Без поцелуев

Тобирама привёл себя в относительный порядок, за исключением того, что засохшую собственную сперму он лишь оттёр наскоро, а вот запах Мадары сбить не удалось… Разумеется, Хаширама силён, да и Мадара тоже, но причина ли это не запираться? Крадучись вошёл он внутрь, как в детстве, когда был младшим и не стыдился ещё забираться под одеяло к спящему брату под бок. А сейчас так можно? В комнате студёно. Тобирама первым делом закрыл распахнутое окно, перекрыв доступ ночной прохладе и трели цикад. Брат шумно сопел, не беспокоясь о спутанных волосах, хотя со стороны выглядело больно. Кровать скрипнула из-за дополнительного веса, что и разбудило Хашираму. — Мадара? — Он потёр сонные глаза, а голос выражал удивление. — Тобирама… — Ты пахнешь как он…одинаково. — Без намёков сказал брат, просто факт, — что-то случилось? Младшего Сенджу сковало напряжение, показалось, брат раскусил. — Из-за купальни, наверно, — солгал довольно убедительно и логично, — не против, лягу? Пожалуй, лгать в глаза брату вошло в пагубную привычку, хотя по натуре он далёк от скверных манер. — Конечно, — он раскрыл руку приглашая. Лучистая улыбка брата, способная озарить ночную тьму, помогла развеять мрачные мысли. Тобирама устроился у груди, что была шире чем у Мадары, но не столь горячая, а тёплая — в самый раз. Запах родного человека накрыл с головы до ног. — Что беспокоит? — Куда-то в макушку выдохнул Хаширама и приобнял крепче. — Брат… — язык занемел, потому он просто ткнулся носом в ключицу. Хаширама озаботился и не зря, Тобирама давно к нему так не обращался. — Ты за полгода много вложил в Коноху и работал не продыхая, — тёплые пальцы игриво перебирали светлые пряди, — а переговоры вывез в одиночку. — Я делаю свою работу, — так тепло…хотелось спать. Хаширама знал младшего. Тобирама с детства собран и сдержан, а сложные периоды проживал по-своему — чем тяжелее утрата, тем глобальнее его разработки; неспроста он так грузил себя. — Ты провёл масштабную ротацию во всех подразделениях, — Хаширама улыбался, узнаваемо по интонации, — горжусь тобой. — Ты про новеньких Учих в штате? — Тобирама вздохнул, — я не против сотрудничать пока мы за одно. Тобирама в политике и ради блага селения никогда не переходил на личности…Мадара — исключение. Но почему? — И с Мадарой…ваши натянутые отношения…э, слегка…уладились? — он замялся, — Но ты в смятении…что случилось? Из под внимания Хаширамы не ускользнули перемены, хотя бы то, что они вместе вернулись в Коноху полгода назад. Какого рода изменения он не понимал, но всё было довольно гладко;не дрались, и то хорошо, хоть за ними итак подобного не наблюдалось. Младший уже не сквернословил о друге как раньше, а последний в свою очередь, проявлял инициативу на контакты. Как бы ни казалось на поверхности, Тобираму передёрнуло:то ли наивность Хаширамы, то ли упоминание Мадары сыграло роль… — Брат, ты ему доверяешь ? — Мадара мой близкий друг, конечно доверяю, — его голос потеплел, — он мне как брат, сам знаешь. — Как ты можешь доверять человеку, который… — Тобирама подскочил и заглянул в глаза брату, во взгляде которого одна доброта; хотел растормошить, открыть ему глаза на правду — брат, ты… «Чуть не погиб из-за него». Резко озарило, в чём заключалась общепризнанная неприязнь, он осознал только сейчас; неужели, голова была в вакууме? Хаширама для Тобирамы — всё. И этот Мадара покусился на брата и чуть не отнял у него всё:дорогое, ценное, любимое. Мозг навсегда зафиксировал