Тени Оазиса

Экстра содержит явное сексуальное содержание, включая интенсивные и подробные эротические сцены в контексте сна, а также темы принудительной близости, власти, обладания и психологической зависимости.

***

      Вода была идеальной. Не обжигающей, но глубоко проникающей в мышцы, растворяя узлы напряжения, сковавшие шею, плечи и спину после трёх дней непрерывной, высокоточной лжи. Мори погрузился в естественную каменную чашу горячего источника, расположенную в самом сердце его приватных купален. Сюда не было доступа никому, кроме него и Сирены, да и та появлялась лишь для уборки. Воздух, насыщенный паром, пах серой, смесью трав и влажным камнем — запах покоя, дорогой и редкий в жизни, который он покупал этой ложью.       Он откинул голову на гладкий, нагретый валун, позволив воде — густой, почти маслянистой от минералов и добавок — поддержать и ласково массировать мелкими волнами его тело. Золотые волосы, обычно убранные с безупречной строгостью, раскинулись по тёмному камню, впитывая влагу и тяжелея. Веки сомкнулись. Напряжение последних дней было не только ментальным — оно вплелось в плоть, отозвалось в каждом суставе. Каждый мускул, каждое сухожилие были натянуты как тетива: постоянная бдительность, контроль над малейшим выражением лица, над каждым оттенком тона голоса, над пластикой жеста, адресованного опасным, ненадёжным гостям. Тело, которое он так часто рассматривал лишь как инструмент или украшение, декорацию для власти, сейчас требовало своей дани, напоминая о себе глухой, настойчивой болью.       Тишина была абсолютной. Ни шёпота заговорщиков, ни звона посуды чревоугодника, ни скрипа пера над сметой. Только тихое шипение воды, выходящей из-под земли, и редкие, сонные капли, падающие со сталактитов на своде. Мори, чей слух был всегда настроен на улавливание малейшей фальши, наконец выключил его. Он отпустил контроль. Дыхание стало глубже, медленнее, сливаясь с ритмом подземного ключа. Пар заволок его сознание молочно-белой пеленой. Он не боролся с ней. Он позволил себе утонуть.       И провалился в сон. Не в чёрную бездну истощения, а в нечто яркое, навязчивое, сотканное из подавленных ощущений. Сон, который его бодрствующий разум тщательно вымарывал, выжигал калёным железом, но который подсознание, пользуясь моментом слабости, развернуло перед ним во всей его чувственной, нестерпимой полноте.       Он снова был в источниках. Но всё было иначе. Вода не просто согревала — она обжигала, но это было сладкое жжение, стекавшее по коже вызывая мурашки. Пар был не белым, а переливался перламутровыми, розоватыми отсветами, будто источник находился в сердце гигантской раковины.                    «Свет — откуда он исходит?» — был мягким, рассеянным и падал на воду, дробясь на миллионы сверкающих бликов. Он провёл рукой по лицу, вытирая пот, плавно проводя ладонью по шее и открытой груди. И в этот момент он услышал движение воды.       Он был не один.       В двух шагах от него, в этом странном паре, по грудь в искрящейся воде, сидел Иван. Но это был не тот Иван, которого он знал. Не осторожный «актив», не испуганная «диковинка», не смущённый слуга.       Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась скрытая, упругая сила, как у дикой кошки на привале. Вода стекала с его чёрных, как смоль, волос тонкими ручейками по вискам, по скулам, по шее, исчезая в ключичных впадинах. Его кожа, лишённая пигмента, в этом волшебном свете казалась не болезненно-бледной, а сияющей, как лунный камень, отливающим голубоватым жемчужным блеском. И глаза… Они были не белые, не пустые. Теперь они светились изнутри. Не алым, сосудистым светом, который проявлялся при определённом угле, а ровным, тёплым розоватым сиянием, как внутренность раковины, как нежный манго-персик в начале созревания. При наклоне головы казалось, что в их глубине пробегают отсветы, глубокое серебристое мерцание, как у старинных зеркал, в которых можно утонуть, забыв себя.       