал, что идти по нему придётся в одиночку.
Холодный, пропитанный солью и отбросами воздух Западного обруча обжигал лёгкие Инеж. Но это был знакомый холод, почти уютный по сравнению с тем, что ждало её впереди. Её ноги, отточенные годами бесшумного перемещения, сами несли её по извилистым улочкам, пока впереди не выросли массивные, лишённые окон каменные стены. «Зверинец». Даже название вызывало отвращение — оно не обещало развлечений, а констатировало факт: здесь содержались диковинные, пойманные звери. Только звери эти были людьми.
Когда-то эти стены были её клеткой. Два года жизни, украденный работорговцами и проданный сюда, два года, измерявшийся не днями, а унижениями, затаённой яростью и холодным расчётом выживания. Каз вытащил её отсюда, признав в ней не товар, а оружие. Но вытащил не до конца — её контракт, её долг всё ещё висел над ней, как дамоклов меч, а в рукоять этого меча была вплетена алчная рука Хелен Танте.
— Если пришла работать — переоденься, — прозвучал насмешливый, слащавый голос.
На пороге бокового входа, куда обычно заводили «новеньких», стояла блондинка в откровенном костюме из искусственного серебристого меха —девушка из Фьерды. Её взгляд, оценивающий и лишённый даже подобия сестринства, скользнул по простой, практичной одежде сулийки.
Инеж не удостоила её ответом. Она даже не замедлила шаг. Её собственный взгляд, плоский и тёмный, как поверхность ночного пруда, скользнул по лицу девушки, и той невольно стало не по себе. Инеж шагнула внутрь, и тяжёлая дверь захлопнулась за ней, отсекая внешний мир.
Внутри пахло дорогими духами, табачным дымом и чем-то приторно-сладким, что пыталось, но не могло перебить запах пота, страха и старой древесины. Её проводил молчаливый охранник с пустым взглядом до знакомой двери, отделанной тёмным деревом. Кабинет Хелен.
Та сидела за своим изящным письменным столом из красного дерева, попыхивая длинной, тонкой трубкой. Дым клубился вокруг её головы, словно ядовитый ореол.
— Ну, наконец-то, — пропела Хелен, поднимаясь. Её голос был низким, бархатистым, в нём звучала сладкая, но абсолютно фальшивая радость.
Она была воплощением опасной, хищной элегантности. Высокая, с гибкой, как у гимнастки, фигурой и идеальной, гордой осанкой. Её густые волосы цвета старого золота были уложены в сложную, безупречную причёску, которую венчал золотой гребень в виде павлиньих перьев — символ тщеславия и холодной красоты. Платье с глубоким декольте и без рукавов обтягивало её, как вторая кожа. Но больше всего поражали её глаза — большие, зелёные, как у кошки. Они смотрели на мир с надменным, анализирующим спокойствием хищницы, уверенной в своей силе.
Эти глаза теперь смерили Инеж с ног до головы.
— Покажись, — скомандовала Хелен, жестом указывая на серебряный поднос для визитных карточек, лежащий на краю стола.
Инеж не моргнув, приступила к ритуалу разоружения. Её движения были быстрыми, точными, лишёнными театральности — это была инвентаризация смертоносного инструментария. Сначала из скрытых ножен за спиной появились два коротких, отточенных клинка. Они легли на серебро с тихим, звенящим стуком. Затем, быстрым движением рук под жилетом, она извлекла четыре тонких, игольчатых лезвия, спрятанных у запястий и на груди. Потом она наклонилась, и из ножны на правой лодыжке появился малый, изогнутый кинжал, а следом — более длинный и прямой клинок с икры той же ноги. Каждое оружие ложилось на поднос, создавая небольшую, блестящую кучу смертей.
Наконец, она провела руками по своим волосам. Длинные, чёрные как смоль волосы, обычно собранные в тугой узел, распустились, упав тяжёлой волной на плечи. Заколку, простую и без украшений, она бросила поверх лезвий — последний, символический жест сложения полномочий.
— Это новый нож? — спросил охранник, кивнув на один из клинков.
Инеж даже не повернула к нему голову, её взгляд был прикован к Хелен.
— Желаете увидеть в деле? — спросила она, и в её ровном голосе прозвучала ледяная, опасная ирония.
Уголок губ Хелен дрогнул в усмешке. Её явно забавляла эта демонстрация силы и непокорности.
— Ну, пойдём, — она поманила её изящным движением пальца, направляясь к креслам для гостей. — Садись.
Инеж подошла к стулу, но не села. Она осталась стоять, её поза была прямой, почти вызывающей.
— Перейдём сразу к делу, — сказала Хелен, устраиваясь в своём кресле, как королева на троне. — Для тебя есть работа.
— Я работаю на Каза Бреккера, — немедленно парировала Инеж.
— А это не совсем так, — мягко возразила Хелен, делая кокетливый глоток из хрустального бокала, стоявшего рядом. — Бреккер не до конца выплатил твой долг. Технически… ты всё ещё моя.
— Тем не менее, у меня есть работа, — повторила Инеж, не отступая.
Хелен наклонилась вперёд, и её хищная улыбка стала ещё шире, обнажив белые, идеальные зубы.
— Да, я слышала. Донесли. Дела на другом берегу, на Востоке, да? Заманчиво.
— Спросите у Каза, — бросила Инеж с лёгкой, но отточенной издёвкой. Она не собиралась давать ей информацию.
Хищный оскал мгновенно исчез с лица Хелен. Её зелёные глаза сузились, став холодными и твёрдыми, как изумруды.
— Сядь, — приказала она, и в её бархатном голосе впервые зазвенела сталь.
В комнате повисло напряжение. Охранник у двери невольно выпрямился. Затем Хелен выдохнула, и её голос снова стал ласковым, почти материнским шепотом:
— Пожалуйста.
Инеж, всё так же не отрывая от неё взгляда, медленно опустилась на стул. Она не сломалась, но признала временное перемирие.
— Хочу задать тебе вопрос, — начала Хелен, снова откидываясь на спинку кресла. — Скажи, хочешь пойти с ним? В это… путешествие?
Глаза Инеж сузились в немом, мгновенном недоверии. Как она могла знать?
— Ах, да, — с притворным сожалением покачала головой Хелен. — Ты не можешь покинуть город без моего разрешения. Так что, если хочешь уйти… придётся выплатить долг. Полностью.
— Не получится, — сказала Инеж, и в её голосе впервые прозвучала не злость, а горькая констатация факта. — У Каза нет столько денег. Не за такие сроки.
— Меня интересуют не его деньги, дорогая, — прошептала Хелен, её глаза заблестели. — А твой талант. Сегодня он может мне пригодиться. — Она взяла с стола перо и лист дорогой бумаги. — Я знаю, что тебя зовут Призраком. Ты, видимо, очень хороша, если нужна такому человеку, как Бреккер.
Перо заскрипело по бумаге. Хелен что-то быстро писала.
— Итак, — она закончила и протянула листок Инеж. — Найди человека, ночующего по этому адресу… И убей его.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нереальные. Инеж смотрела на протянутую бумагу, как на ядовитую змею.
— Найти… и убить? — переспросила она, и её собственный голос показался ей чужим.
— Прикончишь — и станешь свободной. Сразу. Здесь и сейчас. И никаких долгов, — Хелен говорила сладко, как будто предлагала конфету. — Но именно сегодня. Пока я в настроении.
Инеж медленно, будто против своей воли, протянула руку. Пальцы коснулись прохладной бумаги. Она развернула листок. — Кто он такой? — спросила она, не отрывая взгляда от букв.
— Какая разница? — пожала плечами Хелен, делая вид, что это пустяк. — Он поставляет девочек, которых я… перепродаю. Но в последнее время отказывает, и лучший товар оказывается у моих конкурентов. А я теряю клиентов и деньги. — Она сделала лёгкий, изящный жест рукой, будто отмахиваясь от мошки. — Просто… воткни ему нож в сердце. Быстро, чисто. Как ты умеешь. Ну что, договорились?
