Цена твоего существования

На следующий день, урок с учителем Торном был примерно в обед. А меня, слегка недоуменного, сразу подвели к неизвестной комнате, где меня встретили сразу у порога. Это был невысокий мужчина лет шестидесяти, чья внешность сразу располагала к себе. Его седовато-рыжие волосы были взъерошены, словно он только что выбрался из эпицентра небольшого взрыва, а пострадала только шевелюра. Короткая борода такого же цвета аккуратно обрамляла мягкий подбородок. На кончике его носа аккуратно покачивались прямоугольные очки, за которыми прятались удивительно лучистые, понимающие глаза. Больше всего меня впечатлил его ремень — широкий, из толстой кожи, он был буквально усыпан кармашками, петлями и чехлами, из которых выглядывали странные щипцы, линзы и мотки проволоки. При каждом его шаге, этот арсенал издавал мелодичный перезвон. — А, Лиам, заходи, заходи! — его голос оказался таким же теплым, как и его взгляд. Он явно знал о моей «амнезии». Заметив, как я замялся, мистер Торн подошел ближе и мягко коснулся моего плеча. В его жесте не было покровительства, только искреннее сочувствие. — Твоя матушка рассказала мне о твоем рвении, — он лукаво подмигнул. — Говорит, ты из библиотек не вылезаешь. Это похвально. Но книга — это карта, а практика — это путь. Я решил подготовить для тебя небольшое испытание. Сам составил, специально, чтобы понять, какие именно крупицы знаний уже вернулись в твою голову. Он жестом пригласил меня к парте. В углу комнаты висела массивная доска, левитирующая в паре дюймов над полом, на которой мелок сам собой вычерчивал какие-то схемы. Перед собой я увидел лист пергамента. — Это не экзамен, Лиам. Это наш с тобой разговор на бумаге. Попробуй ответить так, как чувствуешь. Я сел, чувствуя, как вспотели ладони. Взяв в руки перо, я ощутил себя полным неучем. «Господи, я же только современными ручками пользовался в прошлой жизни... или в этой?» — пронеслось в голове. Первая буква «Л» вышла похожей на пьяную гусеницу. Я чертыхнулся про себя, обмакнул кончик в чернильницу и попытался поймать баланс. Постепенно рука привыкла к легкости пера, и я сосредоточился на тексте. Вопрос №1: «Представьте, что вам нужно создать артефакт "Вечного Света" для глубоких шахт. Какой кристалл вы выберете в качестве основы: чистый прозрачный кварц или мутный горный хрусталь с трещинами? Обоснуйте выбор». Я замер. Логика подсказывала — чистый кристалл лучше. Но я вспомнил строчку из книги: «Идеальное не держит силу». Я поднял взгляд на мистера Торна. Он смотрел в окно, насвистывая какой-то простой мотив, но я был уверен — он следит за каждой моей реакцией. Я написал: «Мутный хрусталь. Трещины внутри кристалла создают внутренние грани, которые преломляют и удерживают магический свет дольше, не давая ему выветриться. Чистый кварц пропустит силу сквозь себя слишком быстро». Вопрос №2: Перед вами две шкатулки: одна из чистого золота, украшенная рубинами, другая — из простого мореного дуба, сбитая ржавыми гвоздями. В какую из них безопаснее поместить «Сердцевину Бури» (активный стихийный сгусток)? Почему? Я замер, перечитывая первый вопрос. Мой мозг, привыкший к логике нашего мира, сразу крикнул: «Золото! Оно ценнее и прочнее!». Но потом я вспомнил одну из прочитанных вчера глав о проводимости. «Золото — идеальный проводник магии», — пронеслось в голове. — «Если я запру молнию в золотую клетку, она просто превратит шкатулку в раскаленный слиток за секунду». Я медленно, стараясь не делать клякс, начал писать: «Дерево. Мореный дуб — диэлектрик, он плохо проводит энергию и удержит бурю внутри, не вступая с ней в реакцию. Золото расплавится от резонанса». Мои буквы были корявыми, но смысл казался верным. Вопрос №3: Маг создал кольцо, которое делает владельца невидимым, но при каждом шаге издает звук колокола. Считается ли этот артефакт бракованным, проклятым или завершенным? Обоснуйте. Вопрос №4: Вы куете меч, который должен разрубать любой камень. Какую цену заплатит клинок за такую остроту, если артефактор не использует внешний