52 недели

      Оранжевый свет фонарей тускло освещал улицу поздним вечером. Тишину близящейся ночи разрезал шум голосов – смех, граничащий с гоготом, громкие матерные разговоры, звон бутылок. Зельбстморд шёл впереди толпы, держа в руке бутыль пива, и все следовали за ним, такие же пьяные, как и он сам. Несколько парней, пара девушек, которых Зельбстморд видел вообще в первый раз. Он забыл имена половины людей из компании, и лепил им в голове прозвища, что брались из недр воображения. Но чужие имена были не так важны, потому что, в любом случае, центром внимания безоговорочно являлся он. А его имя трудно забыть. Точнее, кличку, что сама собой прицепилась за ним, и теперь являлась стальной ассоциацией. Другие кричали с изумлением: "Да ты ходячий суицид!", или "Тебе что, жить надоело?", когда Зельбстморд намеренно свисал над пропастью в несколько этажей, чтобы впечатлить своих новых знакомых и показать, насколько ему ничего не страшно. Он гулял по рельсам с какой-нибудь компанией, не волнуясь о том, что это запрещено и опасно. Зельбстморд нарочно ждал приближения поезда, и выбегал с рельс в момент, когда машинист отчаянно жал на гудок, а до столкновения оставалось одно мгновение. Его друзья вопили ему, чтобы он не лез под колёса, могли хоть поседеть от испытанного ужаса, но в конце концов всегда раздавался лишь смех. Зельбстморду нравилось быть бесстрашным. Точнее, ему нравилось то, как другие восхищались его бесстрашием. Или безрассудством.       Так он вновь нашёл себе компанию на вечер – из людей, которых будоражило его поведение. Он шёл спиной вперёд, рассказывал что-то заплетающимся языком, едва внятно, размахивал руками и активно жестикулировал, в надежде вновь рассмешить знакомых. И у него это получалось. Он знал бесчисленное количество анекдотов, шуток и прочих искромётных фраз, которые умело вставлял под настроение и ситуацию. И вот, забывшись в смехе, Зельбстморда занесло, и он со всей дури вписался затылком в фонарный столб. Боль пронзила голову, в глазах потемнело и заискрило, он потерял равновесие и свалился на землю, схватившись за место удара. Бутылка пива вылетела из рук и разбилась недалеко от него. Несмотря на жуткую боль, этот момент так хорошо сложился с ранее сказанной шуткой, что вместо сочувствия или помощи его друзья разразились оглушительным хохотом. Зельбстморд, придя в себя, поднялся с места и тоже засмеялся, сделав вид, что ему совсем не больно. Он потёр затылок и улыбнулся. Даже его улыбка запоминалась людям – уникальная, кричащая о постоянном риске в жизни. У него не хватало одного переднего зуба.       Зельбстморду нравилось идти наперекор всем правилам. В недостатках он видел изюминку, в убожестве – прекрасное. Его волосы были неаккуратно покрашены в ярко-зелёный, правда, цвет успел вымыться, а корни отрасти. Виски были выбриты, а оставшиеся волосы он собирал в хвостик на затылке, либо делал себе ирокез, если не ленился и хватало времени. Вся его куртка обвешана тонной значков, булавок, обклеена шипами и нашивками с названиями музыкальных групп. Джинсы рваные, на ногах "Dr. Martens". Поразительно, что всего несколько лет назад такая обувь считалась контрабандой. С падением стены в Видеркер наконец хлынуло влияние запада. Как только Зельбстморд жил раньше без панка? Казалось, эта субкультура, эти ценности и музыка стали его крыльями. Свободой от каких-либо рамок и оков.       Он шёл дальше, уже поглядывая вперёд на дорогу, чтобы избежать новых столкновений со столбами, и продолжал шутить и общаться, как ни в чём не бывало. Ему больше было жаль недопитую бутылку пива, чем свою голову. А люди вокруг него ждали новых поводов посмеяться, впитывали его слова и крики, даря взамен своё внимание. Это эфемерное чувство – быть замеченным, быть в центре, – казалось Зельбстморду настоящим наркотиком. Или даже не наркотиком, а веществом, от которого зависела вся его жизнь. Увидеть на себе чужой взгляд, чьё-то изумление и восхищение, быть кому-то искренне интересным – вот, без чего он не мог прожить ни одного дня. Он считал, что никто не способен жить в тени. Каждый человек нуждается во внимании, показывает он того или нет. Каждому человеку, насколько замкнутым и нелюдимым он бы не показывал