его как угрозу и опасность, и покоя Мадаре давать не собирался:следил, не доверял и был готов из под земли достать, в случае чего. — Тобирама, — руки ласково обхватили лицо, — мне следовало извиниться:прости пожалуйста, что оставил тебя в стороне в поиске биджу; думал, будешь против, это Мадара…предложил. Конфликтовать из-за Мадары с родным братом не хотелось, да и не кости перемывать он ему пришёл, слово за слово и беседа образовалась из воздуха, хотел лишь ощутить оберегающее тепло любимого человека. Брат ожидаемо оградил от операции. Из принципа насолить Учихе, Тобирама бы забраковал идею, хоть и годная, но от Учихи. Он препятствовал ему, потому что имел полномочия и он…Мадара. Можно сказать, всего лишь сыграло против него самого. Если порыться в памяти, Мадара как ни странно, горел идеями только во имя процветания Конохи, не запрашивал почестей… Но желал превосходства над другими селениями, очевидно, Тобирама не очень это жаловал, все равны и перевеса быть не должно ни в чью пользу, иначе какая речь о справедливом мире? Хаширама заступался за друга и мог жёстко осадить Тобираму, если считал, что тот перешёл границы. — Я твой бр… — не то, нельзя манипулировать родственными связями, — твой советник, один из основателей, сообщить мне надо было, ты так слепо доверяешь ему. — Тобирама. Мадара добрый, его младший вил из него верёвки, — интонация заиграла грустью, оно и понятно, о ком речь-то, — я к тому, что он очень мягок и считается с близкими и вообще отзывчивый, никогда не забудет проявленную заботу или поддержку, так же, как и не навредит Конохе, мне или тебе. Тобирама усмехнулся с горечью… Последнее явно было лишним, даже Хаширама понимал, и добавил: — Он знает, насколько ты мне дорог, даже выбор мне дал тогда. — Но Изуну я убил, брат. — Вряд ли он тебя винит, Мадара не мыслит столь поверхностно. Винит мир, но больше — себя. — Хаширама загрузился, явно размышляя, — он терпеть не может когда к нему относятся предвзято…не доверяют и вечно подозревают. За что? За угрюмость? Нельзя же судить о нём так неосновательно. Он пережил многое и буквально потерял всё… Тобирама идиотом не был но…ощутил себя именно таковым. «Потерял всё». Ужасающее осознание сковало тело, это ведь Тобирама отнял у него всё, и когда Мадара хотел сделать то же самое, он не задумываясь желал убить его, не дай бог, если бы Хаширама всё же осуществил попытку вернуть доверие Учихи демонстративным актом самопожертвования… Приложил бы все усилия чтобы выжить Учиху к чертям со свету. Заставил бы глотать битое стекло и ценой даже собственной жизни бы с ним поквитался. Мадара же не мстил, не порывался убить, хотя бы открыто, а если и хотел, убил бы давно, возможностей было куча…более того — он пытался жить дальше и делать всё во благо. Вопреки тому, что Тобирама капал ему в душу и житья не давал своими подозрениями и недоверием. А тюрьма, про которую он говорил? «Я виновен, мне там место». Голосом утратившим жизненную силу, он признался, что винил себя, себя и только себя в смерти младшего…ведь это он не смог защитить и сберечь его. От мира, от войн…от Тобирамы, кто тоже стал лишь расходным материалом в этом порочном круге… — Моя мечта сбылась, а его — нет. — Очень печально прошептал Хаширама. — Представь:ты потерял всё, пытаешься заново найти смысл жизни, но что бы ты ни делал — в тебе сомневаются и порицают. «Давай, брат, продолжай добивать меня и мучаться сожалением по Мадаре»… — Брат, — Тобирама выхватил