Они молчали. Смотрели. Звук капель, падающих с потолка, казался отбивающим такт гигантского, медленного сердца. Мори во сне чувствовал, как его собственное сердце бьётся в унисон с этим ритмом.       Он не помнил, как оказался так близко. Один миг — и между ними не было ничего, кроме дрожащей от напряжения плёнки воды, тонкой, как лепесток.       Скорпион протянул руку. Во сне его пальцы, всегда скрывавшие хитиновую структуру под иллюзией человечности, были просто пальцами — длинными, изящными, с острыми, но не угрожающими ногтями. Он коснулся щеки Ивана. Кожа под его подушечками оказалась такой же горячей, как вода, и невероятно мягкой. Почти хрупкой. Иван прикрыл глаза, повернул голову, и его губы, тёплые и влажные, коснулись внутренней стороны запястья Мори. Прикосновение было легчайшим, исследующим, но за ним стояла целая буря — доверие, отданное без остатка, и смелость, которую он в нём не предполагал.       — Я ждал, — прошептал Иван, и его голос был низким, хрипловатым, совсем не таким, каким он докладывал о послах. В нём не было ни страха, ни подобострастия. Была лишь тихая, оглушительная уверенность. — Я знал, что когда-нибудь ты перестанешь просто смотреть. Что захочешь… прикоснуться. — приоткрыв глаза, он с нежностью посмотрел на Мори, и в этом взгляде была бездна понимания.       Мори во сне не нашёл, что ответить. Слова сейчас казались ненужными, грубыми, они ломали хрупкую материю происходящего. Он притянул его ближе, осторожно, не желая пугать или сломать, но и не в силах противиться магнетизму. Вода вспенилась вокруг них, зашипела, отозвавшись на нарушение её покоя.       Их тела соприкоснулись под поверхностью — гладкая, обжигающая кожа Ивана и прохладная, твёрдая плоть Мори. Контраст температур был как удар, от которого перехватило дыхание. Мори ощутил каждую деталь: упругие мышцы спины под своей ладонью, хрупкость рёбер, бешеное биение сердца у него под рукой. Иван не сопротивлялся, напротив, он осторожно обвил его шею руками, и его пальцы впились в мокрые золотые пряди у основания черепа, не сковывая, а держась, как за единственную опору в бушующем море, и посмотрел в его медные глаза — прямо, без тени покорности.       Сон был невероятно тактильным. Мори чувствовал вес Ивана, его податливость и скрытую в ней силу. Чувствовал запах — чистый, без примеси страха, работы или чужих прикосновений. Просто запах его кожи, смешанный с травяной горечью источника и чем-то ещё, неуловимо сладким, как спелый плод. Он наклонился, и его губы нашли чувствительную кожу под ухом Ивана. Тот вздрогнул всем телом, исторгнув сдавленный, похожий на стон звук, который растворился в общем гуле воды и пара.       — Почему? — спросил Мори во сне, и его собственный голос звучал чужим, надтреснутым от невысказанного. — Почему ты не боишься меня? Здесь? Сейчас?       Иван откинул голову, подставляя горло в немом крике от опыляющего горячего дыхания, осторожно опустив взгляд, смотря в два медных океана, прошептал:       — Потому что страх закончился там, в переулке, когда ты не стал меня ломать, — его слова были тихими, но чёткими, как клятва, вырезанная на кости. — Ты дал выбор. Даже если это и была иллюзия… она теплее любой цепи. И я выбрал тебя. Не безопасность. Не просто крышу. Тебя. Твой холодный расчёт, твою опасность, твои… руки, которые могут как убить, так и…       Он не договорил. Мори не дал ему. Он захватил его губы в поцелуй от наплыва чувств, вызванных его словами. Это не было завоеванием. Это было падением. Падением в него, в этот хриплый голос, в эту доверчивую позу, в эту невыносимую теплоту. Во сне не было власти, не было игры. Было лишь признание. Признание того, что эта «инвестиция» давно переросла в нечто иное, пугающее и желанное.       