Без поцелуев

Спустя пять вечеров, Тобирама не сдерживал злости даже на брата. Конечно, он не сомкнул ни разу глаз — про поесть и горячую воду он даже не вспоминал — один Мадара занимал голову, сердце и душу. — Блять… мои клоны тоже ничего не нашли, — выругался Тобирама, невзирая на присутствие брата, — если бы он только не снял кулон, я бы нашёл его моментально и переместился к нему, ведь пометил его. Надо было метить самого Мадару. О, он хотел бы так сделать, но почему раньше не прибегнул? Пометь он его, это бы перешло границу — печать летающего бога грома оставался навсегда и не исчезал никогда — а тогда он не был уверен в том, чтобы предъявлять на него так по-собственнически права. Сейчас уже уверен. — Впереди последнее селение, хотя, селение ли? — Прикрыл глаза на ходу Хаширама, что-то сканируя, — похоже на мелкую общину. — Брат, это последнее. Дальше я сам. Возвращайся домой. — Нет, я буду до конца… — Я тебе сказал, возвращайся. Ты меня услышал, брат? Он, конечно, безумно благодарен Хашираме, но он начинал раздражать, настолько Тобирама хотел его приложить; обошёлся гневным взглядом и строгим голосом. — Прости, Тобирама, вернусь. — Замолк он, но проявить заботу не позабыл, — только пожалуйста, поспи и поешь, ты неделю уже… Слова Хаширамы увязли в топи сумерков, сгущаясь, они засасывали в болото, где деревья — изогнутые, кучерявые, закрученные — и стволы которых петляли причудливыми зигзагами, словно они танцевали в беззвучном вальсе. — Интересные деревья, — вгляделся Хаширама, — а там, впереди…что за? Это же… — Мадара постарался, — кинул мимолётом Тобирама, — деревья погнуло волной его чакры, хотя, до места стычки переть и переть ещё несколько километров. Надо проверить то селение, или как ты выразился, дружину?

***

Вечером, когда Мадара проснулся, он ощутил себя совершенно здоровым и понял, что ему очень хочется поесть, а может, выпить саке, целый кувшин, чтобы потом собраться и наконец, вернуться домой. Он откинул с себя одеяло, встал на ноги и обрадовался, что ломота в теле прошла, а живот не тянуло, но при резких выпадах болело. Пролежал он небольшим почти неделю. Одеваясь, он глянул на себя в тусклое зеркало и с разочарованием обнаружил, что утратил вес, исхудал и обтощал, а жаловался недавно, что из-за той недели бездельной оброс он жирком, да рельефы потерял, ха. Но дело благое, ибо шоковый стресс сожрал в первую очередь жир, благо, не успел напасть на мышцы. Всем известно — после резерва жира, идёт очередь мышц. Вернёт форму на раз два, ему бы домой вернуться сперва. — О, сынок, ты на ногах уже? Тебе надо бы искупаться, в тёплой воде можно, — махнул он на торс, улыбаясь, — на тебе заживает быстро очень. Старик, славный старик Сукума, его спаситель, а дочь его — Канами, добрейшая и заботливейшая девушка, чья помощь не только подарила ему вторую жизнь, а дала вкусить свободы и жизни человеческой. Они втроём ужинали вместе, в селении, где было тихо, можно было гулять не опасаясь, ибо никто не косился, о нём заботились, не фамильярничали и за глаза о нём не судачили, хотя видно, что Мадара не одного и не сотню людей убил. Это по глазам читаемо. Заботились как о своём, не сторонясь, как в Конохе, что он Учиха и вообще, самый ужасный человек в мире, не только шиноби. Не то что бы Мадара до этого ощущал себя рабом и не человеком, он считал, что не нуждался в мирной жизни, ему бы по миру бороздить, захватывать и властвовать, так он хотел. Всё потому что у него всего этого не было — принимающих и заботливых людей. А сейчас так всё лень стало… Хотелось мира, покоя и уютного домика у пруда, а в домике в этом чтобы его дожидался с миссий — Тобирама. Малодушное желание? Честно говоря, не покидала с самого детства чувство — что он если не раб, то скован невидимыми путами их жестокого мира, который требовал служить ему, заставляя себя защищать от собственной погибели от ему же подобных — людей. Всю жизнь он думал, что за мир такой странный, почему они умирают и воюют, живя на одной Земле? Что они делили вообще? Странно, очень странно. Не понятно и глупо. Люди вообще глупые. Потому искал силы, чтобы собственной железной рукой прекратить эти кровавые разборки и объединить всех в одно. Но, оказывается, это называется тиранией и самодурством, осуждается и порицается, теми же людьми, конечно же, это то, о чём всегда говорил мягкий и беззаботный Хаширама… Ох, изменилось ли что в голове его друга после этого? Вряд ли его оптимизм угас. Беспокоился ли он о нём? Друзья ли они ещё? А Тобирама? В целом, времени думать было очень много, вот он и думал. Август минул уже давно как, потому наступала осень, становилось зябко и противно, особенно по ночам. Наконец, добравшись до пункта, братья Сенджу рассмотрели дома, из дымохода которых клочьями струился серый дым, а в окнах ни огня, казалось, всех давным давно накрыло смутным сном. Тобирама беззвучно прошёлся меж домов, остановился в самом центре, втянул воздуха полной грудью и властным голосом распорядился: — Местные! Сейчас же выходите! В скромных домах, практически во всех, по-бледному разожглись лампадки, но люди не спешили выбираться, выглядывая из окон. Только малая часть вышла — молодые да пара стариков. — Укрывает ли среди вас кто раненого шиноби? Говорите немедленно! — Тобирама, не надо так устрашающе, распугаешь тут всех… В ответ молчание, только голос Тобирамы угрожающе нависнул над селением, вместе с тем тревожно залаяли собаки. Младшего Сенджу начинала выбешивать ситуация:он всеми силами сдерживался, дабы не рвануть во все дома и провести обыск, что было бы в разы быстрее и эффективнее, чем допытывать местных, которые хуже сонных мух, топтались на месте, таращась во все глаза. Им страшно. Но Тобираму это мало заботило. Более того, терпение на исходе, а голова болела, словно собственный хаппури сдавил ободом череп, лишая возможности продолжать свою речь. Он стянул его, не замахиваясь, швырнул со всей злости в ближайшую деревянную балку, об которую он противно звякнув, закатился куда-то в сторону кустарников, чья порода ему не известна. — Вы оглохли тут все?! Я проверю каждый дом, если кто вздумает противиться, потоплю к чертям вашу деревушку! Хаширама, конечно, вмешался, он вообще не должен был изначально допускать угроз от брата, который точно не в себе. От усталости, от боли, от страха… Тобирама не спал, не ел и не отдыхал ни разу за всё время поисков. Хаширама укладывался и трапезничал ежедневно, но он тоже не меньше желал отыскать друга, единственного и лучшего, живым и, относительно целым. Чтобы жить мог, с руками и на ногах, остальное не важно. Хаширама мягко опустил руку ему на плечо — чья дрожь выдавала его нервозность и недовольство — и плавно потянул назад, выступая сам вперёд, перекрыл его собой. — Прошу простить нашу грубость! Мы ищем нашего друга, пожалуйста, помогите нам, вдруг кто-то его видел или даже впустил к себе… — Вы двое…разорались, время видели? Люди спят, вообще-то… Тобирама стоял спиной, исходя не то гневом, не то раздражением, как голос — как всегда надменный, низкий, словно издевался над всем сущим — проехался по ушам громче стука собственного сердца… Он медленно обернулся видя, как Хаширама рванул к источнику голоса, весело и со слезами вереща какую-то бессвязную чепуху, он кинулся на него, чуть ли не опрокидывая с ног. Его брат завис на нём, радостный и счастливый, словно встретился с лучшим другом, который возвратился с того света… От Хаширамы отмахиваясь, как от