каштановую прядь, вертя в пальцах, принялся распутывать концы, — не без причины, в нём есть повадки деспота, способного идти по головам, я лишь контролирую ситуацию. — Люди двугранны, если человек зол, то несёт в себе добро такого же масштаба, — он поластился лбом о плечо брата, — ты и с мёртвым договоришься, даже разгневанному отцу умел говорить нужные слова. — Он любил нас…как умел, — выдохнул он грустно. — Ты как вода, адаптируешься ко всему, и под лежачий камень протечёшь. А вот стоит тебе разозлиться, Тобирама, можешь и утопить, а? — Хаширама улыбнулся и закинул руку на плечо, — с Мадарой ведь тоже можешь…притереться. — Хаширама, он меня… — Ты…иногда перегибал, не считаешь? Капал на мозги ему, так можно и довести, полегче ты с ним, а. — Брат играючи толкнул в плечо; осторожничал всё ещё, — потому хотел, чтобы он обзавёлся домом, стал Хокаге и смог приобрести близких, кого бы защищал; у него бы вышло, он мыслит глубоко и, раненое сердце видит больше, чем целое. Тобирама в замешательстве задал вопрос себе: «Я сам виноват?». Хаширама не хотел его слышать, парировал каждый выпад в сторону Мадары, что он и подступиться не смел к нужной теме. — Эту его пустоту и боль заполнить можно чем-то новым…принятием? Признанием? Но не совсем то будто, ему нужен кто-то вроде…вот, как у меня с Мито, - Хаширама тихо посмеялся, — исцелить раненое сердце может… — Любовь. — Тобирама сжал челюсти и устало откинулся на кровать, — безусловная, да? Именно, вот оно… «Исцеление». То самое, над которым так ломал голову Тобирама и подходил чисто с научной точки зрения, сосредоточившись на техниках и формулах, а оно вот что… Проклятие ли это? Болезнь? Одержимость? Безусловная любовь разрушает любые проклятия, помогает преодолеть разочарование и способно исцелить душу. Вероятно, Мадаре нужен тот, кто его полюбит искренне и примет его полностью, таким, какой он есть, без раздумий «а кто он такой, этот Учиха Мадара», и развеет обременяющую вину и вызволит из душевной темницы. Что же, Тобирама искренне желает ему такого человека. Он заслужил, спустя всё дерьмо, через которое он прошёл, стать самому таковым…не позволяла совесть; это было бы лицемерием и попыткой изгладить вину…имеет ли он право? — Вот-вот, — поддакивал с энтузиазмом Хаширама, — но я рад, что вы сдержанны друг к другу, ты перестал упоминая его, говорить «этот больной», и никак иначе. Тобирама натянуто улыбнулся; брат улёгся рядом и стискивал уже в смертельных объятиях, в которых хотелось добровольно задохнуться и перестать ощущать это мерзкое, клокочущее ощущение внутри…сочувствие с сожалением и невозможностью высказаться. А может, что-то ещё, помимо прочего. Он хотел открыть ему глаза, каков его друг на деле, как же он подло обошёлся с ним. Но это лишнее, Мадара получил давно своё наказание, и без приговора Тобирамы. Портить отношения этих двух, было бы делом эгоистичным, у них своя связь, — дружеская, где нет места третьему, — и чисто по-братски он это осознавал. Старший брат станет сам не свой. Утратит веру в людей и разочаруется в собственном мире, безоблачном, где он находился, по всей видимости, один. Потеряет друга? Или брата? Пожалуй, Тобирама будет поддерживать этот его мир грёз, где он донимал его друга без повода, Мадара без единого греха, и все они ладят ради Хаширамы; чтобы не расстраивался. Стоило бы сейчас просто уснуть в солнечном тепле, что он и сделает, а завтра…наверное, стоило бы дать ответ уже? Но у Тобирамы ответа не было.

