Идиллия с помехами

Аромат эфирных масел — сандал и лёгкий бергамот, смешивался с солёным дыханием моря, врывавшимся в распахнутую балконную дверь. Гермиона жмурилась, потягиваясь на шёлковых простынях, пока последние лучи солнца резали спальню на полосы света и тени, выхватывая пылинки и милый, пограничный беспорядок на туалетном столике. Первый день отпуска. Обычно того самого, ради которого приходилось попотеть у календаря, с секретарями и собственным руководством. Но в её случае все было наоборот. В голове снова всплыл разговор с Кингсли, где он отчитывал её за то, что она не даёт себе ни дня на отдых. Видя, как она сопротивляется, он в конце концов с особым упорством вывел её из кабинета, даже папки, которые она успела схватить со стола, были жестоко отобраны из её рук. С тех пор как «Грейнджер» в служебных бумагах обзавелась дефисом и второй фамилией, а её должность обросла титулом «заместитель», понятия «утро без трели будильника» и «чашка кофе, выпитая не на бегу» превратились в абстрактные категории из другой жизни. С наслаждением растянув онемевшие за ночь мышцы, она сбросила одеяло. Босые ступни утонули в прохладе полированного паркета. На кухне царила тишина, нарушаемая лишь мерным шумом прибоя внизу. Пока закипала вода в медном чайнике, её пальцы сами нашли на столешнице телефон. Вид из кухонного окна был другим ракурсом того же покоя: бескрайняя синева, сливающаяся с небом на горизонте, редкие сосны, качающие макушками. Она сделала несколько кадров — солнце на воде, тень от перил на террасе. Этот вид всегда нравился ей с того самого дня, как она тайно сбежала в этот забытый уголок земли. Их место. Место, где он прятался. Место, которое стало их убежищем. Мысль о нём, как всегда, потянула за собой вереницу воспоминаний, и самое первое, самое яркое, вспыхнуло перед глазами с неожиданной ясностью. Далеко, на шестом курсе, случилось их первое внезапное столкновение в заброшенном кабинете.

***

Гермиона прикрыла за собой дверь, откидывая голову назад. «Чертова парочка», — фыркнула она. В голове снова проигралась сценка: как Лаванда подбегает к ним в коридоре, как набрасывается на Рона, громко хихикая, как притягивает его лицо к себе, утягивая в долгий поцелуй. Как она с Гарри обменялась скучающими взглядами, как в следующую секунду она решила наплевать на всё и скрыться куда подальше. Она открыла веки, тяжело вдыхая воздух, который был пропитан пылью и затхлым запахом старых книг, лежащих на полках. Она шагнула вглубь кабинета, в сторону массивного учительского стола. Место показалось довольно приятным — тут она сможет провести время, дать разуму отдохнуть, а чувствам хоть на время успокоиться. — Мерлин! — вскрикнула девушка, когда, подойдя к столу, на полу она увидела человека, который был ничем не лучше врага. На полу сидел Малфой, но от всей его аристократичности не осталось и следа: пряди светлых волос были взъерошены, голова откинута на ножку стола. Внутри заросли тревога, она упала на колени, проверяя, всё ли с парнем в порядке. «Чертова гриффиндорская отвага — помочь всем», — пронеслось у неё в голове. — Что ты творишь, грязнокровка? — прошипел слизеринец из-под полуоткрытых век. Он чувствовал, как она пыталась его поднять. — Спасаю твою чертову задницу, хорёк. Вставай, я отведу тебя в больничное крыло, — тем же тоном ответила Гермиона. Она чувствовала, как парень всем телом горит. Пытаясь подхватить его, она заметила, что рукава рубашки были покрыты красными пятнами. Она уставилась на них с ужасом, боясь представить, что скрывалось под тканью. — Вставай. Он лишь недовольно что-то буркнул себе под нос, отталкивая её. — Мне нельзя в больничное крыло... — и из его уст послышался сдавленный стон, когда она всё же решилась взять окровавленную руку.