Взгляд Инеж метнулся от самодовольного лица Хелен к безликому адресу в её руке. Внутри неё всё сжалось в тугой, болезненный узел. Вера. Её Святые, её клятвы, её принципы — всё кричало против этого. Она не убийца по найму. Её клинки были для защиты, для освобождения, для выживания, но не для хладнокровного устранения помех в грязных делах работорговцев.
Но с другой стороны чаши весов лежало слово «Свобода». Окончательная, полная. Разорвать контракт. Вырваться из-под вечной угрозы возвращения в этот позолоченный ад. Получить право уйти с Казом… или уйти от него, но по своему выбору. Целых два года она мечтала об этом, боролась за это, выплачивала своей работой каждый день.
Она сидела, сжимая в пальцах злосчастный листок, а в груди у неё бушевала война между тем, во что она верила, и тем, чего она так отчаянно желала. Тишина в кабинете давила, нарушаемая лишь тиканьем дорогих часов на камине и тихим шипением догорающей в трубке Хелен табачной смеси. Хозяйка Зверинца наблюдала за ней с ленивым, но внимательным интересом кошки, играющей с мышкой, которую вот-вот выпустят на свободу… или разорвут.
Тишина у входа в «Клуб Воронов» была обманчивой. Её нарушал лишь далёкий гул города и тихое, настойчивое жужжание одинокого фонаря над дверью. Джеспер стоял, прислонившись к косяку, и небрежно вертел в пальцах один из своих любимых револьверов. Лунный свет играл на полированной стали, и он ловил отражение своего лица в зеркальной поверхности барабана — проверял улыбку, положение шляпы, общий вид человека, который вот-вот отправится на дело. Это был его ритуал, способ сосредоточиться, отогнать назойливую тревогу, пульсирующую где-то на задворках сознания.
— Джеспер.
Голос прозвучал не громко, но с той самой ледяной, безэмоциональной чёткостью, что заставляет сердце пропускать удар. Он прозвучал прямо у него за спиной, там, где секунду назад была только пустота и тень.
Джеспер вздрогнул всем телом. Рука с револьвером дёрнулась, и он едва не выронил оружие. Из его гром вырвалось протяжное, комичное:
— О-о-ой!
Он резко обернулся, сердце колотилось где-то в горле. Перед ним, как материализовавшийся из самого мрака призрак, стояла Инеж. Она не просто подошла бесшумно — она возникла, нарушив все законы физики и личного пространства. Её лицо в тени капюшона было бледным и невероятно серьёзным.
— Как ты это делаешь? — выдохнул он, с силой прижимая ладонь к груди, как будто пытаясь удержать на месте выскакивающее сердце. — У меня, знаешь ли, нервы не железные! В один из этих дней ты меня в гроб вгонишь, появившись так в уборной!
Но шутка повисла в воздухе, не встретив отклика. Лицо Инеж не дрогнуло. Её тёмные глаза, обычно такие непроницаемые, сейчас горели каким-то странным, лихорадочным огнём.
— Мне нужна помощь, — сказала она. Её голос был ровным, но в нём слышалось напряжение натянутой струны.
Джеспер, почувствовав смену тона, мгновенно переключился. Его собственная бравада испарилась, уступив место настороженному вниманию. Он быстро, почти автоматически, сунул револьвер обратно в кобуру.
— Я готов, — сказал он, и в его голосе не было ни шутки, ни вопросов. — Говори. Что случилось?
Инеж сделала крошечную паузу, как будто слова застревали у неё в горле, обжигая его.
— Ты должен убить кое-кого.
Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Джеспер сначала просто не понял. На его лице мелькнула привычная усмешка — реакция на абсурд. — «О, очередная её мрачная шутка». Но усмешка замерла, не найдя ответного огонька в глазах Инеж. Вместо этого он увидел там что-то другое — не кровожадность, не гнев, а… мучительную внутреннюю борьбу. Это был не приказ и не просьба о помощи в обычном деле. Это было нечто иное.
Его лицо стало серьёзным. Вся легкомысленность слетела с него, как маска.
— А почему я? — спросил он тихо, но с лёгким укором. — Да у тебя ножей больше, чем у меня зубов во рту. И ты обращаешься с ними… ну, знаешь, получше меня с картами в удачный вечер.
— Не понимаешь? — переспросила Инеж, и в её голосе прозвучала не раздражённость, а почти отчаяние от необходимости объяснять очевидное.
И тут до него дошло. Он посмотрел на неё — на её сжатые кулаки, на тень боли в уголках глаз, на ту стену принципов, которую он всегда в ней чувствовал.
— Нет… Но если ты меня просишь… — он медленно покачал головой, собирая мысли в кучу. — …это то же самое, что убить самой. Для тебя. Даже хуже.
Инеж кивнула, почти не заметно. Она знала, что он поймёт. Они все знали друг друга слишком хорошо.
— А если попросить Викторию? — вдруг спросила она, и в этом вопросе был отчаянный поиск любого выхода, лазейки из моральной ловушки.
Джеспер фыркнул, но без веселья.
— Тоже самое. Принципы — не её конёк, но хладнокровный заказ… сомневаюсь. — Он махнул рукой в сторону пустого пространства у дверей клуба. — Да и не получится у тебя. Её нет в клубе. Ушла сразу после того, как ты отбыла в «Зверинец». Сказала, чтобы я выпил за неё. Как обычно.
На лице Инеж промелькнула тень разочарования, смешанного с тревогой. Виктория, со своим прагматичным, иногда циничным взглядом на вещи, возможно, смогла бы найти какой-то третий путь, отговорку, хитрость. Но её не было.
Она подняла на Джеспера взгляд, и в нём теперь была только голая, неукрашенная просьба.
— Тогда… поможешь или нет?
Джеспер смотрел на неё. Он видел подругу, которая никогда ни о чём не просила. Которая всегда справлялась сама. Которая сейчас стояла перед ним, сжавшаяся от внутреннего конфликта, готовая переступить через самое себя, лишь бы вырваться из капкана. И он увидел не просьбу об убийстве, а крик о спасении. Спасении её самой от этого выбора.
Он тяжело вздохнул, и на его губах, против всякой логики, появилась та самая, лукавая, чуть кривая усмешка.
— Я же сказал. Конечно.
Но он не договорил. За его спиной, из распахнутых дверей клуба, прозвучал резкий, как удар хлыста, голос:
— Джеспер! Идём!
Это был Каз. Его фигура в дверном проёме была похожа на вырезанную из темноты статую. В его тоне не было места для обсуждений.
Джеспер инстинктивно отвлёкся, повернув голову на голос босса.
— Скорее! — прогремел тот снова, уже разворачиваясь и уходя в ночь.
Это была доля секунды. Когда Джеспер обернулся обратно, чтобы что-то сказать Инеж, договориться, спросить адрес, что-нибудь… перед ним была только пустота. Тень под фонарём, где она только что стояла, была ненарушена. Она исчезла. Бесшумно, мгновенно, как будто её и не было.
Он разинул рот, застыв на месте.
— Эй… — прошептал он в никуда. Но отвечать было некому.
— Джеспер, я сказал, сейчас же! — прозвучал уже нетерпеливый, злой окрик из темноты переулка.
Стрелок беспомощно повертел головой, глядя то на пустое место, то в сторону уходящего Каза. На его лице смешались растерянность, досада и странное беспокойство.
— Опять… исчезла, — пробормотал он себе под нос, с силой поправляя шляпу. — И как Вик от этого не шарахается? У неё, что, нервы из каната сплетены?
С тяжелым сердцем и тяжёлым предчувствием, которое теперь легло поверх тревоги за предстоящее дело в «Изумрудном Дворце», он поплёлся следом за ушедшим в ночь силуэтом Каза Бреккера, оставляя за спиной призрак невысказанной просьбы и неполученного ответа.
Прохладный, пропитанный запахами моря, рыбы и жареных каштанов воздух Бочки обволакивал их, пока они шли по извилистым улочкам к Восточному обручу. Каз двигался вперёд с прямой, неумолимой походкой хищника, знающего свою цель. Джеспер же плелся чуть сзади, его внимание, как у щенка на прогулке, постоянно отвлекалось. Он кружился вокруг торговых прилавков, трогал пальцами развешанные связки дешёвых амулетов, подкидывал в воздухе монету и ловил её — его энергия била через край, пытаясь заглушить внутреннее беспокойство.