***

Он тронулся ещё до пробуждения брата и восхода солнца. Спалось на удивление крепко, хоть и совесть, наоборот, бодрствовала и трубила по всему телу разбитостью, напоминая, что он — отличный брат, воин, дипломат и стратег в одном лице, но вряд ли станет годным партнёром. Это ли он скажет Учихе, ожидающему тоже непонятно чего, и всё вернётся на круги своя? Так логичнее. Решил не наведываться к Мадаре, сразу переместился в Коноху, не желая с утра быть вестником дурных вестей. Мадара помимо заправленной кровати, будто на ней и не спали — а может, Сенджу постарался, он мог со своей дотошностью — застал не только пустоту пространства, но и опустошённость эмоциональную. Глазницы изнутри пекло лавовым огнём, словно вырывали со всеми зрительными нервами на корню… — Дружище, не спал совсем? — Хаширама оценивающе оглядел друга с ног до головы, указал на скулу и улыбнулся весело, — с девками опять развлекался. — Чего такой довольный. — Без эмоциональной окраски выдал Учиха и неловко огладил цветущий синяк. — Будто сам девку мял всю ночь. Риторический вопрос. Старший Сенджу был бодрым по жизни, для этого не требовалось объяснений, однако, зрение Учихи считало с лица друга удовлетворение моральное, по всей видимости, в котором развеяли его загоны и волнение. — Не девку, но брата, — Хаширама опешил сказанной глупости, но Учиха всё равно успел удивиться; это странно и не похоже на него, — э, нет! Тобирама ночевал у меня, мы поговорили, а вот ушёл он один, не дождался нас. Тобирама не рассказал ему. — Когда он ушёл? — Между делом спросил Учиха. — Не светало даже, а проснулся я только на рассвете, — гнусавым голосом жаловался Хаширама, — луч прямо в глаза попал, а так поспал бы ещё. — Не ной. — Мадара закатил глаза. — Понимаю, почему Тобирама не захотел идти с нами, — он выправил крепления доспеха. — Из-за меня. — Он краток. — Мой братец в обиде, что я не поделился планами и выступил с тобой на Кьюби, — он скорчил страдальческую гримасу и выстонал, — отыгрывается так, вынуждая пешком идти? Он заливисто рассмеялся, распугивая живность в округе. Настроение Хаширамы — тяжелое тело, совершающее колебания около неподвижной точки — маятником скачет вокруг хмурого Мадары. — Конечно нет, он спешил по делам, к ученикам, — Хаширама загадочно улыбнулся. — Или к кому-то…Ох, извини, заболтался что-то я. Ему стало быть неловко, с другом обсуждать собственного брата, который ему не по душе не без причины. — У него…кто-то есть? — Я так хочу думать, — махнул он рукой, будто отогнал эту мысль, — желаю ему семейного счастья, но он говорит, что женат только на Конохе…но на женщин из Яманака заглядывался, ха! Мадара уставился на друга, требуя объяснений, но так, чтобы он сам рассказал. — Когда через всё селение тянулась процессия из светловолосых, голубоглазых женщин, он восхитился не на шутку. — Пару месяцев назад же было? — Мадара туже натянул перчатки и размял кулаки. — Как они присоединились. — Да, ему явно кто-то приглянулся, — продолжал подливать масла в огонь Хаширама. Сенджу — клан любви…ха. Может, любвеобильности? — Мы поболтали, думаю, теперь всё наладится, — Хаширама улыбнулся широко и сказал тихо, — спасибо друг, ты…невероятно терпелив к несносному характеру Тобирамы. — Прибавим ходу. — Мадара разогнался и не факт, что собирался ждать нерасторопного друга. — Не гони ты так, три дня пути. — Доберёмся за полтора. — Учиха был серьёзен. Вряд ли Мадара услышал протест; в висках гудел стук собственного сердца, а встречный ветер разворачивал слова друга от ушей.