навозной мухи, болезненно шипели, а Тобирама услышал до боли знакомое «Хаши, дурак же ты»… Ростом Мадара немногим был ниже, чем Хаширама, но длинные волосы, широкие плечи и благородная осанка придавали ему истинно величавый вид даже сейчас, когда он болен и ранен, а его глаза под изогнутыми бровями напоминали два тёмных уголька, но они могли вспыхнуть в любое мгновение ярким — если не испепеляющим — диким пламенем. Когда темнота взора его оторвалась от Хаширамы, встретившись с мерцавшими бурыми глазами Тобирамы, он очень по-нежному улыбнулся, словно завидел что-то знакомое. Близкое. Любимое, которое он ждал всю жизнь, не только со времён разлуки… Он стоял живой, не важно, что исхудал и лицо его заштриховано усталостью, он стоял живой и смотрел на него, на Тобираму, который обмер на месте и даже вздохнуть не мог. Одержимый его розыском, он совсем не представлял их встречи, совсем не понимал, как она случится и что он ему скажет. Главное, чтобы живой был. Тобирама сразу отвернулся, потупил взгляд — ему будто разрядом пробрало тело — и сорвался в пустоту лесного мрака. Мог ли он снова, нет, имел ли право быть частью жизни Мадары? Он считал, что нет. Их связь разрушила старые устои, где никто не был уязвим, не находился на грани гибели, каждый не имел слабостей и делал своё дело. Ворвались они в жизни друг друга и снесли не только броню и стены — это малое — они сдвинули реальность на ту, в которой Мадара едва не погиб. Тобирама пережил это очень болезненно, сам чуть не умер от горя — совсем не справился, срываясь на всех — и даже пожелал отомстить каждому, кто был причастен ко всему. Он винил себя. Если бы он просто отдался ему тогда, не проявил к нему внимания, не смотрел на него влюблёнными глазами, не подпустил к себе, не сблизился за ту неделю и не отправил на дурацкие переговоры — забыв все как старый сон — вектор судьбы бы не изменился на трагичный. Он понял, почему Мадара просил не умирать раньше него:если Тобирама испытал эти ужасы, то как переживёт Мадара? Ведь у них не просто секс, на фоне он развлекал, но… Оказалось, всю жизнь ненавидя Мадару и воспринимая как врага, Тобирама брёл по длинной, неправильной дороге. Может, у них отношения не совсем здоровые, но почему когда они наедине, вокруг царили понимание и спокойствие — они могли быть собой — а Тобирама мог расслабиться, потому что Мадара всё решал и на него можно положиться? Мысли путались — Тобирама был воистину растерян. Предвечерний сумрак парил, звучно шумел бьющий ручей, хлюпая, лизал камни и торчащие кривые сучья, а воздух был наполнен запахом сладкой листвы, прелой травы и ароматных цветов, словно здесь, у источника примостилось на отдых отступающее лето. Тобирама, ступая по шумным камушкам, подошёл к берегу, опустился, присев на корточки и, зачерпнул горсть ледяной воды, испил её, а остатками омыл лицо. — Только за тобой я буду бегать больной и раненый… — Насмешивая интонация, как и всегда. — Не подходи. — Выпрямляясь, предупредил осипшим голосом Тобирама; должно быть, от студёной воды, от громкого выступления, от тихих всхлипываний из-за боли утраты. — Мне надо тебе показать кое-что важное. — Спустя молчание осторожно заинтриговал Мадара. Тобирама стоял спиной у журчащего берега, но даже так Мадара заметил то, как тёплые мурашки погладили Тобираму, и, исходя волной любопытства, слегка качнувшись корпусом, запустил он камушек и топнул ногой, прямо как ребёнок. Не согласился, но не против, к тому же, ему правда интересно… «Хе, такой капризный…милый» — затрепетал про себя Мадара. Учиха не крался, но подобрался тихой тенью, бережно обнял он Тобираму со спины, сковывая руками пояс и наконец, вдохнулся им, припав к изгибу шеи. — Так…что показать? — Пробубнил