накопитель энергии? «Кольцо невидимости, которое звонит...» — я закусил губу. Если рассматривать это как инструмент для шпионажа — это провал. Но если это артефакт для тренировки? Или для защиты того, кто не должен быть замечен визуально, но чье присутствие важно обозначать? Я решился: «Артефакт завершен. Если такова была воля создателя. В артефакторике нет понятия "ошибки", есть понятие "несоответствие намерения результату". Возможно, это кольцо для обучения скрытности — чтобы ученик двигался так плавно, чтобы колокол не прозвонил». Четвертый вопрос заставил меня вспомнить физику. Энергия не берется из ниоткуда. «Если нет накопителя, меч будет питаться самим собой. С каждым ударом по камню клинок будет истончаться или становиться хрупким, пока не рассыплется в пыль. Либо он будет пить жизненную силу владельца». Однако, перевернув страницу, я замер. Там шел блок заданий, где нужно было соединить причудливые Руны и их значения. При виде этих «закорючек», похожих на следы обезумевшего, у меня ощутимо задергался левый глаз. Память выдала абсолютный ноль. Я понял, что если попытаюсь их угадать, то просто потрачу время и окончательно испорчу лист. Эти задания я почти сразу пропустил, решив просто закончить. Когда я поставил последнюю точку (которая все-таки превратилась в жирную кляксу), мистер Торн, все это время тихо рассматривающий пейзажи, мягко кашлянул и подошел ближе. — Заканчиваешь, Лиам? Не торопись. Перо — строптивый инструмент, оно любит твердую руку и спокойное сердце. Совсем как сама магия. Я выдохнул и откинулся на спинку стула, чувствуя, как по спине катится капля пота. Эти «загадки» заставили меня потеть сильнее, чем утренние тренировки с бегом. Ладони были влажными, а пальцы ныли от непривычного зажима. Мистер Торн взял мой пергамент, густо усеянный кляксами и неровными, скачущими строчками. Он долго молчал, изучая мои ответы. Его брови то взлетали вверх, то сходились у переносицы. Наконец, его лицо расплылось в широкой улыбке, и он посмотрел на меня поверх очков. — Знаешь, Лиам... Каллиграфия у тебя ужасная, — он добродушно рассмеялся, вызвав у меня легкое смущение. Я невольно взглянул на свои каракули — они и правда выглядели плачевно. — Но вот мышление... — он постучал пальцем по разделу с логическими задачами. — У тебя мышление не заучки, а настоящего творца. Ты видишь не сухие правила, а живые процессы. Это редкий дар, мальчик мой. Последние задания ты, видно, пропустил из-за незнания, но это не беда. С нашими занятиями ты скоро сможешь за секунду назвать почти все руны и начертить их даже во сне. Главное, что искра понимания в тебе не угасла. Я почувствовал, как тяжелый камень, давивший на грудь всё утро, наконец-то свалился. Одобрение мастера придало мне уверенности, которой так не хватало. Мистер Торн коротким, почти небрежным взмахом палочки убрал всё со стола. Предметы послушно взмыли в воздух и разлетелись по полкам. Он направился к массивной доске и, едва коснувшись её поверхности кончиками пальцев, заставил её ожить. На темном дереве один за другим стали проступать светящиеся символы. Часть из них я узнал — те самые угловатые знаки, которые мелькали на страницах старых книг в библиотеке. Мистер Торн обернулся, его глаза азартно блеснули. — Что же, начнем с основ. С того фундамента, на котором стоит вся северная артефакторика — скандинавских рун. Урок был интересным. Нет, чертовски интересным. Я едва успевал следить за полетом мысли учителя. Он говорил быстро, увлеченно, но, замечая, как я отчаянно сражаюсь с пером, то и дело оставляя новые кляксы, тактично замедлялся, давая мне время зафиксировать главное. Почти час спустя, когда доска была испещрена примерами связок рун — «ставов», — мистер Торн выудил из глубокого кармана на своем перегруженном ремне маленький резак. — Смотри внимательно, Лиам. С первого взгляда инструмент казался обычным: потемневшая от времени деревянная рукоять, узкое стальное лезвие. Но когда мастер поднес его ближе к свету, я заметил на металле едва различимую