Сменив положение, Мори сел удобнее на камне, притягивая Ивана ближе, прижимая к себе, усаживая к себе на бёдра. Их рты двигались в унисон, поцелуй был жадным, влажным, безрассудным; они напирали друг на друга, пытаясь уйти во вкус глубже, раствориться в нём. Мори вкушал его: вкус чистой воды, горьковатой смеси трав, смешанной со сладостью фруктового сока и чего-то сугубо личного, сокровенного, что принадлежало только Ивану. Он был опьянён этим вкусом, этой близостью, этим немым криком тела, прижатого к его собственному.       Мори сделал резкое движение в попытке получить больше страсти, больше вкуса, больше желанного от падшего ангела, от чего тот, не выдержав напора, отклонился, и они потеряли опору, погрузились глубже, и вода сомкнулась над их головами. Пропало ощущение дна, словно они погрузились не в чашу, а в океан страсти, в его бездонные воды. Но во сне не было страха удушья. Было лишь ощущение полной изоляции, абсолютной приватности этого пузыря, где существовали только они. Под водой, в мерцающей, искажённой синеве, Мори видел, как розовато-серебристый свет глаз Ивана не гас, а, казалось, разгорался ярче. Поцелуй был всё глубже, без стеснения, проникая и исследуя партнёра, намеренно демонстрируя голод и активное, непреодолимое желание продолжать.       Их конечности переплелись, тела скользили друг по другу с чувственной медлительностью, каждое движение рождало новые волны ощущений, разжигая жар в местах трения. Мори исследовал его тёплыми ладонями: изгиб позвоночника, уделяя внимание каждому позвонку, впадины почек, плавный скат к ягодицам и бёдрам. Иван выгибался, прижимаясь к нему всем телом, и его ответные прикосновения были смелыми, настойчивыми. Он касался хитиновых пластин на груди Мори, не с отвращением или страхом, а с любопытством, словно читая на ощупь историю, написанную на его теле, ощущая впадины шрамов, что незаметны глазам. Его пальцы скользнули по пояснице вдоль мощного хвоста, и Мори вздрогнул — не от боли, а от невероятной интимности этого жеста. Во сне жало не было угрозой. Оно было просто частью его, которую другой принимал полностью, без страха, с трепетным интересом.       Они всплыли, вновь ворвавшись в мир пара и бликов. Воздух обжёг лёгкие, но это было сладкое жжение. Иван, задыхаясь, прижался лбом к его плечу, его дыхание было горячим и прерывистым, обжигая шею скорпиона.       — Мори… — просто произнёс он, и в этом одном слове было всё: признание, вопрос, мольба, призыв. Имя. Он произнёс его имя. Не «хозяин», не «господин». — Мори…? — Это прозвучало как заклинание, разбивающее последние иллюзии дистанции, как ключ, поворачивающийся в замке.       — Иван, — ответил он во сне, и сам удивился тому, как это имя заполнило его рот, став чем-то осязаемым, важным, своим.       Он перевернул его в воде, мягко, но неумолимо, прижав лицом к мокрому, нагретому камню на краю чаши. Спина Ивана, бледная и сияющая, выгнулась перед ним дугой. Капли воды застыли на коже, как роса на лепестке. Мори скользнул ладонью по его боку, чувствуя, как под кожей играют мышцы, как учащённо бьётся сердце. Он наклонился, и его губы коснулись самого основания позвоночника, того места, где талия переходила в более мягкий изгиб. За касанием губ последовал не сильный, но ощутимый укус в мякоть ягодицы. Иван вскрикнул — коротко, резко — и вдавился в камень, но не пытался вырваться. Его пальцы вцепились в шероховатую поверхность, лишь взгляд, полный удивления, бросил через плечо на этого хищника. Не успев ничего сказать, он услышал эти долгожданные, властные слова.       — Ты мой, — прошипел Мори, целуя позвонок за позвонком, поднимаясь вверх по позвоночному столбу. Это было не утверждение власти, а констатация невероятного, пугающего факта. Пугающего и желанного.       — Да, — было сдавленное, прерывистое согласие из-под его плеча. — Всегда. Только твой. Я рад… — голос сорвался на полуслове, затем прорвался с новой силой, — я бесконечно рад, что это ты нашёл меня в той грязи. Что это твои руки сняли с меня цепи. Даже если это другая тюрьма… в ней есть ты.       Эти слова, произнесённые в полный голос, отозвались в Мори глухим, мощным ударом где-то в самой глубине, в том месте, где он хранил остатки чего-то, что когда-то могло быть душой. Они снесли последние барьеры, что скорпион строил сам, годами, камень за камнем. Желание, которое он так долго держал в железных тисках рассудка, вырвалось на свободу.       Оно было огромным, всепоглощающим, пульсирующим в такт его тёмной крови. Он чувствовал, как его собственное тело, всегда под контролем, отвечает на эту близость, на эти слова. Низ живота сжала тугая, горячая волна. Его «орудие для удовольствий» — обычно скрытое, нейтральное, инструмент, редко используемый по прямому назначению — пробудилось. Оно напряглось, стало тяжёлым, чувствительным, требовательным, требуя внимания и завершения этого безумного танца.       Он прижался к Ивану сзади, ощущая всей кожей жар его тела, его готовность, влажную и пылающую. Чувствовал, как его собственное возбуждение находит отклик в дрожащем, податливом теле другого.       Он пристроился, нашёл интимную, пылающую щель между ягодиц Ивана. Но не вошёл. Не проник. Остановился на самом пороге, наслаждаясь мукой обоюдного ожидания, которая заставила их обоих застонать — низко, животно, не по-человечьи.       — Мори, пожалуйста… — взмолился Иван, его голос был полон непереносимого напряжения, соткан из дрожи и мольбы. — Я хочу этого…       — Нет, — прошептал Мори ему в ухо, обнимая его за грудь, прижимая ещё сильнее к камню, чувствуя, как бьётся под ладонью то самое предательское сердце. — Не так быстро. Всё. Я хочу всё.       И он начал двигаться. Не проникая, а лишь скользя вдоль, создавая невыносимое трение, обещание, намёк на то, что всё будет, что это неизбежно. Каждое движение было как пытка, сладостная и изощрённая. Иван рыдал под ним, его тело извивалось, то пытаясь уйти от этого мучения, желая взять всё в свои руки, то жадно, нарочито выгибалось так, чтобы насаживаться на него глубже. Его стенания, его сдавленные крики «Мори!», его бессвязные признания в том, как он этого хочет его в себе, как он желал его с самого начала, смешивались с шипением пара и плеском воды, превращаясь в непристойную, божественную музыку для хищника.       После всех этих пыток, трением члена о тело желанного, он оторвал его от камня, развернул к себе. Лицо Ивана было залито слезами и водой, его глаза блестели серебром от безумия и страсти, губы распухли от поцелуев. Скорпион подхватил его на руки, как невесомую ношу, как трофей и сокровище одновременно. Иван обвил его ногами вокруг талии, руками вокруг шеи, и они снова погрузились в поцелуй — грязный, влажный, солёный от слёз, полный отчаяния и бесконечных обещаний о продолжении.       В этой позе, держа его на весу, чувствуя каждым нервом, Мори наконец позволил себе больше. Он вошёл в него. Медленно, преодолевая сопротивление, но не встречая ничего, кроме жадной, податливой готовности, кроме внутреннего огня, что обжигал его.       