Тобирама, обмякая от жара Мадары, не в силах противостоять. Ненормальный жар его тела отогрел от противного холода; напряжение и заведённые до грани нервы отступили — не надо было делать вид, что он держится непробиваемой горой — расслабило не только тело, а на сердце стало мирно. — То, как я соскучился по тебе, — шумно выдохнул он в шею, казалось, он не испился его запахом, который преследовал во снах, — это я хотел тебе показать. Это есть важное. — Мадара… — Прости меня, я облажался, не хотел так пугать, — улыбнулся он в нежную, чуть распаренную от дыхания кожу, — не вини себя. — Я злюсь на тебя! Как ты мог?! — Тобирама резко развернулся к нему, выпутавшись из объятий, он хотел было его толкнуть, но осёкся, попятился назад и, запнувшись о камни, нелепо плюхнулся на задницу… Вода позорно зачавкала под ним, он опёрся руками о ребристые камушки и выругался, не собираясь подниматься. Мадара забеспокоился поначалу, но признался, что Сенджу сейчас ведёт себя слишком по-детски, от нервов ли? По виду Тобирама помятый, измученный, очень разбитый. Уставший и напуганный. Пока Мадара отходил от раны, зализывая их в уютном деревенском домике, попивая с утра парного молока, а вечерами принимая помощь девушки, которая бережно меняла ему повязки ежедневно, Тобирама все эти дни извёл себя до полусмерти, хотя до грани далеко, он пострадал морально… Учиха хоть и физически пребывал в комфорте, но даже умом понимая, что ему надо отлежаться, чтобы банально дойти до дома и выжить, он тоже каждый день испытывал муки, муки, которые живьём его заставляли пребывать ментально в аду. — Извини не за сорванные переговоры, извини что я чуть не умер. — Ты идиот…не извиняйся…злюсь, потому что ты не злишься на меня! Ведёшь себя будто с прогулки вернулся, так ещё даже не винишь меня! Я тебя отправил, из-за меня ты чуть не погиб, а может, я тебя вообще подставил… Срывая голос и раскрасневшись, Тобирама по-злому замахнулся на воду и брызнул на Мадару; тот среагировал запоздало, но смог увернуться. — Ну наконец-то я вижу тебя таким, — с благодарностью в голосе перебил его Мадара, — эмоциональным. Я и позабыл, какой ты вспыльчивый. Ты доверился мне, а я чуть не подохнул, так эгоистично поступил, согласись? Чуть одного тебя не оставил. Прости. Мадара нависнул над ним, придерживая себя за поясницу, наверняка, из-за ранения он не мог присесть перед ним или даже подать руку. Его юката распахнута у груди, которая плотно забинтована. — На это больше всего злюсь…ты эгоист, бесишь… — Тобирама поравнялся с ним, заглянул в глаза, игнорируя влажную одежду, он по-усталому уткнулся лбом ко лбу. Так и стояли, каждый замолкнув, думал о своём. — Очень больно? — Бывало хуже, — усмехнулся Мадара. Он часто так усмехался, будто мир — одна огромная, нелепая шутка, а он снисходительно пускал смешок в его сторону. — Глупый, не надо смягчать, говоря что тебе не больно. — Возразил громко Тобирама. — Ну знаешь, ли. Вообще-то, после ленивой недели с тобой я немного набрал, — обвёл он пресс, — совсем поплыл, а потасовка здорово согнала с меня жир. Паршивые шутки у него:из них троих никто не умел шутить. Но у Мадары выходило более ли менее — всегда с долей иронии и чёрного сарказма. — Хотел бы я забрать твою боль себе… — Тобирама робко и бережно погладил его грудь, спускаясь ниже, а потом смущенно отвернулся в сторону. — Правильно ли все это? Мы. — Кажется неправильным? Почему? Потому что мы оба мужчины? — Изогнул он бровь, параллельно шаря по крепким бёдрам Тобирамы; вдруг, глаза его блеснули коварно , — хм…ну хочешь, представим, что один из нас женщина? Например, ты… Мадара был так близко:лоб горячий, взгляд хищный, пахло от него мазями и усталостью. Такая глупая шутка, но Тобирама