Обратный отсчет до мая

Время, которое для одних было прыжком в будущее, для других — лишь тенью, отброшенной от прошлого, всё ещё связывали тонкие медные провода, тянущиеся через полстраны. Дастин Хендерсон не просто смог поступить в MIT, он стремительно прославился там своим интеллектом и способностями. Его мозг, отточенный в Хоукинсе, здесь, в кампусе, выдавал идеи со скоростью мейнфрейма. Он обрёл славу, друзей и даже лёгкий намек на личную жизнь. Но при этом он не забыл про друзей, поэтому частенько набирал им по договорённости в строго отведённые часы. Их разговоры по-прежнему гремели смехом, техническим жаргоном и тёплыми воспоминаниями. Он летел вперёд, но трос дружбы не отпускал. Лукас и Макс остались в Хоукинсе, строя будущее на руинах прошлого. У них отлично получалось с взаимной поддержкой друг друга. Они поступили в местный университет, но Лукас почти полностью посвятил себя баскетболу. Он выматывался на тренировках, вступил в новую команду и даже пробовал себя в роли тренера среди мальчишек помладше. Сказать по правде, малыши были в полном восторге от такого учителя, как Синклер — молодого, харизматичного и справедливого. Поэтому иногда вставать на место тренера стало для него чем-то большим, чем хобби. Макс тоже активно развивалась в своей сфере. Она успевала сделать всё по учебе, поддерживать Лукаса и непременно посещать каждое его соревнование, где, сидя на трибунах, выкрикивала его имя громче всех. И у неё всегда оставалось время на развлечения. Она любила частенько выходить в парк, катаясь там на скейте и непрошено вспоминая былые времена — как плохие, так и хорошие. Уиллу Байерсу его мечта далась ценою тихого, ежедневного изнурения. Нью-Йорк не обнял его. Он дал ему ледяную пощечину, заставляя усердно работать на износ. Его соседка, Стефани с факультета дизайна, считала ночные звонки «в какую-то дыру Индиану» признаком дурного тона. «Уилл, некоторые из нас пытаются выспаться, чтобы не опозориться на критике», — бросала она, закутываясь в плед. Критика. Это слово стало синонимом тихой, но постоянной паники. Студия на четвертом этаже, залитая холодным светом ламп. Мольберты, как частокол. И гнетущая тишина, пока преподаватель — сухонький мужчина в очках — ходил между рядами, пристально вглядываясь в их работы. Уилл выводил линии, ставил пятна, пытался поймать игру света на гипсовой вазе, а внутри сжимался в комок. Рядом парень из Чикаго писал так, будто ваза вот-вот взорвётся энергией. Девушка слева стилизовала всё под Пикассо. А его работа… «Байерс. Технически безупречно. А где вы?» — спрашивал преподаватель. «Где вы в этом?» Уилл молчал, чувствуя, как краснеет. На домашнее задание у Байерса уходило почти всё свободное время. Он выполнял задания до того момента, пока карандаш невольно не выскальзывал из его онемевших пальцев. Иногда, находя в себе последние силы, он смотрел на часы и, не обращая внимания на собственную усталость и на то, что время уже позднее, звонил Майку. Разговоры были приятными и насыщенными, но, к сожалению, недолгими. Уилл рассказывал, как практически провалился на критике в первый же месяц, но отчаянно отстоял свою позицию и задумку. Рассказывал, какой же нудный преподаватель в студии по живописи. И если везло и соседки не было в комнате, мог снизив голос пожаловаться, какая же она раздражающая и что она хочет помешать им созваниваться. А Майк… В основном он молча слушал, озорно добавляя смешки или вставляя шутки между историями Уилла. Про себя рассказывать было по сути нечего — он так и остался в родительском доме. Так же сидел в подвале днями и ночами. Но одно он мог рассказать — то новое, то, что давало ему надежду на какое-то достижение в будущем. Он увлёкся написанием фантастических историй. Просиживая целыми днями в подвале, он не бездельничал, а уделял всё время и внимание новому рассказу, сюжет которого иногда с воодушевлением пересказывал Уиллу. А тот был безмерно рад, что Уилер наконец нашёл для себя такое интересное хобби. Эти звонки были как глоток свежего воздуха. Они снова были двумя мальчишками, сидящими в крепости из одеял, отгороженными от всего мира лишь слоем ткани и силой своего воображения. — Скучаю, — тихо говорил Уилл, прижимая трубку к уху, чтобы не слышать, как Стефани переворачивает страницу. — Я тоже, — отвечал Майк, и в его голосе была не ледяная покорность, а тёплая, живая грусть. Это было больно, но это была их общая боль. Письма были другой нитью. Конверты в линейку, исписанные аккуратным почерком Уилла. В них вкладывались зарисовки: вид из окна общаги, карикатура на засыпающего на лекции профессора и прочее. Майк хранил их в небольшой коробочке, перечитывая, когда тишина и скука становились невыносимыми. Он тоже пытался писать, но его сказки были слишком личными, слишком сырыми, чтобы делиться. Он писал о повседневности: о том, как пахнет осенью в Хоукинсе, о том, что Нэнси прислала открытку из Бостона. Это была их летопись разлуки, написанная в два голоса. Личная жизнь Майка действительно сузилась до подвала, но не была лишь дежурством. Он пытался. Пару раз съездил с Лукасом на матч в соседний город. Он даже начал вести что-то вроде дневника на дискетах — не сказки, а просто записи. «Сегодня Уилл сказал, что преподаватель раскритиковал его работу перед всеми. Как по мне, это полный бред. Уилл рисует лучше всех, и я в этом абсолютно уверен». Но был и его секрет. Не каждый день, но раз в неделю он неизменно находил себя у мемориала. Он не говорил об этом Уиллу. Это была его отдельная, тихая боль, не имеющая права на их общее пространство в телефонных проводах. Он сидел на скамейке и думал не только об Эл, но и о себе. О том, кем он был и кем стал. И это место было для него самой беспощадной критикой — только уже его собственной жизни. Октябрь раскрасил Хоукинс в багрянец. Звонки стали чуть короче — у Уилла навалились первые серьёзные проекты. Иногда он пропускал день. Майк, сидя у молчащего телефона, грыз карандаш и чувствовал, как лёгкая тревога начинает подтачивать его изнутри, как ржавчина. Но он гнал её прочь. Уилл обещал. Уилл устал. Так и должно быть. Он писал ему письмо, вкладывая засохший кленовый лист. «Посылаю тебе частичку Хоукинса. Ты звонишь реже в последнее время, но я всё понимаю. Не забывай вовремя есть и спать. Жду.»