— Послушай, нам нужен подрывник, — вдруг заявил он, догоняя Каза и подстраиваясь под его шаг.
Каз даже не повернул головы. Его ответ прозвучал плоским, усталым от давнего спора тоном.
— Опять ты за своё.
— Ну… почему «опять»? — Джеспер развёл руками, изображая искреннее недоумение. — Это логично! Взрыв — это… решительно! Эффектно!
— Джеспер, ты каждый раз просишь подрывника, — сказал Каз, и в его голосе зазвучало раздражение школьного учителя, объясняющего одно и то же в сотый раз. — Тебе фокусов Виктории мало? Она может устроить пожар, который заметят с другого берега Истинного моря.
— Слушай, я не хочу, чтобы ты потом мне сказал: «Ну-ка, взорви это», — парировал Джеспер, и в его голосе смешались комичное возмущение и серьёзная озабоченность. — А я подобным не занимаюсь! Моё дело — меткость и элегантность. Вопросы, касающиеся огня, шума и прочего хаоса — это к Виви. Я — отличный стрелок. И… — он отскочил на шаг в сторону, расставил руки в театральном жесте и сияя ослепительной улыбкой, закончил: — И красавчик! Всё остальное — не в моей компетенции.
Каз наконец бросил на него взгляд, быстрый и оценивающий.
— Вы случайно с Инферно не родственники? — спросил он сухо. — У вас порой, кажется, одни извилины на двоих. И та же любовь к драматизму.
Джеспер засмеялся, явно польщённый сравнением.
— Была бы Ви моей сестрой — у нас была бы война за внешнее превосходство и мастерство, — заявил он, шагая рядом. — Я — красавчик, и она — красотка, каких поискать. Она — Гриш высшего разряда, каких нет на ближайших улицах, а я — незаменимый стрелок. Мы бы разнесли пол-Кеттердама в конкурентной борьбе!
Каз лишь покосился на него, и в его взгляде мелькнуло что-то между раздражением и привычной терпимостью к этой бесконечной болтовне.
— Что? — спросил Джеспер, ловя этот взгляд. — Я всего лишь перечислил наши неоспоримые достоинства. Для общего морального подъёма.
— Алину Старкову перевезут в Малый Дворец, — сказал Каз, возвращаясь к делу. Его голос снова стал жёстким и деловым. — Пробраться в него можно только тайком. Без шума. Взрывать там ничего не потребуется. Потребуется тень и тишина.
— Значит, нужно взять Инеж, — немедленно заключил Джеспер, и его тон стал серьёзнее. — Отличная инвестиция. Работает тихо, как сама тень. И нельзя ей здесь оставаться. — Он поморщился, не произнося имя. — И Вик с собой нужно взять. С ней точно скучно не будет, да и огонёк в темноте лишним не бывает.
В этот момент они вышли на небольшую площадь, и перед ними, сияя неприличным, вызывающим богатством, возник «Изумрудный Дворец». Его фасад был обилен позолотой и зелёными газовыми лампами, которые отбрасывали ядовитое сияние на мостовую. Даже воздух здесь казался другим — гуще, слаще, пропитанным запахом дорогих духов, табака и денег.
Джеспер встревоженно затормозил, как лошадь перед невидимым препятствием.
— Постой, — прошептал он, понизив голос до едва слышного шёпота и схватив Каза за рукав. — Мы на территории Пекки. Ты в своём уме? Он же тебя только что…
Каз оглянулся на него. Его лицо в зелёном свете фонарей казалось вырезанным из бледного мрамора.
— Хелен не продаст мне Инеж, — сказал он, словно продолжая предыдущую мысль, игнорируя тревогу стрелка. — Она заломит цену, которую мне не по карману. Не в деньгах дело. В контроле.
Джеспер нахмурился, пытаясь понять.
— Весьма подло. С чего ты взял?
Уголок губ Каза дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но лишённом всякой теплоты.
— Сам бы так сделал на её месте, — отчеканил он. — Держать самого ценного сотрудника конкурента на крючке — хорошая стратегия. К тому же… — Он замолчал на мгновение, его взгляд стал отстранённым. — Инеж не будет убивать по приказу. Ни для Хелен, ни… для меня. Но могу ли я ей в этом доверять, когда на кону будет наша жизнь?
— Ну… — Джеспер замялся, почесав затылок. — Я ей всегда доверял. И, как видишь, ещё жив. Так что… да. А что насчёт Виктории? Ты ей доверяешь?
Каз помедлил с ответом. Он смотрел на ослепительный фасад Дворца, но видел, кажется, что-то иное.
— Она явно что-то скрывает, — наконец произнёс он, и его голос был тихим, задумчивым. — И сама от чего-то прячется. Или от кого-то. Я догадывался ещё год назад, когда нашёл её в том убогом театре.
— Почему ты так думаешь? — спросил Джеспер, забыв на мгновение об опасности их местоположения, увлечённый детективной нитью.
— Нам она сказала, что она из Ос Керво. Что она Гриш, приехавшая за лучшей жизнью, — продолжил Каз, его слова были размеренными, как будто он заново перебирал старые доказательства. — Но её навыки… Слишком уж профессиональные для обычной уличной девки из равкианских трущоб. Слишком отточенные. Слишком… военные. — Он наконец повернул голову к Джесперу. — Актриса и лгунья из неё та ещё, это да. Ей ты тоже доверяешь?
Джеспер фыркнул, и на его лице снова расцвела привычная, весёлая улыбка.
— Конечно! Лучшего компаньона по гедонизму и человека, который с завидной регулярностью отыгрывается за меня в карточных проигрышах, — найти практически невозможно. — Но затем его улыбка слегка потускнела, и он кивнул в сторону сияющих дверей Дворца. — Вот только я до сих пор не понял главного: что, чёрт возьми, мы высматриваем в самом сердце владений нашего «дорогого» конкурента?
Каз медленно перевёл взгляд с него на золочёную вывеску «Изумрудный Дворец». Свет газовых рожков отразился в его холодных глазах, зажёг в них зелёные, опасные искры.
— Хочу поговорить с давним партнёром, — сказал он просто.
Джеспер замер, его брови поползли к волосам.
— Вышибалы тебя сразу узнают, — прошептал он с уверенностью профессионала, знающего, как работает охрана таких мест. — Твоё лицо — первое, что они учат наизусть после лица самого Пекки.
— Поэтому я тебя и привёл, — парировал Каз, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая Джесперу, ледяная логика. — Чтобы ты их отвлёк.
Не добавив ни слова, он твёрдым шагом направился к сияющему порогу.
Джеспер остался стоять на месте на секунду, его рот беззвучно открылся. Затем он с силой поправил воротник своего пальто, сглатывая комок смешанных чувств — возмущения, азарта и привычной досады.
— Опять красавчику Джесперу досталась роль приманки, — проворчал он себе под нос, но уже догоняя уходящую вперёд тёмную фигуру. — Никакого уважения к таланту. Никакого.
Свет в апартаментах Аркена был жёлтым, больным и усталым, как и сам их владелец. Его источали две газовые лампы под потолком, чьё стекло давно не терли от копоти. Они отбрасывали неровные, прыгающие тени на стены, заставленные полками с дешёвыми безделушками, добытыми по ту сторону Каньона, и потрёпанными книгами в потёртых переплётах. Сам Аркен, мужчина средних лет с фигурой, напоминающей о нездоровой любви к сидячей работе и еде, метался по комнате. Его движения были нервными, лихорадочными. Он совал в прочный дорожный чемодан то связку странных, позеленевших от времени ключей, то потёртый блокнот с расчётами, то завёрнутый в тряпицу кусок чёрного камня, напоминающего обсидиан — сувенир из мест, куда лучше не соваться. Воздух пах пылью, старыми страницами и страхом. Страхом человека, который слишком много знает и собирается исчезнуть.
Тишину, нарушаемую только его тяжёлым дыханием и шуршанием бумаги, вдруг разрезал голос. Женский. Спокойный, почти ленивый, и оттого казавшийся ещё более неестественным в этой обстановке спешки и паники.