улыбнулся, наверное, как никогда; он благодарен Мадаре, которому чертовски больно — он чувствовал по его дыханию, телодвижению, чакре — а он так стоически переносил подобие его истерики, поддерживал и принимал. Пытался отвлечь и вызвать улыбку. Кажется, даже, умилялся. — Ты такой дурак, Мадара. — Тебе хорошо со мной? С дураком? — Очень…не только из-за секса. — Значит, всё правильно, — Мадара отпрянул лоб, заглянув в глаза, чмокнул в скулу. — Я очень старался. Допускал даже мысль, прогонишь меня, если не удовлетворю. Тобирама неприкрыто удивился, так как Мадара явно не иронизировал. Это то, с чего всё началось, а потом продолжалось вплоть до последних разов, каждый из них отдавался безвозмездно, считая, что им больше нечего дать друг другу, в попытках донести чувства хотя бы так. Отчаянный, горячий, дикий и бесконтрольный секс — то, что соединяло их тела, но важнее то, что каждый из них сейчас думал об этом в последнюю очередь, и эта разлука, почти что со смертельным исходом, каждому открыла глаза на то, что их связь не просто секс. Хотя, Мадара бы ещё повторил кое-что… Есть у него один грязный фетиш — Тобирама в его одежде, пахнущим Мадарой, с его родовым гербом Учиха, чтобы он не снимал его во время соития, жаркого и медленного, с тактом чувственного и под конец, немного жестковатого, так, чтобы довести до разрядки Тобираму, а там уж Мадара следом. А потом младший Сенджу носил бы бесстыдно весь день его запах… Тобирама, наверное, до сих пор думает что Мадара — похотливое, порочное и одержимое сексом животное. Вообще-то — нет. Да, любил он это дело, но было редко, но метко. Более того, он никогда не устраивал затянувшихся ночных марафонов, всегда был один раз за ночь — долгий и грубый, чисто снять стресс и агрессию, а после всегда просил уходить, оставался один и засыпал. Он никогда никому не позволял спать вместе с ним, обнимать тем более. Одержимым сексом он не был. Считал низким это дело, что такой весь из себя контролирующий и удерживающий всё на свете воин, не мог своего члена в штанах что ли удержать? Но вот с Тобирамой… Мог с ночи до рассвета. После той первой связи, не самой приятной для Тобирамы, он впервые в жизни попросил ещё. Попросил сам, второй раз, нет, третий раз, включая минет. Ожидаемо, его выгнали, а он отказ принял. А когда настаивал, почти молил его переночевать с ним — себе уже он тогда не удивлялся. — Я очень соскучился по тебе, искал тебя всюду, зачем кулон снял? Он был помечен… с ума сходил в поисках… — причитал Тобирама, нежно приглаживая косматые волосы, — и…я так разозлился, меня не волновало уже что будет с миром, я хотел убить всех. Всех, кто навредил тебе. Он в действительности впервые в жизни осёкся, но от этого ли он утратил почву под ногами? Мысль, что он потерял Мадару, выбила из жизни напрочь, те дни сейчас вспоминались с ужасом, откликаясь острой болью в сердце. — Я тоже скучал, безумно…думал о тебе в последний миг, казалось, что я и правда откинусь, ха, — его острые клыки обнажились по-дикому привлекательно, — но я знал, что не умру там. Что ты сделал с Каге? — Их и причастных сдали под суд. — А Райкаге? Мадара всегда был проницателен — с глазами видящими всё на поверхности — он хотел удостовериться в кое-чём. — У него никогда не будет чакры, — холодно отозвался Тобирама, — и наследников. Сгинет в темнице. Вопрос был закрыт. Мадара был уверен, что Сенджу остался собой, не запачкал себя грязными убийствами не менее грязных отбросов…может, немного измывался. Но Тобирама итак пытал, бывало, когда ему нужно было ради дела, но Хаширама всё равно в нём души не чаял. Он рад, что Тобирама сохранил себя. — А ты как вообще? Ну это… — не хотел он про это говорить, даже плечи опустились и внутри заклокотало. — Рана