***

— С прибытием, — поприветствовал человек у него на службе и кратко поклонился. — Как обстоят дела? — Тобирама жестом указал доложить. — На границах тихо, — мужчина выудил свиток и передал, — поставленные люди всё сделали по вашему наставлению:цель ликвидирована, свидетелей нет. — Отлично, свободен. — Тобирама покрутил свиток в руках. Чистая работа. Без зазрения совести он позволил себе циничную мысль, что цена свитка как минимум, стоила жизни пятерых. Из инцидента с Учихой он извлёк отличный урок; идея сама родилась — тайный отдел для шпионажа и выполнения особо сложных миссий. Он лично отобрал людей, от первого до последнего, но каким-то боком затесался тот, кто осмелился сбыть конфиденциальную информацию врагам, конкретно — секреты тёмных экспериментов Тобирамы на чёрном рынке — разглашение которых пошатнуло бы равновесие на всех пластах мира шиноби. У людей бывают разные грани и ценности. Приказ расправиться с предателем и его заказчиками в холодной голове не подвергался сомнению ни разу. Рука бы не дрогнула и самому, но дел и так много. — Тобирама-сенсей! Мы ждали вас! Ох, дети…вот они, отрада души и смысл всех усилий — ради будущего поколения и жизни не жалко. Под личным контролем и по требованию самих учеников, Тобирама организовал спарринг для подрастающих шиноби, где оценил каждого и подметил потенциал. Всех он наставлял одинаково, вкладывая одни и те же ценности, а кто как в итоге поймёт его посылы — вне его компетенции. Тобирама любил свою жизненную рутину, не совсем бытовую, но со всеми вытекающими отчётами, дипломатическими встречами и организацией всего…просто всего. День кончился быстро, вечер нагрянул багровым красным на горизонте. Означало, что можно взяться за застоявшиеся бумаги; он никогда не копил и управлялся быстро, чем не хвастался его брат, а вот Мадара был на уровне… Думал о нём. Скучал? Увидит его лично — поймёт достоверно. Вид Учихи уж никого равнодушным не оставлял… С отеля три дня пути, но грело его странное понимание, что они явятся быстрее. Тобирама чувствовал. Основатели селения добрались, как и обещал себе Мадара и кинул вызов Хашираме, ни меньшим ни большим спустя полтора дня. Срока хватило принять твёрдое решение, процесс запущен безвозвратно, и требовало неотложного разрешения. — Хаширама, — Мадара положил руку на плечо друга призывно, — есть разговор. — Сейчас? — Удивлённо в своём стиле возвёл брови наверх Хаширама, наивно даже чуть. — Срочно. — Удостоверил Мадара, — пойдём в наше место. Подразумевался тот самый склон, где всё и начиналось; сейчас оттуда выходит отличный вид на Коноху. — Красивый закат, — возвёл взгляд к горизонту Хаширама, — так о чём ты? — Я трахнул твоего братца, Хаши. — Ты про…спарринг? — Он смотрел спокойно и пристально только в глазах его зажглось тревожное недоумение. Меж тем небо затянуло тучами, Мадара стоял напротив Хаширамы и ощущал на лице лёгкий прилив ветра, который пришпоривал идти до конца и ответить за содеянное. Руки сами потянулись расправиться с доспехами, медленно, но уверенно, в такт собственному дыханию, пластина за пластиной, он ронял броню на землю. Немногим, но стало легче, если не на душе, то телу точно. Он сердцем чувствовал, что надо, и даже если Тобирама не счёл нужным раскрыть правду сам, то он как всегда думал обо всех, кроме себя. Мадара кроме Тобирамы не мог думать ни о ком. Ни о себе. Ни о клане. — Он раскрыл наши дела про Кьюби и предъявил мне за это, посчитал, что я задумал саботаж в одиночку, — Мадара прочистил горло говоря об этом, и готовился к самой сложной части, — я подыграл ему, что мол да, если он хочет защитить Коноху то…я развёл его на секс. Я изнасиловал твоего брата ради развлечения. Намеренно ли он сгущал краски но…плевать. В груди точно отпустило и он на очень маленький шаг приблизился к тому, кто был так далеко, а хотелось ближе и…надолго. Навсегда. Его пробрало; ощущал себя одновременно обречённым и счастливым. — Когда? — Добродушное лицо Хаширамы вдруг ожесточилось и глаза налились темнотой. — Полгода назад, мы вернулись вместе. — Мадара прищурился пытаясь выстоять от сурового взгляда друга, — странным не показалось? — Те следы на нём…от тебя? — Почти сошли, он неделю отлёживался в отеле…том самом. — Мадара, помнишь, дело молодое, но мы делили женщин на двоих? — Хаширама отвернулся от друга, — я знаю с какой одержимостью ты драл девиц…их вопли до сих пор стоят у меня в ушах. Так же…и моего брата? — Вопил громче, не щадил его, твой младший гордый и упрямый, но стерпеть молча…не смог. Вечерняя заря угрожающе выделяла итак массивный