Два Завета

      Ночной ливень хлестал стеной, испещрял лес, словно пытался стереть его с лица земли, а вместе с ним и тайну, что привела сюда незнакомца. Его облачëнная в плащ фигура замерла среди мокрых стволов. Он стоял неподвижно, почти нереально — как если бы дождь проходил сквозь него. Капюшон скрывал лицо, но из-под него светился холодный, немигающий взгляд прозрачно-голубых, будто стеклянных, глаз. Этот человек не прятался в лесу — лес прятал его.       — Могу заверить вас, мисс Грэхем, я польщён, — почтительный и в то же время вкрадчивый шёпот терялся в шуме дождя. — Вы хорошо умеете играть в прятки. И, хотел бы отметить, надёжно скрыли их. От всех.       В просвете между деревьями, словно возникший из самой ночи, показался монументальный викторианский особняк, величественно возвышавшийся над землёй. Его острые башни, словно пики, пронзали туманное небо, а хребтообразная крыша напоминала когти, готовящиеся впиться в грозовые облака. Каменные стены неоготического фасада были слишком тёмными, как если бы впитали весь этот туманный мрак. Но за этой тяжестью скрывалась живая тайна. И он ощущал эту тайну всем своим иным естеством.       Человек в плаще самодовольно хмыкнул, несмотря на едва заметное беспокойство о том, что он не был способен достаточно прозондировать ощущения внутри тех, кто укрывается за стенами особняка. Стоило ему вновь сосредоточиться на своём восприятии, его глаза стали ещё ярче, светлее и прозрачнее. Вся его иная сущность активизировалась. Внутреннее естество, словно аспид, стремительно изогнувшись, последовало зову, однако наткнулось на прочный барьер в чужом сознании.       Невероятно.       Он балансировал между двумя мирами. С одной стороны — огромный, бессознательный океан, созданный древним организмом и теми, кого он поработил. С другой — залив спокойствия, где каждая капля знала соседнюю. И там, в особняке, в одной из спален, ребёнок шевельнулся во сне. В океане тут же зародилась буря, но залив лишь потревожил лёгкий ветер.       Просто поразительно.       Вспышка молнии на миг вырвала из тьмы его лицо — слишком бледное, слишком спокойное. В этом спокойствии не было жизни, но и смерти тоже. Лишь притяжение для его паствы.       Он чувствовал близнецов. Не как детей, а как сосуды, содержащие в себе нечто большее, чем просто жизнь. Два отражения одной сущности, рождённые в один миг и связанные тем, что не должно было существовать в этом мире. Что-то манило его естество — внутреннего паразита, ставшего второй сущностью. И это было таким знакомым. Он как никогда ощущал близость этого пока ещё незнакомого, загадочного, всепоглощающего мира, но старался отогнать его от себя. Что-то пыталось убаюкать его обманчивыми грёзами, за которыми скрывались незнакомые ему тени. Несмотря на это, такой мир подходил ему. Он чувствовал, как с бурным восторгом протягивал руки к нему, но сразу отшатывался назад, испуганный его неизведанной силой, которая образовывала тёмный покров над его внутренней сущностью.       Его внимание снова вернулось к собственным ощущениям. Во всём его естестве таилась какая-то угроза, тревожное недовольство, которое ещё сильней разжигало неугасимый внутренний свет. И этот дьявольский свет высвечивал всё зло его сильной натуры.       — Что же… взглянем ещё раз…       Прямо перед его внутренним взором спали близнецы. Мальчик и девочка, воплощающие искусительную мечту о его величии. Возможно, впоследствии — о глобальном величии. Они — божественная копия религиозного наследия Лос Иллюминадос. В них сконцентрировалась глубоко дремлющая мощь, внушавшая благоговение, способная свести с ума. Пока жили эти дети, в них жило физическое наследие плаги.       Для него это были не просто одиннадцатилетние дети. Это была первородная сила, предмет поклонения и страха для многих.       Паразит внутри вновь изогнулся, что говорило о его большем недовольстве, и в голове появилась внезапная мысль.       — Но ведь эти дети из плоти и крови, — нашёптывали губы, в то время как его сознание было рядом с детьми. — Несколько ударов, и я остановил бы их сердца.       С одной стороны, от этой идеи, навеянной паразитом, своенравный ум пришёл в восторг.       Убить детей.       Это было слишком заманчиво. Слишком просяще. Однако его собственный разум подсказывал, что этого не стоило делать. Иначе всё то, что он восстанавливал долгие годы, пришлось бы оставить. А он не мог. Наследие Лос Иллюминадос должно жить и, несмотря ни на что, развиваться.       Если бы Саддлер в своё время не был ослеплён нетерпением и манией обрести величие на мировой арене любой ценой, им удалось бы куда тщательнее подготовиться и довести генетические исследования до совершенства. Но нет. Вместо этого, действуя по своему плану, лорд похитил дочь президента США и имплантировал ей паразита, что привело к печальным для культа и его паствы последствиям.       Гром расколол небо, и особняк будто откликнулся, дрогнув в своих основаниях.       Незнакомец непроизвольно моргнул от воспоминаний двенадцатилетней давности. За несколько дней до гибели острова ему удалось частично вывезти наработки Саддлера и благодаря им продолжить работу. Теперь он уже развивал свой путь, а вместе с ним — и путь культа. Мир изменился, и он изменился вместе с ним. Он познал многое: силу власти и тяжёлую ответственность принятия самых, казалось бы, незначительных решений.       И всё же… Он чувствовал, что эта душевная тонкость есть ничто иное, как хрупкий внешний покров, под которым скрывалась сердцевина прошлого и определённого опыта. И эта сердцевина взывала к его существу, требовала переоценки ценностей.       Течение его мыслей было нарушено очередной вспышкой молнии и раскатом грома. Он вновь ощутил великое и страшное искушение расправиться с детьми. В них таилось что-то древнее, устрашающее для паразита. Однако его собственная воля была сильней, и знания, каким-то образом унаследованные от плаги и таящиеся в этих детях, были для него превыше всего.       Он обязательно испытает и изучит их. Они пригодятся ему для усовершенствования своих исследований и создания идеального, модифицированного человека. И нового общества. Но не сейчас. Ещё не время для всего задуманного. Дети недостаточно выросли и окрепли. Поэтому он оставит их… но только на время. Он думал об их взрослении не как о результате, а как о процессе, который невозможно ускорить, не исказив саму суть. Каждая клетка их естества должна прожить свой срок, получить своё развитие и все свои отклонения, что сделает её структуру устойчивой. Преждевременное вмешательство дало бы лишь иллюзию его цели.       По его подсчётам, понадобится не менее десяти лет, прежде чем он сможет задействовать их в своих исследованиях и экспериментах. Его не пугала длительность ожидания — в отличие от Саддлера, он был достаточно терпелив.       Поэтому он решил ждать. Не из упрямства и не из осторожности, а из уважения к самому существованию плаги как организма, к его жестокому ритму. Если организм близнецов должен сформироваться полностью, он сделает это только тогда, когда сам к этому будет готов.       И сейчас его главная работа заключалась не в действии, а в умении не вмешиваться. Наблюдать. И заодно — подумать над планом овладения ими.       И отсчёт пошёл.