была нежной, — хрипло посмеялся он, — острый металл, разящий чакрой полоснул очень деликатно. Чисто, считай, кожу, но вот…это, а, не важно. Жив и жив. А вот как справился? Мадара не хотел в подробностях описывать рану, из которой сочились органы и кровь, пусть Тобирама видел и похуже, но для него это будет болезненно по другой причине. Как объяснил старик Сукума, рана была гражданской, даже мужиков, по пьяни пырнувших друг друга и растерявших пару органов было легко зашить, была бы кровь лишняя, да игла поострее. А ведь у необразованных крестьян разборки бывали пострашнее, чем у шиноби, у которых какая-никакая честь имелась. У каждого свой устав — пощадить или подарить чистую смерть — как пример. Изуна… Его рана тоже была не смертельной, иначе погиб бы сразу, не страдая днями дома. Он умирал долго и мучительно из-за отсутствия помощи ввиду перелива крови и банальной заштопки… Мадара бы тоже так умирал, не сразу, а точно так же, как Изуна, если бы не старик. — Легко. Чакра хлынула и всё, а у выживших — снесло потоком оружия. Предложил им, раз уж пороняли они мечи, давайте что ли хуями тереться друг об друга. — Так сказал? — негодующе, но не менее поражённо уточнил Тобирама. — Ну нет конечно, — усмехнулся он, мол, какой ты наивный, младший Сенджу, — молча добил. Но сбежавших ты знаешь, удалось некоторым. Я даже не помню как дошёл до этой деревушки. — Мадара. — М? — Не подумал, что предал тебя? — Нет. — Ресницы и те не дрогнули. — Я следовал сердцу, потому точно нет. Тобирама обвил ему шею, поцеловал в губы — которые сохранили привкус медикаментов — сухие, но мягкие, они творили безумие. Губы Мадары обрушились с голодной уверенностью — прервав дыхание, они остановили время, весь мир перестал существовать — оставляя только пульсацию их сердец, бившихся в одном темпе. В этом поцелуе не было нежности — лишь требование, огонь, сжигающий все преграды между ними — он выражал все недосказанные чувства, на которых слов не нашлось, обнажал, выворачивая душу наизнанку, делился энергией и желаниями… Мадара забыл все сотни поцелуев с чужими, от одного страстного с Тобирамой. Он в принципе, забыл всё, но только не его. С ним он, наконец, вернулся к себе. — Вернёмся? — Дыхание запыхалось, Мадара едва выговорил. — Домой? Давай прямо сейчас… — Эй, — рассмеялся Мадара, быстро приутих, зашипев от боли, но остался улыбаться, — не забыл? Хашираму надо захватить, и я должен попрощаться с теми, кто меня выходил. Если бы не они — не выжил бы. — Хорошо, мне следует извиниться перед ними. Поблагодарить. Тобирама, с влажным лицом, казался таким свежим, словно умытый росой, а кожа его, бледная и ровная, при свете серой луны блестела перламутровой раковиной. Однако, это эффект от поцелуя, на деле, на лице его отпечатался след горестных событий, а сверху — наложились бессонница и скорбь. Мадара рукавом хлопковой юкаты, выделенной стариком на время его пребывания, бережно промокнул с его лица оледеневшие капли. — Мне так больно, будешь ухаживать за мной, как вернёмся? — По-показному он скорчился, кривя выражением и накренившись. — Конечно, позабочусь, всегда буду… — Тобирама сочувственно, по-воздушному коснулся его груди. Мадара улыбнулся. Ему так нравилось, когда младший Сенджу проявлял к нему трепетную чуткость, он совсем не стыдился предстать перед ним слабым или больным, наоборот, ему очень хотелось, чтобы Тобирама его пожалел, по-особенному пожалел, так, как может только он. — Ты так похудел, — прижимаясь к нему, поцеловал Тобирама во впалую щеку, — откормлю тебя. Будешь лежать без дела и наедаться. — Звучит прекрасно. А ты совсем не спал…прошу, давай поспим, — шептал он ему и потянул за руку Тобираму, возвращаясь в сторону домов, — много поспим.