гравировку. Руна, усиливающая предмет была вписана так тонко, что казалась естественным узором стали. Я вгляделся пристальнее, пытаясь разобрать детали, и вдруг мир вокруг поплыл. Цвета в комнате начали стремительно выцветать, превращаясь в серые тени, а очертания предметов подернулись дымкой. Глаза пронзила резкая, колющая боль, словно в них плеснули кислотой. — Ох... — я невольно схватился за виски. — Сейчас может колоть, — спокойно прокомментировал мистер Торн, не убирая резак. — Это непривычная перестройка каналов. Зрение пытается адаптироваться к новому спектру. Прикрой глаза на несколько секунд, не сопротивляйся потоку. Я послушно зажмурился, делая глубокий вдох и применяя одну из тех дыхательных техник, о которых читал в книге по медитации. Жжение постепенно сменилось приятным теплом, пульсирующим за веками. Когда я снова открыл глаза, мир изменился. Это не было обычным зрением. Я видел не просто «вещи», я видел их суть. Резак в руках мастера теперь не просто блестел — он пульсировал мягким янтарным светом. Но самое удивительное было внутри лезвия. Руна больше не была просто царапиной на металле. Она горела ярким, неоновым светом, и от нее вглубь материала уходили тончайшие светящиеся нити — как корни дерева, пронзающие почву. Эти нити сплетались в сложный светящийся каркас, который буквально удерживал атомы металла, делая их прочнее алмаза. — Ты пока не можешь это контролировать, — усмехнулся мастер, заметив мой ошеломленный вид. — Придется долго тренироваться, чтобы переключаться по щелчку пальцев. Но со временем ты научишься открывать этот «третий глаз» без боли. — А часто у магов встречается такое... магическое зрение? — спросил я, наконец заставив себя оторваться от созерцания сияющих «корней» магии. Учитель на секунду замолчал, задумчиво глядя в потолок, а затем произнес: — Довольно часто у тех, кто имеет предрасположенность к работе с материей. Однако многие просто не развивают этот дар, полагаясь на готовые схемы и приборы. Они видят оболочку, но не видят процесса. Со временем функция атрофируется, как нетренированная мышца. Но для артефактора — это жизнь. Ты должен чувствовать, как руна «приживается» в материале. Он протянул мне абсолютно новый резак — чистый, без единого знака, с лезвием из абсолютно чистой стали. — Твое зрение еще активно? Хорошо. Сейчас мы сделаем твой первый инструмент. Мы не будем просто царапать металл. Мы будем вживлять твою волю в его структуру. Я сжал рукоять нового резака. Дерево было сухим и чуть шероховатым, а сталь лезвия в моем «новом» зрении казалась не монолитным куском металла, а плотным переплетением серых, едва вибрирующих нитей. — Не торопись, Лиам, — голос Торна звучал глухо, будто издалека. — Металл — это застывшая воля земли. Чтобы подчинить его, твоя воля должна быть острее и тверже. Представь, что резак — это продолжение твоего пальца. Направь энергию из центра груди, через плечо, прямо в кончик лезвия. Я закрыл глаза на мгновение, сосредотачиваясь. Вдох. Выдох. Когда я снова открыл их, мир магического зрения стал еще четче. Я приставил лезвие к заготовке. Моей задачей было нанести Кеназ — символ факела, раскрытия и созидательного пламени. Первое движение далось с трудом. Сталь сопротивлялась, резак норовил соскользнуть, оставив лишь некрасивую царапину. — Видь не поверхность, а глубину! — прикрикнул мастер. Я стиснул зубы и выплеснул свое желание — пронзить, оставить след в инструмент. И вдруг сопротивление исчезло. Резак пошел по металлу, словно по теплому маслу. Там, где кончик касался стали, вспыхивали крошечные золотистые искры, которые не падали на пол, а впитывались обратно в борозду. Я вел линию, чувствуя невероятное напряжение. Магическое зрение пожирало силы: края реальности начали неприятно пульсировать черным, а в висках застучал тяжелый молот. Но я не останавливался. Я видел, как вырезанный символ начинает заполняться моим собственным светом. Тонкие нити структуры металла неохотно, но верно перестраивались, обхватывая новую руну, признавая её своей частью. Последний