себя, необходимо быть замеченным, неканутым в забытье. Однако, переизбыток внимания, такой, как всемирная слава, человеку может быть даже вреден, опасен для него. Жить всегда напоказ, быть постоянно в обсуждении – это может разрушить человеческую жизнь. Хотя, порой именно об этом Зельбстморд и мечтал. Стать кем-то, вроде Сида Вишеса, быть примером для подражания, объектом чужого восхищения, несмотря на все пороки и недостатки. Чтобы толпа принимала его, невзирая на всё плохое, что в нём было, обращая это в нечто удивительное, никому не присущее ранее, и одновременно в понятное и простое, близкое каждому. А достатки бы превозносились до уровня культа. Хорошими чертами восхищались бы, перенимали их себе, помнили бы Зельбстморда по ним, когда его уже не станет. Это его мечта.       Зельбстморд заметил, что его знакомые заскучали. От этого в груди нервно заколотилось сердце, а на спине выступил пот. Они уже меньше слушали его, не смотрели на него, общались между собой или просто глядели по сторонам. Казалось, он совершает какую-то ошибку. Он теряет связь, теряет то веселье, что приносил в компанию ранее. Ему срочно нужно что-то сделать, каким-то способом разрядить обстановку. И тогда ему в голову пришла безумная идея. Зельбстморд начал рассказывать долгий, извилистый анекдот, специально накаляя интерес. Он говорил выразительно, с присущей ему смешной интонацией, и когда наступило время рассказать суть шутки, дойти до, так называемого, "панчлайна", он внезапно подскользнулся и упал в глубокую лужу. Конечно же нарочно, но другие не должны были об этом догадаться. Грязная вода брызгами полетела во все стороны. Его одежда моментально намокла и впитала в себя жидкость, он, матерно ругаясь, поднялся, и люди вокруг него засмеялись. Он, наконец, услышал долгожданный смех. С него текло, он попытался отряхнуться, но вместо удовлетворения от чужой радости, почему-то почувствовал себя не в своей тарелке. Внутренности скрутило от стыда. Зельбстморд ощутил себя ужасно униженным. Он шёл дальше, пытаясь смириться с дискомфортом от намокшей, испачканной одежды. Смеялся, будто совсем не жалел о своём поступке, делал вид, что всё отлично. Вода попала на кожу, налипла, из-за дырок на джинсах, между ног, забилась во все щели и складки. Зельбстморду стало неописуемо мерзко. Не от грязи на одежде и коже. А от самого себя.       Его знакомые смеялись, обсуждая, как забавно он упал и намок, как смешно он ударился ранее, и Зельбстморду больше не было от этого весело. В дурацкой голове промелькнула мысль: "мне обязательно должно быть больно и неприятно, чтобы другие были рады?". Разве этого Зельбстморд хотел? Разве такое внимание было ему так необходимо и нужно? Внезапно захотелось уйти. Куда-то спрятаться, чтобы никто больше его не видел. Исчезнуть, чтобы не калечить себя больше другим на потеху. Кто все эти люди? Кем они ему являлись, зачем ему их радость, полученная столь болезненным, унизительным путём? Как их всех звали вообще?       Зельбстморд сделал так, как хотел. Прямо в разгар обсуждения он внезапно задумался и затих. Пока другие общались, смеялись о чём-то своём, он замедлился. Из центра перешёл в конец группы. Пьяные и весёлые, те даже не заметили, как Зельбстморд отбился от компании. Вскоре он вовсе остановился и стал наблюдать, как толпа знакомых всё дальше уходит вперёд, не обращая на него больше никакого внимания. Они забыли о нём. Ушли далеко, пока не скрылись из виду. Постояв посреди пустынной, тёмной улицы ещё немного, Зельбстморд потоптался в раздумьях и развернулся. Не торопясь, он поплёлся в сторону своего общежития. В комнате его ждал лучший друг. Зельбстморд помнил его лицо, помнил его имя, в отличие от тех ушедших знакомых. Они тоже о нём не вспомнят. Он думал лишь о том, что хочет поскорее переодеться, хорошенько отмыться и лечь в чистую, сухую кровать. Чтобы завтра проснуться с похмельем.       В какой-то момент Зельбстморд наконец понял, но ещё не принял это до конца. Ему не нужен был этот фальшивый, мимолётный интерес. Чужое внимание, столь дорогое и хрупкое, на деле ничего не стоило. Ему не нужно было лезть из кожи, лишь бы добиться чужой радости. Всё, чего ему хотелось на самом деле – быть для кого-то... Родным.