— А хорошо у тебя здесь.
Аркен вздрогнул так сильно, что чуть не выронил тяжёлую книгу по картографии Равки. Он резко обернулся, сердце колотясь где-то в горле, и уставился в дальний, затенённый угол комнаты.
Там, в глубоком кожаном кресле, которое он считал пустым, сидела молодая девушка. Свет лампы скользил по её каштановым волосам, собранным в строгий пучок, выхватывал линию щеки, знакомый, насмешливый изгиб губ. Она сидела, забросив ногу на ногу, как хозяйка, принявшая незваного, но желанного гостя. Её лицо было одновременно симпатичным и до мурашек знакомым.
На её губах расплылась медленная, хитрая ухмылка.
— Да ладно, не узнаёшь? Хреново, — сказала она, и в её голосе прозвучала притворная, игривая досада. Она слегка наклонилась вперёд, попадая в полосу света. — Ну, давай, помогу вспомнить: год назад. Новокрибирск. Я тогда выбежала из Каньона вся в крови и грязи, чуть не свалилась под колёса твоей передвижной телеги… той, что была похожа на огромную, уродливую тыкву. Помнишь?
Аркен замер. Его глаза за очками сузились, лихорадочно листая страницы памяти. Год назад… паника, бегство, этот странный, ни на что не похожий рев с той стороны… и потом — она. Обезумевшая, окровавленная, но с глазами, полными такой стальной решимости, что стало страшно. Он приютил её на ночь, перевязал, накормил, а наутро отдал знакомому на время и оставил немного денег.
Его напряжённые плечи слегка опустились, но расслабленности не появилось — сменилась лишь одна тревога на другую.
— А… — выдохнул он. — Ты. Та самая Инферни. Виктория… Ялтаева, кажется?
Виктория откинулась на спинку кресла, и её довольная улыбка стала ещё шире. Она обвела взглядом комнату, потом — его самого. За год он не изменился ни на йоту. Тот же бесформенный пиджак, натянутый на округлый живот, те же очки в простой оправе, тот же вечный испуг во взгляде бухгалтера, запутавшегося в чужих счетах.
— Ну, вот. Рада тебя видеть снова, Аркен.
— А я не очень, — буркнул он, возвращаясь к своему чемодану, но теперь его движения потеряли целеустремлённость. Он просто перебирал вещи, пытаясь избежать её взгляда. — Что тебя привело ко мне? И, что более важно, как ты сюда попала? Я… я никому не давал этого адреса.
— Подняться на твой этаж по водосточной трубе и вскрыть форточку не составило никакого труда, — отозвалась она небрежно, помахивая рукой, будто отмахиваясь от пустяка. — А как нашла… спасибо нашему общему знакомому. — Её губы снова искривила усмешка, полная какого-то скрытого смысла.
Но затем её лицо изменилось. Всё легкомыслие, вся игра испарились, словно сдутые ветром. Черты её заострились, а в карих глазах вспыхнул жёсткий, деловой огонь.
— Зачем пришла… Надеялась, поможешь мне по старой памяти, — сказала она, и её голос стал низким, убедительным. — Нужно помочь кое-кому с переходом через Каньон. Туда и обратно. Быстро и, по возможности, тихо.
Аркен перестал копаться в чемодане. Он выпрямился и медленно обернулся к ней. За стеклами очков его глаза стали осторожными, как у старой, много раз битой лисы.
— И с чего ты решила, что я соглашусь? — спросил он. — Особенно сейчас. Ты же видишь — я собираюсь. — Он кивнул на чемодан. — Дела на той стороне… испортились. Надвигается буря. Я не хочу быть рядом, когда она грянет.
— Потому что если откажешься… — начала Виктория, её тон приобрёл лёгкий, но недвусмысленный оттенок угрозы. Она собиралась предложить ему что-то — деньги, защиту, что угодно, лишь бы сломить его сопротивление.
Но она не закончила.
Её тело, расслабленное в кресле, вдруг напряглось с такой мгновенной, звериной чуткостью, что Аркен невольно отпрянул. Она не просто села ровно — она застыла, как гончая, уловившая запах дичи. Её взгляд, острый и сканирующий, метнулся к двери в соседнюю комнату — в спальню или кабинет, — которая была приоткрыта, оставляя чёрную щель.
— Ты чего? — прошептал Аркен, и в его голосе снова зазвучала паника.
Виктория резко подняла палец к губам — универсальный и безошибочный жест: «Тише». Её глаза не отрывались от тёмного проёма. Всё её существо было сосредоточено на том, чтобы уловить малейший звук: скрип половицы, шорох ткани, биение чужого сердца.
И она уловила. Не звук. Изменение давления в воздухе. Легчайшее движение там, где его быть не должно.
В следующий миг она уже не сидела. Она взвилась с кресла, как пантера, спружинив с немыслимой для её расслабленной позы скоростью. Один бесшумный, стремительный шаг — и она оказалась между основной комнатой и зловещей щелью двери, приняв низкую, готовую к броску стойку.
И тут из темноты материализовалась тень.
Фигура выпорхнула из черноты проёма не как человек, а как сгусток целенаправленной агрессии, уже занесший для удара руку. Не было времени на вопросы, на узнавание. Был только выброс адреналина и инстинкт.
Виктория не отступила. Она встретила атаку в лоб. Её рука, быстрая как молния, перехватила запястье противника, блокируя удар в горло. В свете лампы на долю секунды блеснул металл — знакомый, тонкий, изящный клинок. Нож Инеж?
Мозг Виктории просигнализировал об узнавании, но тело уже жило своей жизнью, диктуемой годами тренировок. Мысли отставали. Она использовала импульс атаки, провернула захваченную руку, сделала молниеносный подсеч и, используя бедро как рычаг, перекинула нападавшую через себя с такой силой и точностью, будто делала это тысячу раз.
Фигура тяжело рухнула на пол, и воздух вырвался из её лёгких со звучным «уфф». Не теряя темпа, Виктория пригвоздила её к полу, одним коленом обездвижив корпус, а свободной рукой рванула с лица нападавшей тёмный платок, скрывавший черты.
Свет упал на бронзовую кожу, на широко раскрытые тёмные глаза, полные не боли, а яростного, дикого отпора.
— Инеж? — имя сорвалось с губ Виктории, окрашенное шоком и полным непониманием.
Это была та самая доля секунды, когда разум пытается перезагрузиться, а тело уже совершило действие. Этой доли хватило.
Используя её замешательство, Инеж совершила отчаянный, мощный рывок всем телом. Она не просто вырвалась — она сделала резкий, отталкивающий выпад ногой и корпусом. Виктория, всё ещё пытаясь осмыслить ситуацию, не успела среагировать на эту контратаку. Сила удара отбросила её назад.
Она полетела, её спина с глухим, болезненным стуком врезалась в острый угол тяжёлого дубового комода. Белая, ослепительная вспышка боли пронзила череп. Мир на миг уплыл, расплылся в мутную кашу из зелёных и жёлтых пятен. Зрение помутнело, в ушах зазвенело.
Ошеломлённая, едва держась на ногах, она увидела, как Инеж, уже поднявшись, разворачивается к замершему в ступоре Аркену. Движения сулийки были быстрыми, безжалостными и экономичными. Прямой, чёткий удар ребром ладони в лицо — очки слетели, разбившись об пол. Следом, не дав ему даже вскрикнуть, короткий, мощный апперкот в солнечное сплетение.
Воздух с сиплым хрипом вырвался из лёгких Аркена. Его тело, лишённое сил, отлетело назад, ударилось спиной о тот самый комод с такой силой, что хрустнуло дерево, и грузно осело на пол, беззвучно сползая в беспамятство.
В наступившей тишине, нарушаемой только её собственным прерывистым дыханием и звоном в ушах, Виктория, прижимаясь к стене и пытаясь протереть мутнеющее зрение, смотрела на Инеж. Та стояла над телом проводника, её грудь высоко вздымалась, а в руке, сжатой в белый от напряжения кулак, всё ещё блестел её маленький, смертоносный клинок. Их взгляды встретились через всю комнату — взгляд полный боли и непонимания, и взгляд, полный какой-то тёмной, отчаянной решимости, в которой не было и тени узнавания или сожаления.