Ощущение было ошеломляющим, стирающим сознание. Горячая, тугая плоть обхватила его, и мир сузился до этой одной точки соединения, до этого сладчайшего удушья. Иван вскрикнул, вжавшись в его плечо зубами, его ноги сжались сильнее, цепляясь за хитин спины, за золотые мокрые волосы, впиваясь в него, как плющ.       — Легче… дыши, — прохрипел Мори, сам едва держась за остатки контроля, за краешек пропасти. Он начал двигаться. Сначала медленно, позволяя им обоим привыкнуть к этой немыслимой близости, к ощущению вторжения и принятия. Затем быстрее, глубже, находя ритм, который заставлял Ивана кричать на каждом толчке, который выбивал из него воздух и возвращал его обратно стоном.       Они двигались в воде, и каждый толчок вызывал волны, которые с шумом разбивались о каменные стены грота. Звуки их соединения, влажные, откровенные, плотоядные, смешивались с плеском и их тяжёлым, прерывистым дыханием, создавая симфонию обладания.       Мори не сводил с него глаз, наблюдая, как на его лице сменяются гримасы наслаждения, боли, полнейшего самоозабвения. Иван не пытался ничего скрыть. Он отдавался полностью, каждым стоном, каждым конвульсивным сжатием внутренних мышц, вызывая хрип у скорпиона, каждым горячим выдохом ему в острое, чуткое ухо.       — Скажи моё имя, — потребовал Мори, входя в него с особой силой, задевая ту самую глубокую, сокровенную точку, вызывая судороги блаженства.       — Мори! — выкрикнул Иван, его голос сорвался в визг, и с этого момента тот перестал его жалеть, перестал сдерживаться. — Мори, Мори, Мори… — это превратилось в мантру, в молитву, в заклинание, призывающее ещё, ещё, больше, сильнее, до конца.       Чувствуя тяжесть в руках, они сменили позу. Мори опустил его на спину на широкий, плоский камень, частично выступавший из воды. Иван раскинулся на нём, как жертва, его бледная кожа контрастировала с тёмным камнем, грудь быстро вздымалась.       Мори стал между его раздвинутых ног, снова вошёл в него, на этот раз имея возможность видеть всё — его перекошенное от наслаждения лицо, его вздрагивающую грудь, как его живот напрягался с каждым движением, выписывая под тонкой кожей мускулистый рельеф. Он наклонился, целуя его живот, грудь, уделяя внимание соскам, цвета его нынешних глаз, нежно пробуя и нагло кусая, доводя до румянца, до боли. А Иван закинул голову назад, обнажив горло в немом крике, цепляясь за камень, занося руку к своему уже на вид твёрдому, налитому кровью члену. Тяжело дыша в такт толчкам, он начал мастурбировать, глядя сквозь полуприкрытые ресницы на то, как Мори вгоняет в него свой, как их тела соединяются и расходятся в неистовом ритме.       Затем Иван сам выдохнул, задыхаясь:       — Мори… Прошу… Мне тяжело … Прошу… На живот… Хочу чувствовать тебя сверху… всего тебя.       И Мори, не заставляя его повторять мольбу, перевернул его, снова прижав к камню, но теперь уже лицом вниз. Эта поза была ещё более интимной, давящей, доминирующей. Он покрыл его своим телом, входя снова и снова, и Иван под ним стонал, его пальцы скользили по мокрому камню, не находя опоры, цепляясь за пустоту. Мори прижимал его к себе, целуя висок, шепча на ухо бессвязные, тёмные слова, рождённые где-то в глубине, у самого чёрного дна:       — Мой… только мой… лучше, чем я думал… никогда не отпущу… всегда рядом… умрёшь — только со мной…       Экстаз нарастал, как давление в котле перед взрывом. Оно копилось внизу живота, раскалённое, неотвратимое, слепое. Мори чувствовал, как мышцы Ивана сжимаются вокруг него всё сильнее, спазмируя в предвкушении, чувствовал, как его собственное тело, каждое волокно, готовится к разрядке, к падению в бездну. Он ускорил темп, движения стали резче, почти яростными, животно-грубыми. Иван кричал, его тело выгнулось в немой, протяжной судороге, и Мори почувствовал, как его внутренности сжимаются в пульсирующем, хаотичном ритме, обжигая его.       — Иван! — рявкнул Мори, и это был не крик триумфа, а крик падения, сдачи, полного поражения перед тем, что он чувствовал, рёв загнанного зверя, сорвавшегося с цепи. Притянув к себе, заставляя того встать на колени, выгибаясь сильнее, он обнял его крепко обеими руками, впиваясь пальцами в бока, сливаясь с ним в последнем, отчаянном порыве.       Оргазм накрыл его волной, такой мощной, что у него потемнело в глазах и вывернуло сознание наизнанку. Это была не просто физическая разрядка. Это было извержение всего подавленного: желания, странной нежности, ярости от потери контроля, облегчения от того, что контроль наконец-то утерян, сожжён дотла. Он впился зубами в плечо Ивана, не кусая до крови, а просто держась, как утопающий за соломинку, и тело его выгнулось в последнем, бесконечном толчке, изливая в него всю свою тьму, всю накопленную страсть, все немыслимые «что если».       Они замерли. Дрожащие, обмякшие, покрытые потом, водой и чем-то ещё, липким и тёплым. Мори, всё ещё находясь в нём, тяжело дышал, прижавшись лицом к его мокрой, горячей спине. Сердце колотилось так, будто хотело расколоть хитиновый панцирь и вырваться на свободу. Постепенно мир начал мутнеть перед глазами, терять чёткость, заставляя его возвращаться: шипение пара, плеск воды, холод камня под коленями, онемевшими от напряжения.       Он медленно, почти нежно, вышел, и Иван слабо, бессильно постанывал. Мори перевернул его на спину. Лицо Ивана было размытым, блаженным, умиротворённым, на губах блуждала сонная, глупая улыбка. Розовый свет в его глазах поутих, притушился, но не погас, тлея где-то в глубине зрачков. Он потянулся, слабо, едва поднимая руку, обнял Мори за шею и притянул к себе для поцелуя. Этот поцелуй был медленным, усталым, невероятно нежным, лишённым всякой спешки. В нём не было страсти минувшей бури, только тихое, глубокое признание и сладкое, полное удовлетворение.       — Мори… — прошептал Иван, его губы дрожали от пережитого, голос сел.       — Я здесь, — ответил он во сне, и это была правда. Он был здесь, в этом безумии, полностью, без остатка.       Они опустились в тёплой воде и лежали так, переплетённые, пока сон медленно начал терять чёткость краёв, растворяться, как сахар в воде.       Последним, что почувствовал Мори перед тем, как реальность начала втягивать его обратно в свои холодные тиски, было чувство полной, абсолютной принадлежности — странному, непонятному, щемящему счастья от ласковых белых пальцев, лежащих на его груди, и вида немного опухших, покусанных губ. Всё перед глазами стало непроглядным из-за плотного пара.       Резкий, сухой кашель, его собственный, вырвал его из объятий сна, вышвырнул на холодный берег реальности. Мори вздрогнул всем телом и открыл глаза.       Ослепительный, обычный, утилитарный свет светящихся кристаллов ударил по зрачкам, заставив резко поморщиться. Пар был просто паром — белым, безликим, пахнущим серой и сыростью. Вода была просто горячей водой, жестоко обжигающей теперь слишком чувствительную, «обслюнявленную» сном кожу. Каменная чаша была пуста. Никакого сияющего тела, никаких розово-серебристых глаз, никаких стонов, эхом разносившихся под сводами, никакого вкуса на губах, кроме горечи собственной слюны.       Он был один.       