Обратный отсчет до мая

Воскресенье. В кофейне, куда решил устроиться Уилл (денег, которые ему на первое время дали мама и Хоппер, уже не хватало), была куча народа. Выходной день — ну, конечно. Да ещё и погода за окном была отвратительной: осенний ветер гнал по улицам мокрый снег с дождём, так что все, кто мог, сбежались греться за горячим стаканчиком. Кофейня «The Rustic Brush» находилась прямо напротив его училища, в том же кирпичном здании. Уилл, уже второй день на побегушках, метался между столиками и стойкой, пытаясь запомнить, где чей заказ. Ладони у него были липкими от пролитого сиропа, а в ушах звенело от бесконечного шипения молочной пены и оглушительного грохота кофемолки. Он чувствовал себя винтиком в огромном, шумном механизме, который перемалывал его и без того скудные силы. Именно в этот момент, когда Уилл, бормоча про себя номер заказа, пытался протиснуться с подносом сквозь толпу у стойки, дверь снова распахнулась, впустив порцию ледяного воздуха. Вошел молодой, но уже точно на вид закончивший учебу парень. Он выглядел статно и уверенно: высокий рост, серое пальто, на плече — небольшая кожаная сумка. Его чёткие черты лица сразу привлекли внимание. Он не стал пробираться вглубь, а просто прислонился к свободному участку стойки, спокойно оглядывая помещение, будто изучая экспонаты в музее. Его взгляд, скользнув по запыхавшемуся Уиллу, задержался на мгновение — не оценивающе, а скорее с лёгким, отстранённым любопытством. Уилл, поймав этот взгляд, судорожно отвернулся и рванул к своей стойке, сдав поднос с грязной посудой. Когда он, отдышавшись, поднял глаза, парень уже стоял напротив него. — Большой латте с корицей, пожалуйста, — голос был ровным и приятным. Хоть что-то хорошее в этот день. — К-конечно, — пробормотал Уилл, суетясь у кассового аппарата. — С собой или здесь? — Здесь. Пока Уилл, стараясь не дрожать от усталости, готовил заказ, он чувствовал на себе спокойный, изучающий взгляд. Это не было неприятно. Скорее... нейтрально. Как будто ты стал на секунду частью чьего-то безмолвного наблюдения. — Три доллара, — голос Уилла звучал сипло от усталости. Парень плавно достал кошелёк и положил перед Байерсом четыре доллара.Тот сначала растерялся, собираясь повторить сумму. — Это на чай тебе, — произнёс незнакомец с лёгкой улыбкой. Не успел Уилл что-то ответить или поблагодарить, как парень отошёл, сел за дальний столик у окна и достал книгу из своей сумки. Уилл выдохнул. Очередь перед стойкой уже нарастала новым валом. Он бросил последний взгляд на тот столик. Незнакомец сидел, отстранённый и спокойный, будто островок тишины в бушующем море воскресной суеты. Ничего особенного. Просто клиент. Просто кофе. Он снова нырнул в пучину заказов, но образ спокойного парня у окна, с его большим латте и книгой, уже отпечатался где-то на подкорке — как намёк на возможное, другое существование в этом городе. Без паники. Без тоски. Просто — кофе и тишина. --- Ноябрь в Нью-Йорке окончательно сбросил листву и облачился в колючий, серый холод. Для Уилла время перестало течь плавно; оно разбилось на два разных состояния. Будни были сплошным, выматывающим гулом, запахом скипидара и бессонными ночами над проектами в библиотеке — и самое ужасное, критика, которая выжимала из Уилла окончательно все соки. А выходные... Выходные были другим измерением. Они пахли кофе, жареным печеньем и влажным паром от эспрессо-машины в «The Rustic Brush». Именно там, по субботам и воскресеньям, ближе к вечеру, когда предзакатный свет золотил стёкла витрин, в кофейню заходил Эштон. Он стал не просто постоянным клиентом, а самой надёжной частью этого нового мира. Как часы: в пять, иногда в полшестого, дверь