Цена твоего существования

В этот раз пробуждение было странно легким. Не было ни удушающего жара, ни ощущения, будто кости перемалывают в жерновах. Я открыл глаза и зажмурился: комнату заливал плотный, почти осязаемый солнечный свет. В золотистых лучах лениво плясали пылинки, а тяжелые шторы были бережно подвязаны шелковыми шнурами. Я несмело поднял руки перед лицом. Сердце предательски екнуло — я всё еще надеялся, что вчерашнее окажется лишь лихорадочным бредом, и я проснусь в своей больничной палате, под писк приборов. Но нет. На меня смотрели всё те же чужие ладони. Кожа была такой бледной и тонкой, что казалась почти прозрачной, словно дорогой фарфор; сквозь неё отчетливо проступала ветвистая сеть голубоватых вен. Это были руки человека, который никогда в жизни не держал ничего тяжелее серебряной ложки. — Попробовать еще раз встать? — пронеслось в голове. Я затаил дыхание и осторожно откинул расшитое одеяло. На удивление, слабость, сковывавшая меня ночью, отступила. Мышцы слушались, хоть и казались какими-то... невесомыми. — Какого черта? Я же еще пару часов назад не мог пошевелиться, — пробормотал я, когда ступни коснулись пола. Ноги буквально утонули в густом, мягком ворсе алого ковра. Ощущение было непривычным — давление собственного веса отозвалось лишь легким, почти приятным покалыванием в пальцах, а не резкой болью. Каждый шаг давался с трудом, не физическим, а психологическим. Я чувствовал себя новорожденным олененком на льду. Превозмогая неуверенность, я дошел до массивного ростового зеркала в золоченой раме. Замер. Дыхание перехватило. Из зеркальной глади на меня смотрело худое, почти призрачное существо. Я в шоке коснулся своих волос — они были длинными, цвета светлого ореха, и мягкими, как шелк. Кто-то заботливо заплел их в две сложные косы, доходящие до лопаток, а челку заколол изящными заколками, чтобы не лезла в глаза. На вид этому ребенку было лет девять, от силы десять. Из-за слишком просторной белой рубашки, которая висела на мне мешком, плечи казались пугающе острыми, а шея — слишком тонкой и хрупкой. Но лицо... На этом бледном лице, словно два глубоких озера, выделялись огромные миндалевидные глаза с темно-синей, почти полночной радужкой. Я завороженно смотрел на свое отражение, пока взгляд не зацепился за знакомую отметину. Под нижней губой, чуть слева, темнела крошечная точка. Я неловко коснулся родинки кончиками пальцев. — Хоть что-то осталось прежним, хах... — прошептал я. Голос был тонким, детским, но в нем проскользнула моя привычная горькая усмешка. Вдруг по спине пробежал холодок. Я застыл, в горле встал ком. С замиранием сердца я оттянул ворот рубашки и заглянул под неё, опасаясь самого худшего — что я не просто помолодел, но и сменил пол. Увидев абсолютно плоскую, хоть и костлявую грудную клетку, я выдохнул так шумно, что в груди свистнуло от облегчения. — Значит, всё-таки парень... Я снова посмотрел в зеркало, пытаясь осознать реальность. — Но почему я теперь такой? Почему здесь? Я же должен был лежать в реанимации, под капельницами, ждать конца... А вместо этого я в какой-то сказке. В комнате было тихо, только солнечные зайчики насмешливо прыгали по стенам, не давая ответа на главный вопрос: как мне теперь жить в теле, которое даже в зеркале выглядит так, будто может сломаться от неосторожного вздоха? Справа от меня раздался мягкий, едва слышимый хлопок. Я подпрыгнул на месте, сердце испуганной птицей забилось о ребра. Обернувшись, я замер, не в силах даже вскрикнуть. На меня, не мигая, смотрело… существо. Оно было едва выше моих колен, облаченное бесформенную робу серого цвета, напоминавшую наволочку. Его большие уши подрагивали, а глаза — два огромных влажных шара — светились такой преданностью и ужасом, что мне стало не по себе. Это нечто вдруг рухнуло на колени и принялось с глухим стуком биться лбом о