***

Время текло, Коноха процветала, а мир стоял. Вообще, миру этому было глубоко плевать на тех, кто умирал за него, защищал его, выступал за него — стоял и стоял. Мадара выздоравливал довольно быстро, так как к этому приложилась не одна пара рук, потому его раны не имели права не затягиваться. Политика вызывала тошноту:ни Хаширама, ни тем более Тобирама не подпускали его ввиду физической, и возможно моральной травмы. Ему всё равно до этого не было дела. Занят был он совсем другим делом, который держал в секрете от некоторых, особенно от Тобирамы. Узнает об этом секрете Тобирама позже, Мадара скажет…покажет ему. Всё же, он кое-что сделал и приложил руку к кое-чему, не в рамках внешней политики, можно ли назвать внутренней? Скорее, он просто позаботился о тех, кто помог ему. С его подачи, те двадцать людей, вместе с тем стариком и его дочерью, конечно же, отныне теперь жили в Конохе и всем нужным он их обеспечил, и те жили теперь изобильно и много беззаботно. Братья Сенджу не отказывали ему ни в чём, поддерживали каждый его порыв, казалось, даже односельчане к нему прикипели. Честно говоря, он был счастлив:один Сенджу его близкий друг, а второй…говоря о нём, он пришёл к тому самому близкому другу поговорить касаемо второго Сенджу. — Когда он вернётся? — С прискорбным видом, Мадара нагло упал на кресло Хокаге, пока тот с окна наблюдал за селением. — Каждый день задаёшь этот вопрос, — рассмеялся Хаширама, ткнув по-дружески в плечо. — Неужели так скучаешь? Тобирамы не было с месяц, ибо Хаширама приставил его к своей жене в качестве сопровождающего в её визит на родину, к тому же, там наверняка решались какие-то вопросы дипломатического характера, о чём Мадара знать не хотел. Но безусловно, скучал, потому каждый день вился к Хашираме, допытывая его и жалуясь, что мог он отправить кого угодно…почему именно Тобираму? Ох, разлука давалась с тоской и трудом. — Не твоё дело, — бросил он это невозмутимо, но кажется, слегка засмущался, — как думаешь, если признаюсь в открытую, не пошлёт меня? — О чём ты? — Искренне удивился Хаширама, недоумевая намеки друга. — Я… — недовольно цокнув, словно его раздражала недалекость друга, он выхватил его руку и приложил на свою грудь, — чувствуешь? Сердце бешено колотится даже когда я думаю об этом… — О чём? — Хаширама заинтересованно нахмурился, он даже задумчиво нащупывал часто вздымающуюся грудь. — Я…люблю его, но чертовски боюсь сказать ему это в глаза…но и держать в себе уже не в силах… Хаширама разинул рот в изумлении, его глаза расширились, но удивление обернулось смехом, громким, шатающим стены кабинета. — Боги, Учиха Мадара, бесстрашный и грозный с врагами, боится признаться в любви моему младшему брату… — Да пошёл, ты, Хаши. Мадарой овладело неконтролируемое чувство убить Хашираму, ощущения неловкости не возникло, потому он смертоносно глянул на друга, кидая в него недовольные искры, ведь он пришёл за поддержкой, ему стоило дорогого, сохранять своего рода самообладание, но друг, конечно, обошёлся жестоко… — Правда любишь его? — Со смеха перешёл он в строгость старшего брата, желающего сберечь младшего. Мадара смотрел на Хашираму из под пряди чёлки, но позже прикрыл веки и затылком уткнулся в твёрдость деревянной спинки. Любовь… Он жадничал Тобирамой — исконно. Хотел он его до больных узлов в паху и судорожного припадка плоти, чья твёрдость проникновеннее его слов, ибо признаться глядя ему в глаза он ему не мог. Боялся. Боялся что откажет, это страшнее кошмаров и смерти, через которые он прошёл когда погиб Изуна. Мадара канул тогда в кошмары и впал в живую смерть, он призраком скитался по Конохе, и люди от него шарахались и дети тоже, чья зоркость сердца и глаз острее шарингана, а второй раз он умер недавно — через предательство союзников, от клинка чуть ниже диафрагмы, страшнее этого то — что к кому он готов возвращаться с глухих дальних миссий и даже от смерти, отвоевав у неё собственную жизнь, вырвав из голых жилистых костей её лап к Тобираме — он точно умрёт и не воскреснет, если он прогонит его и не примет. Любил ли он его достоверно? — Мне не нравилось Мадара, честно говоря то, как ты метил его, засосами этими, обращался как с вещью, будто он твоя собственность. — Его голос был суровый, а сверлил он взглядом жёстким. — Он не вещь. А ещё ты