Но его тело отказывалось признавать эту реальность. Каждый нерв, каждая клетка всё ещё горели памятью о сне, пели отзвуками небывалой близости. Кожа, которую целовали, губы, которые помнили вкус другого рта — горько-сладкий, с примесью соли, — мышцы, уставшие от движений, которых не было, но след которых был вбит в плоть как аксиома. И самое главное, самое неопровержимое, постыдное доказательство — жесткая, болезненно-напряжённая эрекция, поднимавшаяся из воды, словно обвинение или насмешка. Она пульсировала в такт отступающему сну, требовала продолжения, завершения, которое так и не наступило в реальности, требуя того, кого нет и не должно быть.       Мори замер, широко раскрыв глаза, глядя на это физическое свидетельство своего падения, своей слабости. Его разум, обычно быстрый и острый как бритва, был ошеломлён, опустошён, выпотрошен яркостью галлюцинации. Он провёл ладонью по лицу, как бы стирая следы поцелуев, но они были вдавлены глубже, чем в кожу, — в саму подкорку сознания. Он слышал эхо собственного хриплого голоса, выкрикивающего имя «Иван». Чувствовал, как дрожат его руки, как дрожат губы от немой обиды, от горечи утраты того, чего никогда не было.       Офигел — это было слишком мягкое, жалкое, человеческое слово. Он был разрушен. Разрушен изнутри, как старый дом, под который подложили динамит. Весь его тщательно выстроенный мир, где Иван был «инвестицией», «активом», «интересной диковинкой», рухнул в одно мгновение, сметённый волной примитивного, всепоглощающего желания, которое во сне не оставило от этой красивой, рациональной конструкции камня на камне.       Он не просто хотел его. Он желал его. Со всей страстью, жадностью, похотью, голодом и сладострастием, на которые только был способен, о которых боялся и думать. Он хотел владеть им не как хозяин вещью, а как любовник — душой и телом. Хотел слышать его стоны, вызванные не болью или страхом, а наслаждением, данным им. Хотел видеть на его лице не покорность, а блаженство, им же вызванное. Хотел, чтобы тот говорил его имя так, как говорил во сне — с преданностью, страстью, благодарностью и желанием, которое зеркалило его собственное.       И самое ужасное, самое непрощаемое — во сне Иван отвечал ему взаимностью. Не как раб, а как равный, как тот, кто сам выбрал эту связь, кто пришёл к ней сознательно. Кто был «рад», что попал именно к нему. Кто видел в нём не тюремщика, а спасителя или даже… возлюбленного. Эта мысль была настолько чудовищной, что свела скулы в болезненном спазме.       Мори резко, почти с яростью, поднялся из воды, как бы пытаясь сбросить с себя оковы сна. Капли с громким шумом скатились с его тела, нарушая тишину реальности. Эрекция не думала спадать, она была словно отдельным существом, живым, упрямым укором, свидетельством его невероятной слабости, вызывая ноющую, постыдную боль. Он накинул на себя грубый, простой халат, но ткань лишь усилила мучительное трение, грубо напомнив о том, как во сне скользила по коже Ивана и насколько это было нереально, божественно приятно.       Он стоял, дрожа от внутреннего холода, которого на самом деле не было, и смотрел на пустой, дымящийся источник. На место, где секунду — или целую вечность — назад он был счастлив. По-настоящему, глубоко, безумно счастлив, как не был, кажется, никогда. И это осознание было горше любого яда, острее лезвия.       Это была не просто слабость. Это была катастрофа стратегического масштаба. Желание, однажды признанное, однажды выпущенное на волю и вкушённое во сне, уже не могло быть загнано обратно в клетку. Оно будет жить в нём, как паразит, будет влиять на его решения, на его взгляды, на его игру с послами, на каждый взгляд, брошенный в сторону Ивана. Лига со своим блокнотом угадала, учуяла что-то, что он и сам от себя скрывал под слоями цинизма и прагматизма. И теперь это «что-то» предстало перед ним в полный рост, требовательное, наглое и позорное.       