Тишина на тёмной улице, прилегающей к «Изумрудному Дворцу», была особого рода — не мирной, а напряжённой, купленной и охраняемой. Она была продуктом денег Пекки Роллинса и страха, который он сеял. Двое охранников у золочёного входа, больше похожих на бульдогов в дорогих костюмах, неподвижно сканировали пространство своими маленькими, подозрительными глазами. Их позы кричали о готовности к насилию. Всё было спокойно, пока тишину не разорвал хлёсткий, оглушительный хлопок выстрела.
Взоры охранников, как на верёвочках, рванулись вверх. Вывеска «Изумрудный Дворец» — массивная конструкция из кованого железа и цветного стекла, изображавшая башмак, из которого сыпались золотые монеты, — вздрогнула, звякнула и теперь раскачивалась на одной уцелевшей цепи, жалобно поскрипывая. Вторая цепь была перебита пулей с хирургической точностью.
Адреналин ударил в кровь стражей. Их руки потянулись к кобурам.
— Откуда?! — прошипел один.
Их взгляды, выискивающие стрелка, упали на единственную движущуюся фигуру в поле зрения. Молодой человек стоял к ним спиной, вальяжно прислонившись к фонарному столбу, будто размышляя о красотах ночного Кеттердама.
— Эй, ты! — рявкнул охранник погромче, делая шаг вперёд.
Джеспер медленно, с преувеличенной небрежностью развернулся. Его руки были разведены в стороны в жесте полной невинности, а на лице играла маска неподдельного, почти комичного шока.
— Вы… вы это слышали? — спросил он, его глаза были округлены. — Святые! Прямо над нами! Это… это было похоже на выстрел!
— Ты стрелял? — второй охранник подошёл ближе, его пальцы уже лежали на рукояти револьвера.
Джеспер поджал губы, изобразив глубокую задумчивость, и затем энергично замотал головой.
— Нет-нет-нет! Я… я тут просто. Я работаю вышибалой у Клипера, вон, в двух переулках отсюда. — Он сделал неопределённый жест рукой куда-то в темноту. — Вышёл подышать, понимаете? Воздух тут… богатый пахнет.
В этот момент, краем глаза, он заметил тень. Едва уловимую, скользящую по самой кромке света от фонарей. Каз, чёрный и беззвучный, как призрак, вышел из мрака переулка и теперь двигался прямо за спинами увлечённых охранников, направляясь к распахнутым дверям Дворца. Его шаги были бесшумными, а взгляд прикован к цели.
Охранник, скептически хмурясь, уже начал медленно поворачивать голову назад, к входу, инстинкт шептал ему, что что-то не так.
— В первый раз тебя вижу, — пробурчал он. — А где Томбор? Он обычно эту смену стоит.
— Ааа… не знаю… — замялся Джеспер, его мозг лихорадочно искал выход. И он нашёл. Его взгляд снова метнулся к раскачивающейся вывеске, и на его лице расцвело новое, озарённое «открытием» выражение. — Эй, постойте! Смотрите! — он воскликнул, указывая пальцем вверх. — С ней определённо что-то не так! Вы видите?
Оба охранника, повинуясь рефлексу, снова подняли головы. И в этот самый миг Джеспер выхватил один из своих револьверов. Не целясь, почти не глядя, он спустил курок. Пуля со звоном ударила в уцелевшее звено цепи, державшее второй угол вывески. Металл заскрежетал, и тяжелая конструкция рухнула вниз, разбиваясь о тротуар в метре от охранников с оглушительным грохотом, звоном бьющегося стекла и облаком пыли.
— Святые! — заорал Джеспер, вскидывая руки к голове, как от ужаса. — Кто это был?! Вы видели?!
Троица — два охранника и «испуганный» вышибала — уставились на кучу хлама, затем переглянулись друг с другом в полном, оглушённом замешательстве. Этого краткого момента хаоса и отвлечения внимания хватило. Чёрная тень скользнула между ними и бесшумно растворилась в сияющем, полном музыки и смеха чреве «Изумрудного Дворца».
Внутри царил другой мир. Воздух был густ от запаха дорогого табака, духов, пота и азарта. Золото, бархат, хрусталь. Каз, не смешиваясь с толпой игроков и щёголей, двигался по периметру, как тень вдоль стены. Он знал внутреннюю планировку — цена этой информации когда-то была высока. Он прошёл мимо курительной комнаты, заглянул в игровой зал, где за зелёным сукном рулетки толпились одержимые лица, и свернул в узкий, слабо освещённый коридор, ведущий к служебным помещениям и гримёркам для артистов, развлекавших почтенную публику в антрактах.
Он подошёл к одной из дверей, отмеченной звёздочкой. Из-за неё доносилось тихое бормотание. Каз прислушался на секунду, затем без стука нажал на ручку и вошёл.
Дверь скрипнула. В небольшой, заставленной коробками с гримом и париками гримёрке, перед зеркалом, окружённым лампочками, сидела знакомая фигура.
— Борис, ты не мог бы… — начал тот, не оборачиваясь, принимая скрип за шаги слуги, но голос замер на полуслове.
В зеркале, среди отражений ламп и баночек с краской, он увидел другое лицо. Холодное, бледное, с глазами цвета ледяной воды. Поппи медленно повернулся на табурете.
Чернокожий актёр был в процессе превращения. На нём уже было роскошное женское платье из зелёного бархата, плотно облегающее торс и пышно ниспадающее к полу. Чулки, туфли на каблуке. В руках он держал пару длинных, подвесных золотых серёг. Его собственное лицо, обычно подвижное и выразительное, сейчас было покрыто слоем белил и румян, что делало его похожим на изысканную, но тревожную маску.
Каз позволил себе самонадеянную, холодную ухмылку.
— Давно не виделись, Поппи. Новый образ? Идёт тебе.
Поппи не ответил на любезность. Его движение было быстрым и отточенным. Он потянулся к туалетному столику, где среди кисточек и помад лежал небольшой, изящный пистолет. Щёлк предохранителя прозвучал громко в тишине комнаты. Дуло, не дрогнув, нацелилось прямо в грудь Бреккера.
Каз даже не пошевелился. Он лишь слегка склонил голову.
— Вижу, ты не забыл старые обиды. И пистолет приобрёл.
— Как ты украл мою долю в «Клубе Воронов», — прошипел Поппи, и его голос, обычно такой певучий и театральный, стал низким и плоским.
— Но я не крал, — парировал Каз, его тон был спокоен, как поверхность пруда. — Сделка была нечестной. — Он пожал плечами. — Как и происходит с большинством сделок в Бочке. Ты должен это понимать лучше многих.
Глаза Поппи, подведённые тёмным, сузились в немом, яростном недоверии. Но что-то в ледяной уверенности Каза, в его полном отсутствии страха перед оружием, подействовало. Медленно, не отрывая взгляда, Поппи положил пистолет обратно на стол и вернулся к зеркалу, беря в руки кисть.
— Что тебе надо, Грязные Руки? — спросил он, уже снова нанося румяна. — Пришёл вернуть долю? С опозданием.
Каз сделал шаг вглубь комнаты, его глаза аналитически скользили по беспорядку.
— Я кое-кого ищу. Подскажи, где его найти. Сегодня.
— Неужто актёр понадобился для твоих тёмных делишек? — язвительно спросил Поппи, подводя глаза. — Я дорого стою.
— Мне нужен не актёр. Мне нужен проводник, — чётко высказал Каз. — Тот, что перевозит людей через Каньон вслепую. В шумной повозке.
Кисть в руке Поппи дрогнула, оставив маленькое красное пятно на скуле. Его взгляд в зеркале на мгновение встретился с взглядом Каза — быстрый, испуганный скачок зрачков.
— Вижу, ты его знаешь, — констатировал Каз, и его голос приобрёл опасную, бархатистую мягкость. — Более того, ты с ним сотрудничаешь. Отличная афера: он доставляет товар, ты — пристраиваешь, даёшь передохнуть, получаешь свою долю.