ворс ковра, всхлипывая так надрывно, будто его лишали жизни. — Дорогой молодой господин заставил хозяюшку и хозяина нервничать! Гнусная Минни не доглядела за дорогим Лиамом! Плохая, плохая Минни! — запричитало оно, и каждый удар лбом об пол отдавался дрожью в моих собственных коленях. Я смотрел на эту сцену, и в голове билась лишь одна мысль: «Это не сон. Галлюцинации не бывают такими детальными». — Меня… меня зовут Лиам? — мой голос прозвучал едва слышно, в нем сквозила растерянность человека, потерявшего последнюю опору под ногами. Лишь одно радовало, имя, имя что было у меня все двадцать два года все еще со мной. Что-то еще соединяло меня с прошлым. Существо на мгновение замерло. Оно посмотрело на меня снизу вверх — в этом взгляде было странное подозрение, смешанное с обожанием. А затем, прежде чем я успел задать следующий вопрос, оно исчезло. Снова этот хлопок, оставивший после себя лишь тишину. И тут плотина в моей голове рухнула. Вспышка! Перед глазами пронеслись образы: парящие свечи, живые портреты, движущиеся лестницы… И этот хлопок. Трансгрессия. Домовые эльфы. — Черт возьми… — выдохнул я. Ноги подкосились, и я медленно осел на колени, сжимая ладонями грудную клетку. — Я попал во вселенную Гарри Поттера? Воздуха стало катастрофически не хватать. Паника ледяными пальцами сдавила горло. Это не просто другой мир. Это мир, где убивают взмахом палочки, где за фасадом магии скрываются древние и жестокие законы. И я теперь — часть этого. Маленький, слабый ребенок. Дверь распахнулась, прерывая мой приступ экзистенциального ужаса. В комнату почти влетела та самая женщина. Ее волосы теперь не были собраны в строгую прическу — мягкие волны рассыпались по плечам, придавая ей вид встревоженного ангела. Ее лицо, до этого застывшее в маске аристократического спокойствия, теперь дрожало от едва сдерживаемых эмоций. Она оказалась рядом в одно мгновение. Ее руки, пахнущие лавандой и чем-то неуловимо «лесным», подхватили меня, как пушинку. Она подняла меня с пола и прижала к себе так крепко, что я почувствовал быстрый ритм ее сердца. В этом объятии было столько искреннего, обжигающего тепла, что внутри у меня что-то болезненно сжалось. — Лиам, дорогой, ты встал? Как же я рада… — она отстранилась всего на дюйм, чтобы заглянуть мне в лицо. Ее глаза лихорадочно блестели. — Ты так долго не приходил в себя после последнего магического истощения! О чем ты только думал? Зачем решил тренироваться в таких сложных заклинаниях в одиночку! Ты же вызвал настоящий стихийный выброс! Она замолчала, и в комнате повисла тяжелая пауза. Ее ладони — теплые, мягкие — обхватили мои щеки, заставляя смотреть ей прямо в глаза. — Минни рассказала… она сказала, ты ведешь себя странно. Лиам, ты… ты правда ничего не помнишь? В ее голосе было столько надежды на то, что это окажется злой шуткой, что мне стало почти физически больно ее разочаровывать. Я смотрел в эти глаза, полные любви к мальчику, которого больше нет, и чувствовал себя последним лжецом. Я лишь растерянно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Мое сердце всё еще колотилось о ребра. — Послушай меня внимательно, маленький мой. Твой разум еще затуманен, но это пройдет. Я — Виолетта Воултер, твоя мама. А ты — Лиам, Лиам Воултер. Тебе совсем недавно исполнилось десять лет, — она печально улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались мелкие морщинки. — Твоего отца сегодня нет дома, дела в Министерстве не терпят отлагательств, но его зовут Бернард Воултер. И ты должен помнить главное… — она понизила голос до благоговейного шепота, — мы волшебники. Сказав это, она совершила движение настолько неуловимое, что я даже не заметил, откуда в ее руке появилась тонкая, изящная палочка из темного дерева. Она едва заметно взмахнула ею, прошептав что-то певучее на латыни. На кончике палочки зародилась крохотная