Он сжал кулаки так, что кости захрустели, а хитин на костяшках побелел от напряжения. Ногти впились в ладони, но физическая боль была ничто, пустое щекотание по сравнению с внутренним опустошением, с чувством, будто его вывернули наизнанку и оставили так. Он попытался вызвать, вернуть в памяти холодный расчёт, привычный, удобный образ Ивана как инструмента, как части выгодной сделки, как серого, молчаливого предмета интерьера. Но вместо этого перед глазами встало его запрокинутое лицо в экстазе, его блестящие, полные бездонного доверия глаза, его распухшие губы, в улыбке шепчущие: «Я выбрал тебя».       «Спас…» — снова пронеслось в голове, тупым ударом. Какая чудовищная, прекрасная иллюзия. Он не спасал. Он захватил, купил, взял в собственность, как вещь. Но во сне эта собственность превратилась в добровольный союз, в спасение для обоих, в свет в конце тоннеля. И этот сон, этот проклятый, жестокий сон, показал ту правду, которую он так отчаянно отрицал, замуровывал в самом дальнем склепе своей души: ему не просто нужен был этот человек. Снова возвращая себя к выводу. Он хотел его. Как мужчина хочет женщину. Как одно одинокое, изуродованное существо хочет другого, такого же одинокого, чтобы вместе их одиночество сложилось в нечто целое, в тепло.       И это делало его уязвимым. Невыносимо, смертельно уязвимым. Теперь любой намёк, любой оценивающий взгляд в сторону Ивана со стороны послов будет не просто угрозой его собственности, а угрозой… ему самому. Его спокойствию. Его душевному равновесию, которого, как он теперь с ужасом понимал, не существовало уже давно — был лишь иллюзорный порядок, наведённый силой воли над хаосом чувств. Станет слабостью.       Мори глубоко, с усилием вдохнул, пытаясь вернуть в лёгкие не пар из сна, сладкий и дурманящий, а реальный, прохладный, стерильный воздух окружения. Он должен был взять себя в руки. Сейчас. Сию минуту. Запереть эти чувства обратно, на сто замков. Иван скоро вернётся с рынка. Послы начнут собираться к ужину. Мир требовал от него безупречности. Холода. Стального, беспристрастного расчёта.       Но когда он вышел из раздевалки купальни, его шаг был менее уверенным, чем обычно, тело — чужим, непослушным сосудом, полным чужих воспоминаний. Взгляд, который он бросил на длинный, тускло освещённый коридор, ведущий к служебному входу, был слишком пристальным, полным невысказанного и голодного ожидания. А внизу живота, под грубой, раздражающей тканью халата, всё ещё пульсировало живое, стыдное, неумолимое напоминание о том, что его желания перестали быть просто смутными тенями. Они обрели форму, плоть, имя и невероятную, абсолютную власть над ним.       Сон кончился. Но он оставил после себя не просто смутное воспоминание и мимолётный образ. Он оставил шрам, новую трещину в фундаменте реальности. Реальность, в которой Мори, хозяин «Оазиса», коллекционер диковинок и безжалостный мастер сложных игр, был разбит и побеждён собственным подсознанием, своей же самой потаённой, неприличной потребностью. Теперь ему предстояло жить с этим знанием, играть свою безупречную роль, глядя в бледное, послушное, реальное лицо Ивана и помня каждый стон, каждый шёпот, каждый вздох, которые раздавались под сводами горячего источника — в мире, который был всего лишь сном, но который казался теперь единственно подлинным, более реальным, чем вся эта каменная, серая действительность. От этого осознания становилось горько и пусто, как после прощального поцелуя, который забрал с собой всё тепло. ___________________________________________

Иногда самые опасные искушения приходят не извне, а из самых потаённых глубин сна.