штрих — короткая наклонная линия. Когда лезвие оторвалось от поверхности, руна Кеназ на моем резаке полыхнула ровным, теплым светом. На секунду мне показалось, что от инструмента исходит настоящий жар, а затем сияние ушло вглубь, оставив после себя четкий, глубокий символ, который отливал благородным медным оттенком на фоне стали. Магическое зрение схлопнулось само собой. Мир мгновенно стал плоским и тусклым, а на меня навалилась такая усталость, что колени подогнулись. Я тяжело опустился на стул, тяжело дыша. Мистер Торн подошел и взял мой инструмент. Он долго крутил его в руках, поднося к самому лицу, и слегка коснулся руны пальцем, видимо, проверял «вкус» магии. — Хм... — он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитал нечто похожее на уважение. — Грубовато. Линии чуть дрожат в конце. Но для первого раза... и для того, кто еще вчера не знал, с какой стороны браться за артефакты — это хорошо. Ты не просто нацарапал знак, Лиам. Ты заставил металл принять его. Он положил резак на стол перед мной. — Оставь его себе. Теперь это твой личный инструмент. Он связан с твоим намерением. Другим он будет казаться обычным ножом, но в твоих руках он будет петь. Мастер прошел к окну и задернул тяжелую штору, отсекая остатки дневного света. — На сегодня хватит. Твой резерв пуст, а мозг перегружен. Если продолжишь сейчас — просто выжжешь каналы зрения. Иди в свою комнату, выпей побольше воды и спи. В следующий раз начнем учиться чувствовать разницу между материалами. Дерево, кость и камень требуют разного подхода. Я кивнул, не в силах даже выдавить «спасибо». Собрав свои записи и бережно спрятав новый резак в карман, я поплелся к выходу. Мои пальцы всё еще ощущали вибрацию магической стали, а перед глазами до сих пор плясали золотистые искры первой в моей жизни созданной руны.

***

Резак, который резал сильнее и лучше за счет моей магии. Я с легким трепетом прижал его к груди. Инструмент все еще хранил остаточное тепло — то самое «пламя» руны Кеназ, которое я в него вложил. Оно грело не только кожу, но и, казалось, саму душу, вытесняя холод этого чужого, пропитанного сыростью и старой магией мира. Когда мне надоело лежать, я подошел к зеркалу и посмотрел на самого себя. На меня смотрело усталое лицо. Отражение было красивым, по-аристократически бледным, с правильными чертами Лиама, но глаза… в них была глубина, которой у настоящего Лиама быть не могло. — Черт, почему я стал таким сентиментальным?… — прошептал я, и мой голос прозвучал надтреснуто в тишине комнаты. В голову резко пришли воспоминания о маме, о бабушке и дедушке. Вспомнилось, как они, веря в старые приметы, тайком подкладывали лавровый лист мне в кошелек с котиком, пока я не видел — «на удачу и богатство». Тогда я лишь закатывал глаза, а сейчас отдал бы всё, чтобы снова найти этот лист среди мелочи. Вспомнились наши с Милой прогулки до утра по шумному городу, когда я в оцепенении держал её за руку, пытаясь согреться после очередного эмоционального истощения от учебы. Смех Никиты, когда он в очередной раз показывал мне мемы и донимал в Телеграме, записывая бесконечные кружочки, которые я постоянно забывал смотреть, откладывая «на потом». Это «потом» никогда не наступит. — Я бы все отдал, чтобы вернуться, — по щекам потекли слезы, я же быстро их стер. Я никогда не любил плакать. Всегда, когда по моим щекам текли соленые слезы горя, я пытался улыбаться. Через силу, вопреки всему. Потому что завтра может быть еще хуже, и нужно оставить силы на это «хуже». Я никогда не забывал про настоящего меня. Про свои шрамы — не только те, что остались на руках от старой жизни, но и те, что я носил на лице, скрытые за маской чужой внешности. Про свои частые апатии, которые накрывали серой пеленой. Сейчас же от меня почти ничего не оставалось, казалось, личность нового Лиама окончательно забирала меня с головой. Я стал более закрытым и стеснительным. Если раньше я шел по жизни, расправив плечи, готовый встретить любой удар, то теперь я лишь непроизвольно сжимал их, пытаясь казаться