— Ты насчёт той работёнки? — спросил Поппи, пытаясь вернуть себе самообладание, но в его голосе прозвучала трещина. — Опасное путешествие на Запад за миллион крюге, да? Слухи ползут быстрее крыс. — Он фыркнул. — Тебе всё равно не стать круче Пекки. Поверь мне, он — супер, а ты… ты лишь ублюдок из Бочки с манией величия.
Каз проигнорировал оскорбление. Он прошёл дальше вдоль стола. Среди тюбиков и пудрениц его взгляд зацепился за знакомый блеск. Кончиком своей трости он осторожно отодвинул флакон с духами. Под ним лежал медальон — недорогой, но своеобразный. А рядом с ним — визитная карточка. На тонком, дорогом картоне был вытиснен изящный рисунок: перо, зажатое между прутьями изящной клетки.
Знак «Зверинца».
— Узнал от Хелен? — спросил Каз, и его голос стал ещё тише, ещё опаснее.
Поппи замер. Затем, не оборачиваясь, кивнул.
— Сегодня вечером, да, проныра. Она тоже спрашивала о проводнике. Думаю, работа та же самая. И я предупредила её — с ней не связываться. — Он с силой ткнул кистью в баночку с краской. — У неё глаза, как у кошки, которая играет с мышкой, прежде чем откусить ей голову.
— И ещё… — Поппи потянул паузу, глядя на своё отражение, а не на Каза. — Твоя девчушка. С резвым языком и взглядом, который обещает неприятности. Она тоже недавно заходила. По тому же вопросу. Но по старой памяти… я дала ей адрес.
Глаза Каза сузились до щелочек. «Девчушка?» В голове мгновенно всплыл образ: саркастичная улыбка, карие глаза, вечно бросающий вызов тон.
— Виктория? — уточнил он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между утверждением и угрозой.
— Она самая, — подтвердил Поппи, наконец повернувшись к нему. На его накрашенном лице играла странная, знающая усмешка. — Спрашивает вежливо, но в глазах — сталь. Интересная девочка.
— И что тебя сподвигло дать ей адрес, зная, что она работает на меня? — Каз сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры упала на актёра.
Поппи рассмеялся — коротким, горловым звуком.
— А по-твоему, как она вообще оказалась в Кеттердаме, твой огненный цветочек? — он откинулся на спинку стула, наслаждаясь моментом. — Он её и привёз. Год назад. Всю оборванную и с таким взглядом, будто она прошла через ад. Дал мне на попечение, пока не улягутся страсти. — Поппи жестом очертил в воздухе контуры женской фигуры. — Но так как она — Гриш, да ещё и с подвязанным языком, да и ко всему прочему, красотка от макушки до пят… я предложил её кандидатуру тому жадному ублюдку, что управлял театром. Она там поработала пару месяцев, покаривала публику своими огненными фокусами, а потом… исчезла. Без следа. А потом, — он многозначительно поднял палец, — я узнаю, что она теперь с тобой. И всё стало на свои места. Хороший улов, негодник. Очень хороший. Хороша не только в магии и в остром слове, но и, согласись, есть на что посмотреть. Или ты слишком занят своими схемами, чтобы замечать такие детали?
Каз проигнорировал этот поток слов, как игнорировал бы назойливое жужжание мухи. Но его ум, острый как бритва, выцепил из этого потока ключевую деталь. — «Он её и привёз… Год назад…» Так вот откуда ноги растут. Значит, Виктория знала проводника всё это время. Значит, её легенда о бегстве из Равки на первом попутном корабле была ложью. Значит, она намеренно скрывала эту ниточку, даже когда они бились над неразрешимой задачей. Этот новый кусочек пазла с глухим стуком упал на своё место в картине её лжи, но поднял тучу новых вопросов. — «Почему? Чего она боится? Или кого?» Он отложил этот вопрос на потом. Сейчас было не до того.
— Возвращаясь к Хелен… — его голос вернул Поппи в настоящее. — Предупредила запиской? Ту, что с визиткой?
Поппи кивнул, снова углубившись в грим.
— А ты понимаешь, — продолжил Каз, — что за таким посланником, как правило, отправляют слежку? Чтобы убедиться, что послание… ну, скажем так, услышано правильным образом. Или чтобы устранить проблему в зародыше.
Кисть в руке Поппи остановилась. Он медленно поднял взгляд на Каза в зеркале. В его глазах, под слоем косметики, промелькнул чистый, животный испуг.
— Она… она ведь не причинит ему вреда? — прошептал он.
— Конечно, причинит, — холодно парировал Каз. — Чтобы навредить мне. Чтобы я остался без единственного ключа к этой работе. Поэтому, если он тебе хоть сколько-то дорог… — Он сделал последний шаг и теперь стоял прямо за спиной актёра, его тень полностью поглотила его. — …скажи, где его найти. Сейчас же. Пока ещё не слишком поздно.
Тишина в гримёрке повисла густая, липкая, нарушаемая только далёким гулом азартного зала и бешеным стуком сердца в груди у Поппи.
Застывший воздух в апартаментах Аркена был теперь густ от напряжения, боли и невысказанных угроз. Виктория сидела на краю тяжёлого дубового стола, откинув голову назад и медленно растирая шею, где пульсировала тупая боль. Но это было ничто по сравнению с огненным шаром, раскалывающим череп изнутри — воспоминание об ударе об угол комода плыло перед глазами цветными пятнами. Она щурилась, пытаясь сфокусировать взгляд.
Инеж не тратила времени. Пока Виктория приходила в себя, а Аркен лежал без сознания, она быстро и методично обыскивала комнату. Она рылась в ящиках комода, сбрасывала на пол папки с бумагами, листая их быстрыми, почти яростными движениями, будто выискивала не документ, а живого человека, спрятанного между строчек.
— Обязательно было его связывать? — с усилием выдавила Виктория, её голос звучал хрипло. Она кивнула в сторону проводника, которого Инеж ловко, профессиональными движениями привязала к стулу ещё до того, как он очнулся. Теперь стул лежал на боку, а сам Аркен покоился на полу, всё ещё без сознания, жалкой грудой. — Он же безобиден. Толку от него, как от козла молока.
— Так было нужно, — отрезала Инеж, не отрываясь от очередной стопки бумаг. Её голос был резким, обрезанным, лишённым всякой теплоты или даже простой вежливости. — Потому что я не могу ручаться за твоё слово. Особенно после того, как обнаружила тебя здесь, в его логове. Ты что, с ним в сговоре?
— Ты мне даже объяснить не даёшь, — протянула Виктория с преувеличенной, театральной обидой, прикрывая ею настоящую тревогу и боль. — Ворвалась, как ураган, чуть голову мне не снесла, а теперь роешься в его белье. И вообще, что ты ищешь? Карту сокровищ?
— Ты не единственная, у кого могут быть секреты, — бросила Инеж через плечо, и её слова были отточены, как лезвия её ножей. — Мир не вертится вокруг тебя, любимой, и твоих огненных фокусов.
— Ну да, конечно… — Виктория усмехнулась, но усмешка получилась кривой, болезненной. — Куда мне до тебя, мисс Несмеяна? Царица теней и молчаливых намёков.
В этот момент со стороны Аркена послышался сдавленный, болезненный выдох, почти стон. Он попытался пошевелиться, но верёвки, затянутые с сулийской тщательностью, впились в его тело. Его веки заморгали.
— Очнулся? Наконец-то, — произнесла Инеж, оставляя бумаги и поворачиваясь к нему. В её голосе не было ни капли облегчения — только холодная целеустремлённость.
Аркен медленно, с трудом поднял голову. Его лицо было бледным под слоем пыли и запёкшейся крови из разбитого носа. Он поморщился, пытаясь сфокусировать зрение.
— Голова… болит, — прохрипел он.
— Не у тебя одного, приятель, — буркнула Виктория, снова потирая свой затылок.
— Нужно было время, — пояснила Инеж, подходя к нему и останавливаясь в шаге, словно хищник перед добычей.
— Чтобы обыскать мою квартиру? — спросил Аркен, и в его голосе, сквозь боль, прозвучала слабая искра прежней, осторожной дерзости.
— Чтобы найти данные о детях, — голос Инеж стал низким, почти звериным рычанием. — О детях, проданных в бордели. В частности, в «Белую Розу».