искра, которая в секунду разрослась в сияющую белоснежным светом бабочку. Существо, сотканное из чистого сияния, сделало круг над моей головой. Я завороженно следил за ним, чувствуя, как по коже пробежал легкий холодок. Бабочка опустилась ниже и коснулась кончика моего носа. В этот миг я почувствовал тонкий аромат озона и полевых цветов, а затем она рассыпалась на тысячи невидимых искр, которые растаяли в воздухе. — Ты почти неделю пробыл без сознания, Лиам. Я так волновалась! Молила Магию, чтобы ты вернулся к нам, — она снова прижала мою голову к своей груди. Я сглотнул, чувствуя, как в горле застрял комок. Магия. Настоящая. Но за этим восторгом скрывался ледяной рационализм. Если это реальность, мне нужно знать, сколько у меня времени до катастрофы. — Какой сегодня год? — я облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы и загнанно посмотрел на Виолетту. — И день… какой сегодня день? Она на мгновение задумалась, глядя на тяжелые бархатные шторы, сквозь которые пробивался свет. — Сегодня 9 августа 1970 года, дорогой. Я заставил себя натянуть подобие улыбки и послушно кивнул, хотя внутри у меня всё оборвалось. 1970-й. Это не уютные времена «золотого трио», не школьные приключения Гарри, Рона и Гермионы под присмотром мудрого Дамблдора. Это рассвет Первой магической войны. Время, когда Том Реддл уже окончательно превратился в Лорда Волан-де-Морта, когда Пожиратели Смерти только начинали свою кровавую жатву, а Министерство тонуло в коррупции и страхе. В это время никто не был в безопасности. Мои мрачные мысли прервал предательский, громкий звук — мой живот требовательно заурчал, напоминая о том, что тело ребенка нуждается в топливе, независимо от того, чья душа в нем находится. Виолетта — моя новая мама… Боже, называть ее так внутри себя казалось почти кощунством. Ощущение было такое, будто я совершаю предательство по отношению к своей прошлой жизни, к своим настоящим родителям, чьи лица теперь казались размытыми пятнами в тумане памяти. Но она посмотрела на меня с такой нежностью, что я невольно отвел взгляд. Она негромко рассмеялась — этот смех был полон облегчения. — О, кажется, наш герой проголодался! Виолетта вновь хлопнула в ладоши, и из воздуха снова соткалась Минни. — Накрой на стол в малой столовой, Минни. Живо! И приготовь укрепляющий бульон для молодого господина. — Будет сделано, хозяйка! Минни всё исполнит! — эльфийка снова исчезла с характерным звуком. Мать взяла меня за руку — ее ладонь была прохладной и уверенной — и повела к выходу из комнаты. Стоило нам переступить порог, как я замер. Коридоры поместья были огромными. В отделке чувствовался изысканный французский флер: светлые панели на стенах, позолоченная лепнина с флоральными мотивами, высокие узкие окна. Но при этом здесь царил дух сдержанного аристократизма — вещей было немного, но каждая из них буквально кричала о своей древности и цене. Мои глаза невольно зацепились за портреты в тяжелых рамах. Массивные фигуры в старинных камзолах и пышных платьях не просто висели на стенах — они жили. Я видел, как сухой старик в дальнем углу поправил монокль и что-то прошептал на ухо даме в чепчике, указывая на меня пальцем. Их взгляды, любопытные и колючие, прожигали меня насквозь. Я невольно сглотнул и сильнее сжал руку Виолетты, стараясь смотреть только вперед, на ковровую дорожку под ногами. Ладонь вспотела, а сердце снова начало ускорять бег. Как странно… неужели это теперь мой дом? Неужели я буду просыпаться здесь каждый день, завтракать под присмотром домовиков и учиться магии в тени надвигающейся войны? Или это всё же затянувшийся, невыносимо реалистичный сон, который закончится, стоит мне только по-настоящему захотеть проснуться? Но тепло руки Виолетты и запах старого пергамента, витающий в воздухе, говорили об обратном. Это была жизнь. Моя новая, пугающая жизнь.