силуэт Хаширамы и, стоя он будто окаменел и не понятно, дышал ли вообще. Обычно эмоциональный и порывистый, он сейчас подозрительно тихий и спокойный, только этим вселял ужас и нагонял страху. Это очень плохой знак. Он в бешенстве. — Что видишь? — Его голос звучал глубоко и требовательно, а рука указала в сторону селения. — Коноха…? — Ответил ради галочки; от него ждали не ответа и он был отнюдь, не столь очевидным. — Это масштабы моей любви к Тобираме, — холодная интонация на имени вдруг оттаяла, но на время, — я построил селение только ради него и чтобы защитить его, мой брат — олицетворение самой Конохи, а ты столь жестоко и гнусно осквернил его! — Блять, оглох? Я выебал твоего брата! — Злобно рявкнул неожиданно для себя Мадара, — втираешь про Коноху, сука, не мешай его с селением, он отдельный человек, тебе он не принадлежит! Хаширама замолчал —в разы хуже истерик и слёзных сцен. — Тобирама позаботился о твоём ранении? — Да. — До или после как ты его растерзал? — Голос выдавая подавляемую агрессию задрожал, а глаза, высматривая уязвимые места забегали по всему облику Учихи. — После. — Мадара выходил из себя уже; что за викторина дурацкая. Внутри Хаширамы вдребезги рассыпалось что-то на осколки, а после оставило зияющую дыру. Голова закружилась, хотелось потерять сознание, чтобы всё это оказалось кошмаром после пробуждения. Но это было на яву. Типичная реакция — сбегать от реальности, главное чтобы на поверхности была идеальная картинка. Всплыли десятки моментов, где он склонялся к Мадаре в ущерб Тобираме. Как пренебрежительно его осуждал и подавлял. Заставлял примириться с насильником, когда ночью пришёл за поддержкой? Поделиться? Хаширама всё нахваливал Мадару и указывал чтобы он, наконец, умерил свой дурной характер…Он когда-нибудь говорил Тобираме, что любит его просто так? Не за успехи в Конохе. Состоялся как правитель, а вот как брат - пустое место. Его чуткий и неравнодушный Тобирама думал обо всех, кроме себя:позаботился о враге, который столь отвратительно с ним обошёлся… Слёзы машинально поступили, удерживать их, как и свою злость, он не собирался. — Хаширама! — Напряжение вскипало в крови, а застывший друг только выбешивал. Хаширама ничего не говоря, сдёрнул с себя налобную повязку и намотал на кулак. Выправив, он подогнал металлический протектор ровно на костяшках, а края подогнул. Не успел Мадара прийти в ясность ума от гнева, как оказался придавленным Хаширамой на земле, и не заметил, когда тот сорвался с места. Он сдавил коленями ему руки в сгибе локтей, а тяжёлым кулаком с размаху ударил в солнечное сплетение и пару раз по рёбрам, чем выдавил сдавленный скулёж. Учиха понял, что тот щадить его не намерен, даже немного пожалел, что скинул амуницию, но что сделано — то сделано, и это не только про отсутствие доспехов. Бил он крайне изощрённо, без послаблений по болевым точкам от старых ранений, крайне болезненно и чтоб наверняка; знал ведь, сам латал. Имело ли смысл сопротивляться? Впрочем, времени на размышления не оказалось — первый существенный удар твёрдой сталью пришёлся по скуловой кости. — Ублюдок, — просипел он полным ярости голосом, — что бы ни сделал мой брат, тебе стоило придти ко мне на разборки, мерзкий ты трус… Удар за ударом, он бил чётко по лицу, как если бы всерьёз хотел прикончить, держа за горло, не давал даже продохнуть, между делом то и выплёвывая громкие, искренние проклятия в лицо. Бил специально выверяя так, чтобы острые, железные края протектора как можно больнее и сильнее вонзались в кожу до костей. — Я отвечаю за него! Он моя кровь, за кровь и ведутся войны…кха…думал, люблю вас одинаково, потому не смог выбрать… Мадаре по душе оказались его проклятия, хотя он едва дышал из-за ударов чудовищной силы и пульсирующей боли, а залитые кровью глаза не могли рассмотреть разъярённого выражения друга, зато тональность выдавала…не ненависть — разочарование, боль, сожаление, — а на собственное лицо капало что-то горячее и влажное — чужие слёзы. — Надругался над ним…такое унижение для мужчины, воина, человека, моего