***

Это было началом их тайного общения. В тот день она узнала о его тайне: о том, что ему пришлось вступить в ряды Пожирателей, чтобы спасти семью, и о его попытке стереть метку с предплечья. А может, далеко и не только метку. В тот день она смогла базовыми заклинаниями сделать что-то с рукой, дальше всю работу выполнил профессор Снейп. Она помнила, как мужчина ворвался в кабинет, отчитывая Малфоя за такой бессмысленный, глупый поступок. Она же, в свою очередь, боялась, что зельевар сотрёт ей память, но грубое сжатие Малфоя остановило профессора. Иногда, в самые тихие ночи, ей всё ещё снился тот запах — пыль, старые книги и медь крови. И она просыпалась, чтобы вдохнуть запах моря и его кожи, убеждаясь, что худшее позади. Гермиона не понимала, почему поступила так глупо, почему не побежала в тот день к Гарри, который подозревал Драко в участии у Пожирателей. Будто тогда, в том пыльном пустом кабинете, глядя в серые глаза, она увидела мольбу и шанс — шанс, что она сможет ему помочь. С того дня их общение начало меняться. При людях — это был тот же Малфой, скользкий, противный, злой. И она не меняла своего поведения, всё так же колко отвечая на его нападки. Лишь иногда, когда они встречались всё в том же кабинете, они будто могли перемениться. Такие постепенные шаги навстречу привели их к тому, что в один из вечеров, сидя на парте, Гермиона предложила помощь. Помощь Ордена. Которую он позже принял. Война была самым худшим, с чем они столкнулись. Постоянное волнение не покидало её, когда она видела, как он выходит из их комнаты и направляется со Северусом в поместье, где их ожидал Волан-де-Морт для очередного задания. Со страхом ждала она в гостиной каждый вечер, думая о том, чтобы Лорд не догадался о его двойной игре. Она боялась этого момента. И когда всё же Драко был раскрыт, ему пришлось сбежать. В место, где бы его никто и никогда не нашёл. В маленький коттедж на берегу моря во Франции — таинственное место, которое когда-то посоветовал им Альбус Дамблдор, будто он знал всё наперёд, знал, что слизеринцу придётся когда-то сбежать. И об этом месте знало лишь два человека, сам Драко и она. Она помнила, как сбегала из Гриммо, как её прикрывала Джинни, которая однажды увидела, как подруга в середине ночи куда-то спешно собирается. Это было единственное место на земле, где Грейнджер чувствовала, что жива, чувствовала свежесть, чувствовала, как рядом с ним война, которая была в разгаре, хоть на несколько часов, но отступала на задний план. Давая им насладиться, может, их последними мгновениями. Поэтому это место было для неё сокровенным — место, где произошло многое. Она в последний раз посмотрела в окно, открывавшее вид на море. Вернувшись в спальню с дымящейся чашкой, её взгляд упал на отражение в зеркале. Бронзовая кожа, тронутая вчерашним солнцем, беспорядочные каштановые кудри и кружева нижнего белья, выглядывающие из-под края шёлкового халата. Уголок её губ дрогнул в полуулыбке. Она поймала кадр — небрежную негу, распростёртое тело, обещание в позе и взгляде, устремлённом в объектив. Палец привычно скользнул по экрану, выбирая единственный нужный контакт. Гермиона: Доброе утро, любимый. Сегодня в кровати тебя ждал бы очень милый сюрприз... Жаль, что кое-кто так и не смог взять отпуск. *Просмотрено* Телефон лёг на прикроватный столик с глухим стуком. Она устроилась среди подушек, взяла в руки зачитанную до дыр «Историю Хогвартса» — книгу-талисман, пахнущую безопасностью и домом, и приготовилась ждать. Минута. Две. Десять. Час. Кофе остывал, а на экране царило молчание. Лёгкая, острая тень тревоги скользнула под рёбра. Не потому что он не ответил. А потому что прочитал и не ответил. В их мире, отточенном до мелочей, где каждый жест и слово взвешены, такое молчание могло значить всё что угодно. От банальной занятости до... Прошло уже довольно долгое время. Она резко откинула одеяло и подошла к балкону, распахнув