меньше, незаметнее, словно хотел спрятаться в этой новой, неуютной роли. Я смотрел на Лиама в зеркале, но видел свои шрамы. Я видел парня, который любил мемы, свою семью и дурацкий кошелек с котом. — Я не буду забывать, кто я, — твердо произнесло отражение. Я сделал несколько глубоких вдохов, усмиряя дрожь в руках и окончательно успокоившись. Магия внутри меня, почувствовав мой настрой, отозвалась легким покалыванием в кончиках пальцев. Мой взгляд зацепился за окно, и в голову пришла на удивление приятная мысль. В этом странном мире я всё еще чувствовал себя запертым в четырех стенах. — Я ведь еще не был во дворе или на улице! — почти сразу я встал, утирая мокрые глаза. Я засунул палочку в карман своих расклешенных брюк, наплевав на держатель палочки на плече — он казался слишком официальным для простой прогулки. Быстро обошел знакомые залы поместья, но не найдя маму я вздохнул. — Ну, не запретили бы мне выходить на улицу... Я решительно кивнул и вышел из поместья. В нос тут же ударил теплый воздух. Зеленые деревья и трава приятно колыхались от ветра. Я сам не заметил, как улыбнулся. — Так красиво и чисто... Я неуверенно коснулся травы. Она не была идеально подстрижена, длинные травинки щекотали ноги выше щиколоток. Я ускорил шаг, подходя к огромному дубу. Опустившись на колени, я сорвал первую ромашку. Вдыхая её горьковатый аромат, я почувствовал, как тревога отступает. — Как же я люблю природу. Под деревьями было полно цветов. Я начал собирать их, погрузившись в мысли о своем прошлом. Руки сами вспомнили способ плетения — в детстве мы часто делали так в парке. Спустя десять минут и один испорченный венок, я получил довольно красивое цветочное украшение, которое с гордым видом водрузил на голову. Я хотел пойти еще глубже в сад, но меня остановило легкое жжение в глазах. Я недоуменно начал осматриваться. Ничего необычного, но резь не пропадала. Прикрыв глаза, я начал глубоко дышать, и когда снова их открыл — мир изменился. Я увидел некую стену светло-голубого цвета, которая мерцала и переливалась прямо между деревьями. Магический барьер. Заинтересованно, не думая о последствиях, я коснулся её. Стена лишь потеплела под пальцами. Я вгляделся и увидел сквозь густую листву очертания домов. — Что? Наше поместье рядом с какой-то деревушкой? — прошептал я. Желание увидеть других людей, не связанных с этим чопорным домом, было слишком сильным. Без общения я просто увядал. Я легко прошел сквозь стену, услышав лишь тихий, как звон колокольчика, звук. Пройдя через барьер, я тут же услышал настоящую жизнь. Радостные крики детей, доносящийся из чьего-то открытого окна хит неизвестной мне группы, шум велосипедных цепей. Я вышел на опушку и замер. Совсем рядом была окраина городка. Прямо передо мной раскинулась детская площадка с металлическими горками и качелями, которые слегка поскрипывали. Дети в ярких футболках и шортах бегали то тут, то там. Я стоял, завороженный этой картиной нормальности, когда внезапно услышал быстрый топот по траве. — Берегись! — крикнул кто-то. Не успел я среагировать, как в меня на полном ходу врезался кто-то маленький и очень быстрый. Удар пришелся прямо в грудь, и я, не удержав равновесия, повалился на траву. Сверху на меня упал мальчишка. — Ой! — выдохнул он, пытаясь поймать ртом воздух. Это был паренек лет одиннадцати, с растрепанными русыми волосами и ссадиной на коленке. На нем была объемная полосатая футболка, типичная для 70-х. Его глаза расширились от испуга, когда он увидел мой дорогой костюм и венок, который съехал мне на нос. — Ой, извини! Я не смотрел, куда бегу, мы в шпионов играли! — он быстро вскочил и протянул мне руку, чтобы помочь подняться. — Ты не ушибся? Ты... типо не местный, да? Я принял его руку, чувствуя на ладони тепло и мозоли обычного ребенка. В этот момент всё мое одиночество будто испарилось. — Всё в порядке, — я улыбнулся, отряхивая брюки. — Я Лиам. И я, кажется, тоже не очень смотрел, куда иду. Мальчик шмыгнул носом и улыбнулся в ответ, обнажив щербинку между зубами. — А я