Аркен скривил губы, будто от вкуса полыни.
—Я подобной мерзостью не занимаюсь, — выговорил он, и в его глазах вспыхнуло настоящее отвращение. — Я контрабандист, да. Перевожу грузы и людей через Каньон. Но не детей на утеху богачам.
В раздражении Инеж резким движением швырнула охапку бумаг на пол. Белые листы разлетелись, как испуганные птицы. Она сделала два быстрых шага и присела на корточки перед связанным мужчиной. Левой рукой она резко закатала рукав своей куртки, обнажив тонкое запястье. На бронзовой коже, как клеймо, как приговор, красовалась татуировка — стилизованное перо павлина в клетке.
— Ты продавал их в бордель «Белая Роза». Таких, как я.
— Ты работаешь на Хелен, — парировал Аркен, и его голос приобрёл странную твёрдость отчаяния. — Я с ней не связан. Никогда не был. Я контрабандист, а не работорговец!
— Ты похищаешь людей! — её крик вырвался внезапно, сорвавшись с цепи сдержанности. В нём бушевала годами копившаяся боль. — Скольких сулийцев ты продал?! Скольких детей оторвал от семей?!
— Я помогаю семьям спастись от войны! — закричал в ответ Аркен, и его глаза наполнились слезами — от боли, от страха, от несправедливости обвинения. — Перевожу беженцев! И дезертиров! Точно так же, как я помог ей год назад! — Его взгляд, полный мольбы, устремился на Викторию, которая сидела неподвижно, как изваяние, просто наблюдая. — Скажи ей! Скажи, ведь это правда!
Инеж медленно повернула голову. Её тёмные, горящие глаза впились в Викторию. Во взгляде не было доверия, только холодное, подозрительное ожидание.
Виктория поджала губы, чувствуя, как под этим двойным взглядом — умоляющим и осуждающим — её собственные тайны начинают шевелиться под тонкой коркой лжи.
— Да… это правда, — наконец произнесла она, и её голос был удивительно спокоен, почти отстранён. — Он помог мне. Поэтому я и пришла сюда… Надеялась так купить себе отсидку здесь, в Кеттердаме. Выдать его вам в обмен на своё спокойствие. — Она пожала плечами, жест был усталым, почти циничным. — Но по поводу рода его деятельности… я не в курсе. Поэтому всё может быть. И врать не буду. Я не знаю.
Инеж задержала на ней взгляд ещё на секунду, словно взвешивая каждое слово. Затем, безмолвно, она вернулась к Аркену. Из ножны на бедре плавным движением появился её короткий, отточенный кинжал. Лезвие, холодное и беспристрастное, легло на его шею, чуть вдавившись в кожу.
— Назови имена, — потребовала она, и её голос был тише, но оттого ещё страшнее. — Кто покупатели? Ты разделяешь девочек и мальчиков? В какие дома их отвозят?
Аркен дрожал, холод стали проникал сквозь кожу. Но страх, казалось, обострил его ум, а не парализовал.
— Во сколько лет тебя схватили? — выдохнул он вместо ответа. — Кого ты ищешь? Родителей? Брата? Сестру?
Инеж замерла. Её пальцы, сжимавшие рукоять ножа, побелели. Дыхание её стало прерывистым. Казалось, она вела внутреннюю борьбу — между ненавистью к этому человеку и отчаянной, годами тлеющей надеждой.
— Брата, — наконец вырвалось у неё, и это слово прозвучало хрипло, сдавленно, как будто его выдирали из самой глубины души клещами. — Мне было четырнадцать. А ему — двенадцать. Когда бандиты оторвали нас от родителей и разделили. Я попала в Кеттердам на торговом судне… а он… я не знаю, где он.
Наступила тишина. Давящая, полная старой, незаживающей боли.
— Скажи, чем я могу помочь? — спросил Аркен, и в его голосе теперь звучала не только мольба о собственной жизни, но и что-то иное — искра сострадания, понимания.
Инеж сжала зубы.
— У одного из них… был серебряный зуб. Его звали… Грегори. Или Григс.
Аркен зажмурился, лихорадочно роясь в памяти.
— Я… я в подобных кругах не вращаюсь. Такие дела… они грязные, тихие. Может, это был портовый грузчик… или рабочий, который подрабатывает на таких, как Хелен. Наводит на нужные семьи, получает свой процент…
Надежда, мелькнувшая в глазах Инеж, стала угасать, сменяясь новой волной гнева и разочарования.
— Если не можешь дать мне наводку… — прошипела она сквозь стиснутые зубы, и её рука с ножом снова напряглась для решительного движения.
Виктория, до этого момента наблюдающая со стороны, мгновенно насторожилась. Её тело приготовилось к броску, к вмешательству, но она не знала, успеет ли.
— Санкта-Елизавета… — вдруг прошептал Аркен, его взгляд упал на тонкую и плетёную полоску из ниток с вытисненным символом, что Инеж носила на шее, поверх одежды. Символ одной из Святых. — В твоём сердце живёт вера. Пожалуйста… — Его голос сорвался на шёпот, полный истинного ужаса. — Разве можно замолить грех убийства? Разве твои Святые простят тебе, если ты совершишь это здесь, сейчас, в гневе и отчаянии?
Слёзы покатились по его щекам, смешиваясь с кровью.
Инеж застыла. Её лицо было искажено внутренней борьбой такой силы, что, казалось, оно вот-вот разорвётся. Вера, месть, свобода, принципы — всё сплелось в тугой, болезненный узел у неё в груди.
— Вот сам и спроси у Святых, — выдохнула она, и её рука с ножом дрогнула, занеслась для последнего, отчаянного удара.
Виктория рванулась с места. Не было времени на раздумья. Её пальцы сложились в знакомое, отточенное движение — не широкий, сжигающий всё вокруг жест, а точечный, сконцентрированный выброс энергии. Она щёлкнула пальцами, направляя импульс не на клинок, а на металлическую рукоять ножа в руке Инеж.
Металл мгновенно нагрелся докрасна.
Инеж вскрикнула от внезапной, обжигающей боли и рефлекторно, с силой отшвырнула раскалённый кинжал от себя. Лезвие, сверкнув в воздухе, с глухим стуком вонзилось в деревянную дверь… остановившись в сантиметре от лица Каза, который стоял в дверном проёме, наблюдав за этой сценой неизвестно сколько времени.
Он даже не дрогнул. Лишь медленно перевёл взгляд с дрожащего лезвия, всё ещё колебавшегося от удара, на Викторию. В его ледяных глазах промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее… одобрение.
— Вовремя, — сухо констатировал он.
Затем его взгляд скользнул к Инеж, которая сжимала обожжённую ладонь, её лицо было бледно от боли и потрясения.
— Он поможет нам добраться до Алины, — сказал Каз, его голос был ровным, деловым, будто он предлагал сделку за кружкой пива, а не в комнате, полной насилия и слёз.
— Он? — выдохнула Инеж, её глаза полыхали.
— Хелен это знает, — продолжил Каз, осторожно выбирая слова, наблюдая, как Инеж левой рукой уже тянется к другому ножу. — Она хотела саботировать нашу миссию.
Инеж покачала головой, резким, отрицательным движением. Её новый клинок уже был в руке, и она снова приставила его к шее Аркена, но теперь её рука дрожала — не от страха, а от ярости и отчаяния.
— Мы заключили сделку, — прошипела она. — Его жизнь — в обмен на мою свободу.
— Получим гораздо больше, если оставишь его в живых, — парировал Каз, не двигаясь с места, но его всё существо было сосредоточено на ней, как на мине замедленного действия. — Миллион крюге — этого хватит, чтобы выкупить тебя у Хелен десять раз. И ещё останется.
Инеж медленно повернула голову к нему. В её глазах стояла не просто обида — глубокая, леденящая предательская боль.
— Он тебе… дороже моей свободы? — спросила она, и её голос был тихим, но в нём звучал сокрушительный грохот рушащихся надежд.
— Я хочу и то, и другое, — без колебаний ответил Каз. — И проводника, и миллион, и тебя — свободной. Но не ценой его жизни сейчас. Сейчас он — ключ.