брата…Зачем?! Продолжая выплёскивать эмоции, вопрос оказался не риторическим, он прекратил жесточайшие удары, но чакра его хлынула как обычно, плотным объёмом, снеся в округе ближайшие деревья, даже мелкие постройки вроде беседок и лавочек. Хаширама сдерживался ради Конохи, а Мадара не смел прибегать даже к шарингану, что означало бы полный погром и руины в итоге, это бы не понравилось Тобираме. Он даже позволил себе усмехнуться сквозь боль; не на грани, но близок, всё зависит от Хаширамы, но продолжал думать, что Тобирама отчитает позже за треплю и устроенный беспорядок, может, и за драку? — Хаши, — в голове ясно, а вот слова давались сложно, — ха, ты…просто идиот…тебе важно лишь то, чтобы на поверхности тишь да гладь была…а что там глубже, тебя не волнует… — Да что ты несёшь? — Пренебрегал им на моих глазах, мою сторону принимал, посчитал, что и мне так можно, — зрение мутное от багрового, но удалось увидеть как лицо друга сползло вниз, — ты натянул блестящую плёнку на мир поверх бездны, тебе достаточно внешнего лоска, а что под ней творится грязь и пороки — не видишь, или не хочешь. — Твоему дрянному поступку нет оправдания! Ты просто… — Принимаешь его как должное. — высвободил руки, пользуясь разминкой и ступором друга, — он даже не рассказал тебе, старшему брату и считался бы ты с ним, этого бы не произошло. Хаширама получил по больному, из него брат так себе, добавить нечего. Слёзы отчаяния не прекращались, даже вскинув лицо к небу поток не остановить…но в силах хотя бы заглушить всхлипы. — Не рассказал…ночевал же с тобой? Решил не портить мир твоих грёз ценой собственной чести и…жизни? Это я фигурально. — Мадара натянуто усмехнулся, лица всё равно не ощущал, он сам весь — одна живая боль. — Не говори мне…что ты до сих пор его… — сквозь слёзы выдавил Хаширама и с огромной тревогой посмотрел в глаза; вспомнил, что тогда он пах Мадарой. — У нас возникла связь, — Мадара давно высвободил руки и пальцем медленно наматывал бурую прядь, — теперь я не позволю обращаться с ним по-ублюдски;ни себе, ни тебе, никому. Сквозь кровавое месиво даже уловил Хаширама тот самый взгляд, отражающий всю сущность привязанности Учих к дорогому. Он давно не видел этого одержимого, трепетного и готового растерзать за своё глаза, от которых кровь в жилах леденела, и думал, что не увидит уже никогда. — После всего что ты сделал, Мадара? Я не позволю. — Жду ответа Тобирамы, не думай, что я один решаю; только по его воле. — Мадара процедил сквозь кровь и зубы, — и тем более не по твоей. Хаширама пытался избежать удара, когда его волосы намотали на кулак и резко потянули вниз, но реагировать было поздно. Нос с мерзким хрустом и дикой болью расшибся о крепкий лоб друга, вместе с этим брызнула тёплая кровь, вокруг пачкая и себя, и Мадару. — Ты уж не плачь, мы оба виноваты, у тебя ответственность огромная, быть правителем нелегко и я возможно не понимаю всего, но…если ты встанешь между мной и Тобирамой — я тебе этого не прощу, будут последствия, подумай над этим. Не выпуская намотанных волос Хаширамы, Мадара грамотно воспользовался заминкой и свалил друга на спину, если не за собственное разбитое лицо, то за Тобираму обязан вмазать на дорожку разочек, или даже парочку раз по итак уже, виды видавшему носу. У Мадары набухли вены на шее и руках, лицо ныло нестерпимо даже из-за движения воздуха, но удары вышли поставленными и ужасающе мощными, что сбил до костей собственный кулак. На удивление, Хаширама не воспротивился, лишь болезненно промычал и, ухватившись за волосы Мадары притянул к себе и очень злобно прошипел в лицо: — Если он отвернётся от тебя, то сегодняшний закат который ты видел будет последним…в Конохе и ты покинешь её. — Хаширама тянул интонации, угрожающе, специально, чтобы давить на больное, — а вот если я поговорю с ним и пойму, что ему плохо до сих пор, то это будет последний закат в твоей жизни, понял меня? — Справедливо. Мадара с искренней ухмылкой выплюнул кровь в лицо другу, и совесть за это не взыграла, одно лишь удовлетворение разнеслось в душе.