Тоби. Классный венок, кстати. Девчонки такие плетут, но тебе... э-э... идет! Мы рассмеялись, и я понял, что этот поход за барьер был самым правильным решением за всё время моего пребывания здесь. Тоби некоторое время неловко мялся, переминаясь с ноги на ногу в своих запыленных кедах. — Эй, хочешь с нами? — наконец выдавил он, шмыгнув носом. — Нам как раз не хватает людей для полной команды. Услышав его предложение, я закивал так энергично, что венок чуть не сполз мне на глаза. Увидев мою реакцию, новый знакомый радостно улыбнулся — его карие глаза буквально засветились от счастья. Не дав мне опомниться, он схватил меня за руку и потащил в сторону детской площадки. Я от неожиданности слегка вскрикнул, едва поспевая за этим неугомонным вихрем энергии. Он подвел меня к группе из четырех ребят, которые сидели на корточках у корней старого вяза. — Смотрите, кого я привел! — торжественно объявил Тоби. В компании было две девочки и два мальчика. Одна из девочек — лет девяти, с длинной черной косой и в коротких шортах — окинула меня подозрительным взглядом. На её футболке красовалась яркая эмблема группы, которую я не знал. — Он хоть бегать нормально умеет? В таком-то прикиде? — скептически спросила она. — Умею, — ответил я и не удержался, чтобы не закатить глаза. — Не беспокойся. — Мия, не ворчи, — перебила её вторая девочка. Она была чуть повыше, с аккуратным каре темно-каштанового цвета. На её запястьях позвякивала куча разноцветных фенечек и тонких браслетов. Она приветливо мне подмигнула. — Ой, да какая разница! Зато теперь игроков хватает! — весело воскликнул самый высокий мальчик. У него были яркие зеленые глаза и выгоревшие на солнце светлые волосы. — Угу... — тихо отозвался последний мальчик, даже не взглянув на меня. Он был удивительно похож на Мию, видимо, брат, но его прическа была украшена парой нелепых, явно отобранных у сестры заколок. Мне быстро объяснили правила местной версии «казаков-разбойников», и мы начали игру. Давно мне не было так весело. На какое-то время я полностью забыл о Лордах, этикете и магии — я просто стал обычным ребенком, чья главная проблема — не быть пойманным в кустах.

***

Спустя пару часов, когда солнце начало садиться, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона, а мышцы приятно заныли от беготни, я вдруг опомнился. Я ведь ушел, никому ничего не сказав! К тому моменту девочка с каре уже ушла домой, а мы с остальными сидели на скрипучей лавочке, лениво обсуждая всякую чепуху и грызя какие-то кислые ягоды. — Мне пора... — я нехотя поднялся, отряхивая траву с брюк. Когда я начал прощаться, самый тихий мальчик с заколками внезапно поднял на меня взгляд и спросил: — Слушай, нам всем было с тобой здорово. Придешь завтра к этому же времени? Мы почти каждый день здесь зависаем. Я весело кивнул и зашагал в сторону леса. Краем глаза я заметил нечто странное: когда я приблизился к невидимой границе барьера, взгляды ребят на секунду помутнели, будто они забыли, куда именно я иду. Они тут же отвернулись и продолжили разговор как ни в чем не бывало, словно я просто растворился в сумерках. Стоило мне переступить порог поместья, как я тут же наткнулся на строгий, пронзительный взгляд Виолетты. Она стояла в холле, скрестив руки на груди. Я невольно стушевался, пытаясь казаться как можно меньше. После её первого урока этикета я начал всерьез её побаиваться. — Ну, и где ты был? — её голос прозвучал холодно, но в нем слышалась скрытая тревога. — Мог бы хотя бы Минни предупредить! Я всё поместье перерыла, думала, ты... Она не договорила и устало вздохнула, слегка качая головой. К моему удивлению, вместо наказания она подошла и крепко меня обняла. — Быстро на ужин, ты как раз вовремя. А потом у нас занятие. Я мысленно застонал, представляя очередные часы мучений с осанкой или историей родов. Но, поймав свое отражение в зеркале — растрепанный, с остатками венка на голове и грязными коленками, — я улыбнулся. Может, всё не так уж плохо? У меня, кажется, появились друзья. С этой мыслью я и потопал в столовую.