открывалась, впуская струю холодного воздуха, и он появлялся на пороге в своём сером пальто. Всегда — большой латте с корицей. Всегда — доллар на чай, оставленный на стойке с лёгким, почти незаметным кивком. Эти два доллара за неделю стали для Уилла не просто чаевыми, а символом порядка в его хаосе. Сначала их общение укладывалось в три фразы: «Завал на неделе?» — «Да» — «Держись». Потом Эштон, забирая кофе, мог кинуть что-то отстранённое, будто про себя: «Сегодня в метро парня видел, он был так забавно одет, будто не осень на дворе, а лето». И уходил к своему столику у окна, оставляя Уилла с мягкой улыбкой. А однажды, в особенно убийственную субботу, когда Уилл чувствовал, что ещё немного — и он уснёт стоя, Эштон не ушёл. Он прислонился к стойке, отхлебнул кофе и, глядя куда-то поверх голов Уилла, спросил: — Ну что, тот тиран-эстет придирался на этой неделе? Уилл был поражён прямотой — ведь обычно здесь не говорят про критику, считая это обычным делом для студента. — К цветовому решению, — выдавил он. — Сказал, что оно «безжизненное и ностальгичное». — Ностальгичное, — Эштон растянул слово, будто пробуя на вкус. — Это здесь, в городе будущего, который боится прошлого, — смертный приговор. Это было не так, как говорил бы Майк. Майк сказал бы: «Он дурак, твои цвета самые лучшие!». Это было... интеллектуальное соучастие. И это странным образом сработало. Камень на душе слегка сдвинулся. Впервые за долгое время Уилл почувствовал, что его видят и понимают — не как настрадавшегося мальчика из Хоукинса, а как коллегу по несчастью. С тех пор их пятиминутки в затишье между заказами стали длиннее. На семь, на десять минут. Эштон рассказывал о своей работе в студии дизайна компьютерной графики — именно тогда Уилл узнал, что Эштон, оказывается, окончил его университет, и связь между ними ещё больше возросла. Тот вечно слушал Уилла и в основном молчал. Он внимательно анализировал его слова, ведь он «опытнее и старше» и мог дать дельный совет. И Уилл, конечно, на это повелся, рассказывая ему от и до про свои учебные будни. Именно в эти недели расписание звонков Майку стало давать сбой. Раньше Уилл звонил по вечерам в середине недели — в среду или четверг, когда силы ещё были. Теперь среда могла утонуть в ночной студийной работе, а в четверг голова после нескольких часов за мольбертом гудела так, что он был способен только на мычание. И он переносил звонок: «Позвоню в пятницу». Но в пятницу он уже был на взводе перед выходными, думая о предстоящей смене, о том, сможет ли выспаться... А после субботней смены и разговора с Эштоном приходило воскресенье, и Уилл понимал, что снова не позвонил. «Позвоню в понедельник», — обещал он себе, чувствуя тяжёлый ком вины в горле. Но он всё ещё звонил. Обязательно. Его сердце ныло от тоски, когда он слышал голос Майка. Но сами разговоры как-то усохли, стали похожи на сводки погоды. Уилл рассказывал о быте, о цене на хлеб, о том, как Стефани снова ворчала. Он умалчивал о глубине своего отчаяния и, конечно, не упоминал Эштона. Тот стал его нью-йоркским секретом, якорем в шторм будней, который не имел ничего общего с Хоукинсом. А Майк... Майк в ответ говорил о новых идеях для повести, о том, что Дастин звонил, но в его голосе всё чаще звучала напряжённая пауза. Уилл чувствовал эту трещину. Он ловил себя на мысли: «Он не поймёт... Зачем его грузить?». И тут же гнал её, охваченный стыдом. Но стыд не заставлял его звонить чаще. Он лишь заставлял его с ещё большим облегчением ждать пятого часа субботы, когда дверь откроется и впустит не просто холодный воздух, а ощущение понятной, не требующей усилий тишины. Тишины, в которой можно просто быть, не оправдываясь. И это было самым коварным.