створки настежь. Вечерний воздух, уже сменивший утреннюю резкость на тягучую мягкость, хлынул внутрь, неся запах нагретого камня, хвои и далёких персиковых деревьев. Идиллия. Почти полная. Если бы не это крошечное, но ёмкое чувство пустоты с правой стороны кровати. И тогда в гостиной послышался звук. Не чистая, отточенная тишина трансгрессии опытного волшебника, а сдавленный, резкий хлопок, будто кто-то прорвался сквозь пространство с силой и без изящества. Гермиона замерла, рука инстинктивно потянулась к месту, где обычно лежала палочка. Старые привычки умирали последними. Из полумрака коридора в проёме двери возникла его фигура, залитая сзади алым закатом. Он стоял, опираясь о косяк, дыша неровно и часто, будто пробежал не магическую дистанцию, а самый что ни на есть физический марафон. В его сведённых пальцах безнадёжно мялся букет белых лилий, стебли перекручены, лепестки помяты. Дорожная мантия сползла на локоть. Вид — дикий, уставший, прекрасный. — Драко? — её голос прозвучал тише, чем она хотела. Она прошла в сторону кровати, мягко опускаясь на неё. — Что случилось? Он не дал договорить. Его взгляд, обычно собранный и насмешливый, теперь лихорадочно выискивал её черты в полумраке, будто проводил сверку: цела, жива, здесь. — Случилось то, — его голос был хриплым от нехватки воздуха и чего-то ещё, — что я взглянул на фотографию, потом на часы, и понял, что ещё один час в этом адском кабинете без тебя станет для меня официально непереносимым. Он шагнул вперёд, и теперь она разглядела всё: золотистые пряди, прилипшие ко лбу, расстёгнутую на несколько пуговиц рубашку формы аврора, открывавшую знакомый, ненавистно привлекательный рельеф мышц. Запах — пыль дорог, пергамент и под ним — его, чистый, острый запах любимого мужчины, запах, что принадлежал только ему: яблоки, дорогой одеколон, он сам. Увидев её взгляд — тот самый, который он читал как открытую книгу, Драко лишь ухмыльнулся уголком губ, скинул мантию на ближайший стул и двинулся к ней. Она собралась было встать, но он оказался быстрее, преградив путь. Его пальцы, ещё холодные от уличного воздуха, мягко коснулись её подбородка, приподняли. И губы легли на её губы — не вопрос, не приветствие, а утверждение. Я здесь. — Я уже начала волноваться, — выдохнула она, когда он отпустил её, забирая букет. Она театрально-обиженно вздохнула, проводя пальцем по помятым лепесткам. — Прочитал и исчез. — Салазар, Грейнджер, ты бы видела мой кабинет после увиденной фотографии! — Он провёл рукой по лицу. — Я вылетел как ошпаренный. А эта… эта маггловская коробка... — Телефон, Драко, — больше не сдерживаясь, прыснула она, убирая букет на прикроватный столик. — Я тебе показывала, как им пользоваться. — Знаю, но я никак не могу привыкнуть, — он разочарованно махнул рукой и, не сводя с неё глаз, медленно опустился на колени, зажав её ноги между своими. — Я трансгрессировал сразу, как только закончилось это чёртово собрание. Прости меня. — Всё хорошо, не переживай, — она коснулась его лица, провела ладонью по щеке, убеждая Малфоя в том, что всё в порядке. — Как прошло собрание? Надеюсь, у Гарри всё хорошо? — И снова работа, — тихо, но твёрдо перебил он, положив ладони ей на колени. Взгляд его потемнел, приобрёл ту самую, узнаваемую плотность. — У тебя отпуск. У нас должен был быть отпуск. И я намерен исправить это упущение. Температура в комнате будто подскочила. Его движения, всегда точные, теперь были намеренно медленными, исследующими, когда он раздвинул её колени. Ладонь скользнула вверх от колена к бедру, нашла шелковистый пояс халата. Одно точное движение — и ткань расступилась. Он замер, и в его горле сорвался тихий, прерывистый звук — не стон, а нечто другое. Кружевное бельё на её теле в полумраке казалось ему и величайшим благом, и изощрённой пыткой. — Ложись, — прозвучало не приказание, а низкая, хриплая просьба. И она подчинилась, став для него и полотном, и вдохновением. Его