— А как быть с ней? — Инеж резко кивнула на Викторию, которая снова отступила в тень, наблюдая за этим обменом ударами воли. — Она хотела выдать его нам и остаться в стороне. Предать нас для своего спокойствия.
Каз коротко, беззвучно хмыкнул. Его взгляд упал на Викторию. Та, хоть и была поймана с поличным, стояла с прямой спиной. Её лицо было спокойным, почти отстранённым, лишь в глубине карих глаз тлели угли какого-то сложного, невысказанного решения.
— Очень щедро с её стороны, — произнёс он, и в его голосе зазвучала та самая, опасная, бархатистая ирония. — Но, к её разочарованию… она едет с нами.
— Чёртов с два, — тут же выстрелила Виктория, и её спокойствие лопнуло, как мыльный пузырь. — Я не вернусь в Равку. И в Каньон — тем более. Найди себе другую Гришу для цирковых представлений.
— А меня не интересуют твои желания, — холодно парировал Каз. Он сделал несколько шагов в её сторону, и его тень накрыла её. — Меня интересуют факты. И главный факт в том, что ты лгунья. Ты скрываешь, кто ты на самом деле. И я узнаю. — Он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, но оттого ещё весомее. — В естественной среде обитания, под давлением, среди своих… ты раскроешься с потрохами. Как устрица под ножом.
Виктория выдержала его взгляд. И её губы, против её воли, дёрнулись в той самой, знакомой ему, вызывающей усмешке.
— Ты думаешь, что всё знаешь, Каз Бреккер… — прошептала она. — Ничего ты не знаешь.
— Посмотрим, Виктория Ялтаева, — бросил он ей в ответ, отчётливо произнося её фамилию, давая понять, что и в неё не верит. Затем он развернулся и снова подошёл к Инеж, хотя его взгляд был прикован к дрожащему Аркену. — Проводник. Для тебя есть работа. Доставь нас в Малый Дворец.
Виктория смотрела на них — на Каза, чья одержимость наживой и победой над Пеккой затмила всё, даже судьбу его же союзницы; и на Инеж, разрывающуюся между жаждой свободы и призраком брата, которого она ищет уже полжизни. Горькая волна отчаяния подкатила к её горлу.
— «Дураки… Слепые, одержимые дураки. Вы сами не знаете, во что ввязываетесь. В какую мясорубку лезете…»
Она поклялась себе, что больше никогда не ступит на землю Равки. Но этот хромой, беспринципный гений из Бочки всё решил за неё. Её хитрый, трусливый план провалился с треском.
Её взгляд упал на её собственную руку. На кольцо на среднем пальце. Оно было простым, серебряным, без изысков, но с тремя камнями: один — глубокого синего цвета, как ночное небо над Ос Альтой, и два прозрачных, кристально чистых, по бокам от него. Не украшение. Напоминание. Она медле нно подняла руку и тихо, так, чтобы никто не видел, прикоснулась губами к холодному синему камню.
Если уж ей не удалось избежать этой поездки… если судьба тащит её обратно в ад, от которого она бежала… то, возможно, в этом есть и свой шанс. Теперь у неё появится возможность. Возможность встретиться с тем, о ком она думала каждый день этот долгий год. С тем, кто, наверное, считает её мёртвой. Или, что хуже, — предательницей, сбежавшей и бросившей его на произвол судьбы.
— «Марго… — пронеслось в её голове, и с этим именем пришла острая, сладкая и мучительная боль. — Надеюсь, ты жива. Надеюсь, ты простишь меня. Или… хотя бы поймёшь.»
Она опустила руку, спрятав кольцо в кулак. Маска безразличия снова наделась на её лицо, но внутри бушевало море противоречивых чувств: страх, горечь, отчаяние… и слабая, едва теплящаяся искра новой, опасной надежды.
Каз вошёл в «Зверинец» не как проситель, а как буря, насильно ворвавшаяся в тихий, ядовитый сад. Он прошел мимо приглушенного смеха и шепота за занавесками, мимо охранников, чьи руки потянулись к оружию, но замерли, узнав его. Его шаги отдавались глухими ударами по бархатным коврам, пока он не остановился перед знакомой дверью кабинета Хелен Танте. Он не постучал. Он вошёл.
Воздух здесь был густым, сладким и смертоносным, как испарения тропического цветка. Хелен сидела за своим письменным столом, похожим на алтарь, и изучала какую-то расписку при свете зеленоватой лампы. Она подняла глаза, и в её кошачьих зрачках не мелькнуло ни удивления, ни страха — лишь холодное, любопытствующее удовольствие.
— Я забираю её, — заявил Каз. Его голос был лишён прелюдий, вступительных слов, торга. Это был приговор, вынесенный самому себе. — Сейчас. Когда вернусь, у меня будут деньги, чтобы расплатиться. А пока… — Он протянул руку, и в его пальцах в чёрной коже замер тонкий, но увесистый конверт из плотной бумаги.
Он бросил его на стол перед ней. Конверт приземлился с тихим, но весомым стуком.
Хелен неспешно отложила перо. Её губы растянулись в медленной, хищной усмешке. Она взяла конверт, повертела его в руках, оценивая вес, качество бумаги.
— Мне интересно… — прошептала она, и её голос был похож на шелест шёлка по лезвию. — Что же может быть достойно залога за такую… уникальную вещь, как наша дорогая Инеж? Её талант ведь бесценен, не так ли?
Она взяла со стола изящный перочинный ножик с рубином на рукояти. Лезвие блеснуло, и с лёгким шелестом поддело сургучную печать. Она развернула конверт и вынула оттуда единственный лист. Её глаза, быстрые и цепкие, пробежали по каллиграфическим строчкам.
На её безупречно накрашенном лице что-то дрогнуло. Усмешка замерла, сменившись на мгновение неподдельным, почти шокированным интересом. Она снова перечитала текст, как бы не веря собственным глазам.
— «Клуб Воронов»… — выдохнула она, и в её голосе звучало почти благоговение перед масштабом жеста. — Надо же. — Она медленно подняла взгляд на Каза. В её зелёных глазах плясали огоньки алчности и ледяного восхищения. — Этого я не ожидала.
Она медленно поднялась со своего трона. Её фигура в облегающем платье выпрямилась, обретая царственную осанку. Она обошла стол и остановилась перед Казом, протянув ему руку для рукопожатия. Жест был почти джентльменским, если бы не контекст продажи человека.
— Сделка заключена. Инеж… теперь целиком твоя. До того момента, как ты вернёшься с деньгами. Или… — она позволила предложению повиснуть в воздухе.
Каз не двинулся с места. Его взгляд, тяжёлый и бездонный, как воды кеттердамского канала ночью, смерил её с ног до головы. Он видел не женщину, не хозяйку заведения. Он видел процентщика, хищницу, препятствие. Медленно, почти с видимым усилием, он поднял свою правую руку, облачённую в чёрную кожу. Он пожал её руку. Движение было быстрым, сильным и абсолютно лишённым какого-либо человеческого тепла. Это было скрепление пакта с дьяволом, скреплённое холодом кожи и стали.
Хелен почувствовала силу его хватки и удержала её на мгновение дольше, чем было нужно. Её пальцы слегка сжали его перчатку.
— Смотри… — прошептала она, наклоняясь чуть ближе, и в её бархатном голосе зазвучал чистый, неразбавленный яд. — Останешься не с чем.
Она отпустила его руку, и её лицо снова озарилось той же сладкой, бесчувственной улыбкой.
— Удачи в Каньоне, Грязные Руки. Постарайся вернуться. Мне будет интересно посмотреть, во что превратится твой «Клуб Воронов»… под новым управлением.
Каз не ответил. Он развернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь. Его тень скользнула по коридору, мимо всевидящих глаз и шёпотов. Он только что поставил на кон самое ценное, что у него было — не просто здание, а символ, крепость, единственное постоянное место в этом мире хаоса. Всё ради шанса. Ради мести Пекке. Ради миллиона. Ради того, чтобы вырвать Инеж из этой позолоченной клетки раз и навсегда.
И теперь обратной дороги не было. Теперь он должен был вы играть. Во что бы то ни стало.