его… — Брал? Имел? Тра… — Замолчи! Фу! — зажмурившись со всей силы он прикрыл уши волосами и ладонями, — так любишь или нет? — Ну ты как маленький…ты с женой чем вообще занимаешься? В карты играешь? — закатил он глаза, следом уйдя в глубокие думы. — А ребёнка как зачал? Семя в ней мокутоном взрастил? Хаширама строил из себя святошу, но с Мадарой они делили одну женщину на двоих, это было их горячо любимым…дружеским хобби? После очень тяжёлых, затяжных битв меж собой, так они примирялись и отходили. Когда между ними женщина, а они оба имели её, Мадара притягивал за волосы Хашираму, бодал лбом ему лоб, так они и кончали, порой вместе. В эти моменты их дружба не простая, сокровенная и близкая, становилась ещё крепче. Друг друга они никогда не возбуждали. Мадару точно, надеялся, у Хаширамы так же. — Я не владею ей как вещью. — Зато любезно запечатал в неё Девятихвостого, она от тебя никуда теперь и не денется, с этим самым демоном, торчать ей навеки здесь в Конохе. Я с Тобирамой никогда в жизни бы так не поступил. — Мадара…я очень люблю свою жену. Не говори так… — опечалился он, надув губы. Мадара бил по-больному. Хотя прекрасно знал, что Мито, жена Хаширамы, сама изъявила желание запечатать демона в себя, и никто не мог остановить её, даже муж, который любил её до одури. Но правда, что Мадара никогда бы не поступил так с младшим Сенджу. Никогда бы не обрёк его на сосуществование с демонов внутри. Он даже когда умирал думал о том, как Тобирама переживёт его смерть, что вот он ему доставил хлопот. По правде, счастлив, что он чуть не умер, а потом выжил. Так он считал, что немного искупил свои грехи перед Тобирамой, чью честь он растоптал, обманул и разбил ему сердце. А выжил только благодаря своим искренним чувствам к нему, желал он к нему вернуться и просто хотя бы увидеть, если бы не любил в самом деле — смерть бы одолела его. Старший брат даже не подозревает, насколько его сдержанный с виду и суровый младший брат раскрепощён в постели и вынуждал брать Мадару именно так, как хотелось Тобираме самому. Как он говорил «я люблю немного с болью, прошу». А Мадара «как это с болью?я так не могу». А он ему «это как битва, как спарринг, так я ощущаю себя живым». Спарринг определенно подходящее название, как спарринг, в котором никто никому в самом деле больно не делал, а сдерживался и контролировал себя, но пыл битвы и азарт испытывал. Шептал он грязные, провоцирующие вещи и то, как ему хорошо. Тобирама определённо принадлежал сам себе, непокорному и импульсивному, ему нравилась сама мысль, что Учиха Мадара без ума от него и владел им, а Мадара да, собственник, а Тобирама — манипулятор тот ещё. Всё это обоюдно. Так какая разница, есть на нём засосы или он владел им, Тобирама вообще пометил Мадару собственной печатью на всю жизнь, которая даже после смерти не исчезнет, и что с того, ему это нравится, Мадаре нравится принадлежать Сенджу Тобираме, как и Сенджу Тобирама разрешает Учихе Мадаре владеть им. После возвращения в Коноху они ни разу не занимались любовью. Они очень много спали, обнимаясь и прижимаясь, спали до седьмого сна, а после пробуждения целовались. Однажды, так долго и чувственно целовались, что Мадара кончил просто так, настолько его Тобирама довёл своими стонами и губами. Сенджу обнимал его чакрой, а уходя на миссии или к себе домой, оставлял он слишком много наготовленной им же еды. Разговоры, совместный сон, свитки, общие дела, прогулки и домашний быт — хотя они не жили вместе, то у того, то у этого ночевали — и всё это делало его счастливым и о сексе не думалось. Они даже не ругались или не ссорились. Хотя, все почему-то о них такого представления, что они собачатся и ведут диалоги на ножах. Язвили и подкалывали друга друга — да — но никакого рукоприкладства или агрессии. Не дети малые уж. Ему просто хотелось остаток жизни провести с ним вот так. В одном доме. — Люблю. Очень люблю. Спустя очень долгое молчание разразил он тишину. — Я знал. Хотел загрузить тебя малость. — Хохот Хаширамы раздражал, но он был его другом, единственным и ценным. — Он, конечно же примет, более того, признается в ответ! Очень оптимистично ему вдогонку бросил Хаширама, это конечно очень обнадёжило Мадару, но он быстрее убрался с мыслью, что не хочет сейчас видеть друга и предстать перед ним в таком виде — немного смутившимся.