прикосновения были не просто лаской, а чтением. Язык, скользнувший по внутренней поверхности бедра, заставил её вздрогнуть всем телом, будто ток ударил, заставляя прочувствовать всё сполна. Когда его пальцы вошли в неё — медленно, глубоко, без спешки, а губы нашли чувствительный, уже набухший узелок нервов, мир сузился до точки. До жара его дыхания на коже, влажности его языка, нарастающего, неумолимого давления внизу живота. Язык прошелся по складкам, собирая всю влагу, он снова замедлился, выводя круги, которые заставляли в очередной раз закатить глаза, а руки хватались за светлые пряди между ног, проводя по ним пальцами, оттягивая их. Её стоны слились с его мычанием. Он не довёл до конца, отстранившись ровно на грани. Её взгляд, полный немой мольбы и разочарования, встретился с его. — Терпение, милая, — прошептал он, и его губы растянулись в знакомой, вызывающей ухмылке. Пальцы принялись расстёгивать оставшиеся пуговицы на рубашке. — Всё лучшее, тебе. Он сбросил её, и ткань, пахнущая пылью Министерства и его потом, бесшумно шлёпнулась на пол. В следующее мгновение она уже оседлала его, впиваясь губами в его губы в поцелуе, лишённом всякой нежности — только голод, только ярость воссоединения. Её руки вцепились в его волосы, его ладони обхватили её бёдра, прижимая к растущей твёрдости в брюках. Он отвечал с той же силой, кусая её шею, оставляя отметины, которые завтра будут цвести на её коже. — Драко... — её стон был сдавленным, когда он отстранился, чтобы снять с неё лифчик. — Тише, — прошептал он, и в его руках мелькнула узкая полоска чёрного шёлка. — Сегодня правила диктуешь не ты. Повязка мягко, но неумолимо легла на её глаза, погрузив мир во тьму. И тогда обоняние, слух, осязание взбунтовались, обострившись до болезненности. Скрип матраса под их весом, её собственное прерывистое дыхание, его низкие, хриплые возгласы. Каждое прикосновение его рук, шероховатых подушечек пальцев на её талии, гладких ногтей, впивающихся в бёдра — прожигало кожу. Он вошёл в неё одним долгим, медленным толчком, вырывая из её горла сдавленный, обрывающийся звук. И начал двигаться. Не ритмично, а дразняще — то почти останавливаясь, то вгоняя в неё с силой, которая заставляла выгибаться дугой и хвататься за простыни. — Послушная, — его шёпот обжёг ухо. — Такой я тебя обожаю. Его рука соскользнула между их тел, большой палец нашёл её клитор и прижал — точно, безжалостно. От этого двойного воздействия её сознание поплыло. Она заскулила, бессвязно бормоча его имя, моля и угрожая одновременно. — Не смей, — его голос прозвучал прямо в губы, горячий и влажный, — кончить, пока я не увижу твоих глаз. Повязка исчезла так же внезапно, как и появилась. И в тот же миг, встретившись с его взглядом — тёмным, размытым страстью, полным обожания и животной власти, — она сорвалась в пустоту. Волна накрыла с головой, вырвав из груди глухой, надрывный крик, который тут же был поглощён его губами. Он кончил следом, с её именем на устах, вложив в последний толчок всю накопленную за дни разлуки силу. Спустя время Позже, когда пульс успокоился, а кожа покрылась лёгкой испариной, они лежали, сплетённые так, что было неясно, где заканчивается одно тело и начинается другое. Его пальцы лениво перебирали её кудри, её ладонь лежала на его груди, чувствуя под кожей ровный, мощный стук сердца. — Я чуть не отправил тебе патронуса, — тихо проговорил он в темноту. — Когда увидел фото. Она фыркнула, прижимаясь щекой к его плечу. — Он бы что сказал? «Я сейчас же явлюсь и исполню супружеский долг»? — Что-то в этом роде, — он усмехнулся, и грудь под её щекой вздрогнула. — Но потом представил выражение лица Поттера, если бы серебристый дракон ворвался к нему на совещание с таким посланием. Решил пощадить его психику. Они замолчали, слушая, как море набегает на гальку внизу. Эти тихие промежутки между бурями — будь то рабочие кризисы, детские истерики или их собственная страсть — были для них священны. Иногда, в такие минуты, её накрывало воспоминаниями. Когда они были моложе, как они лежали, спрятавшись от всего мира, разговаривали обо всём, что может прийти в голову, а иногда же просто лежали в тишине, слушая, как бушует море, как кричат чайки и как бьются их сердца. Её пальцы замерли на его груди. Он почувствовал это, приподнялся на локте. — Всё в порядке? — спросил он, и в его голосе не было привычной иронии, только та самая, редкая забота. — Всё в порядке. Просто… всё в порядке, — она подняла на него глаза и коснулась губами его скулы. В ответ он улыбнулся той мальчишеской, беззащитной улыбкой, которую видела только она. Его рука скользнула по её спине, притягивая ближе, и воздух снова начал сгущаться, становясь сладким и тяжёлым от обещания. — Драко... — она прошептала его имя, уже чувствуя, как его ладонь движется под одеялом... И в этот миг дверь в спальню с треском распахнулась, впуская вихрь неудержимой, звонкой энергии. — Мам! Пап! Смотрите, что мне дядя купил! Гермиона инстинктивно рванула одеяло к подбородку. На пороге, задрав подбородок и сияя, стоял Скорпиус. В его руках была новая, поблёскивающая лаком и бронзовой фурнитурой метла модели «Нимбус-2008», юниорская версия. За его спиной, запыхавшийся и с лицом пойманного с поличным проказника, появился Теодор Нотт. — Скорпиус Малфой, это нечестно! — выкрикнул Тео, и его взгляд, метнувшись к кровати, выразил мгновенное, паническое понимание. На лице Драко застыла маска такой ледяной, смертоносной ярости, что Нотт внутренне пообещал Мерлину никогда больше не делать необдуманных подарков. Гермиона же пылала румянцем под цвет гриффиндорского знамени. — Мам, а почему у вас тут вещи на полу? — с неподдельным, научным интересом спросил Скорпиус, скрестив руки. — Ты же всегда говоришь: «Порядок в комнате — порядок в голове». У вас в головах сейчас беспорядок? Тео, едва сдерживая истерический смех, присел рядом с ним. — Видишь ли, дружище, это… часть сложной взрослой жизни. Очень скучной. Но ты прав, у твоих родителей такой беспорядок в голове... Но взгляд Гермионы, полный немых, но абсолютно чётких угроз, заставил его поспешно выпрямиться. — Дорогой, мама с папой просто… обсуждали планы на отпуск. Очень бурно, — выдавила она, одной рукой держа одеяло, а другой уже нащупывая на тумбочке палочку. — Всё, понял... — оборачиваясь к Гермионе, выдал Нотт, подхватывая мальчика, который недовольно заёрзал, не спуская глаз с метлы. — Идём опробуем её в саду, пока на улице окончательно не стемнело. Не будем мешать твоим родителям обсуждать важные моменты отпуска. Кстати, как ты смотришь на то, чтобы у тебя появилась сестрёнка, а может, братик? — Нотт, — голос Драко прозвучал низко, тихо и так опасно, что даже Гермиона вздрогнула. — Тебе лучше сейчас же заткнуться, пока в твой зад не прилетело что-то жгучее. — Драко! — прошипела она, наконец хватая палочку. — Не говори так при ребёнке! Он ведь может повторить. — Мерлин, любимая, в этом нет ничего такого! Мы с Блейзом в его возрасте, когда играли, знали и куда более... выразительные слова, — парировал Драко, но было уже поздно. Тео, прижимая к себе Скорпиуса и метлу, уже выскочил за дверь, и их голоса — один взволнованный, другой полный восторга — стали быстро удаляться вниз по лестнице. Дверь захлопнулась. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только их дыханием и далёким, настойчивым шумом прибоя. Гермиона вздохнула, закрыв глаза, и уронила голову на подушку. Рука Драко потянула её обратно, к теплу его тела, к знакомому запаху кожи и секса. — Наш отпуск, — пробормотал он ей в волосы, и в его голосе снова зазвучала знакомая, язвительная нежность, — определённо будет интересным. Она только фыркнула, прижимаясь к нему ближе, чувствуя, как смех колотится у неё в груди. «Идиллия с помехами», подумала она, — всё же гораздо слаще, чем самая безупречная идиллия в одиночестве.