Без поцелуев

— Когда он вернулся? — Уверенно прозвучал голос Хаширамы, однако, воины ощутили по походке — несдержанной и заваливающейся — что он встревожен и обеспокоен, может, даже обозлён. — Его отряд вернулся недавно, почти с вами, а он двумя днями ранее, — мужчина отчитывался на ходу, стараясь поспевать за Хаширамой, чей шаг был широкий и торопливый, — с тех пор не выходил и распоряжений не давал, вот и торчим тут, как прибитые гвоздями к месту. Местные обитали мирно и тихо, не запрашивая ничьей помощи, ибо сами справлялись и жили ни тужили. Сейчас они держались отчуждённо и перешептывались меж собой, глядя враждебно даже на Хашираму, чья слава легла не только на мир шиноби, но осела даже в самых укромных деревушках; взоры людей полны страха и неприязни. Оно и понятно. Никакой бойни в забытом богом деревеньке не развелось — незваный отряд шиноби распугал от мала до велика — вот они и косились. Тобирама был собой, потому из холодного расчёта подстраховался, сослав отряд под командованием Фушимы, кто являлся талантливым бойцом при их отце, ныне командующий армией клана Сенджу, в эту самую деревню, предполагаемо выступавшей зоной боевых действий; Хашираму прямиком в Иву, а сам направился в Кумо, где вся правда и раскрылась. Поначалу никто никого ни в чём не подозревал, то было разведкой, но не застав на местах каге, а в деревне битвы, до каждого дошло что угодили они в ловушку, но вопреки душа была на месте, так как все меры были приняты…именно так они думали. Но Тобирама не учёл кое-что. Тсучикаге опасаясь за свою семью — если не за мирных жителей — раскололся быстро и всё выдал на духу, и не выступив палачом, оставил Хаширама его на суд соответствующий его деревне и стране. Фушима остался дожидаться всех в деревне, куда первым явился хирайшином Тобирама, мрачный и нелюдимый, он будто пережёвывал какую-то информацию. Казалось бы, всё прояснили… — Хикаку? Что ты здесь делаешь? Хикаку оторвался быстро и наткнулся на своих же в деревне, которая была перевалочным пунктом в его пути. Увидев Тобираму там, он подлетел к нему, но не смог изъясниться толком, так как безумно кружилась голова, а глаза будто выскабливали острием тупой катаны. — Твои глаза… — охваченный цепким страхом, принялся он допрашивать Хикаку даже без сознания, — не отрубайся! Говори немедленно, где Мадара?! Настолько всё плохо — мангёке шаринган вестник самого худшего исхода. Тобирама потащил его к чужому дому, растворил дверь ногой и заперся там с Хикаку. Никто не вмешался, в том числе Фушима, лишь призвал воинов быть наготове, а селяне в страхе разбрелись по домам. Спустя время Тобирама вышел из дома с пустым взглядом, не в себе, взвинченный, но с какой-то надеждой в глазах. Фушима с напряжением оглядел сверху вниз младшего Сенджу:был он в бешенстве — руки его тряслись, било его ледяной дрожью — одержимый чем-то, подавлял он желание убить кого-нибудь. Если Фушима сейчас его окликнет, желая расспросить, вероятно, Тобирама заставит его замолчать — не словами, не взглядом — действием; язык его отнялся, он молчал и наблюдал. Тобирама потянул цепочку, нащупал окровавленный камень, медленно покрутил его в руках — будто держался за него как за островок пока ещё ясного рассудка — затем замерцал, растворился в своей чакре и исчез. Воины выдохнули, словно сама смерть обошла стороной и пощадила смертных, не унеся с собой, а вот острый слух Фушимы уловил различимое в воздухе «убью». Вернулся он тем же вечером, когда небо заволокло багряными облаками, а солнце по-кровавому закатилось за горизонт, явился он в крови и…пустой. Может, расколотый на мелкие частицы, но вынужденно склеенный, хотя бы для посторонних. Будто опустошённый, утративший не только смысл жизни, но и саму жизнь, в нём сейчас ничего не было — ни дыхания, ни эмоций, ни жизни — лишь застывшая оболочка, а вело его чисто по инерции. Ни на кого не смотрел. Ничего не сказал. Зашёл в чужой дом и не выходил. — Тобирама, — Хаширама не постучав, прислонился лбом к деревянной двери, как бы извиняясь:сейчас он вторгнется не дождавшись ответа, — я вхожу. В чужом, сумрачном доме сквозило замогильным холодом — от Хаширамы заклубило паром из-за горячего дыхания. Осень на носу, если не топить дома, в нём заводился промозглый холод, но сейчас не в отсутствии топки и времени года дело, именно так Хашираме показалось. Он застрял подле порога, а зрение разыскало Тобираму на сыром полу:лежал он, прозрачный и холодный, с открытыми глазами пялясь в потолок, руки-ноги небрежно раскиданы в стороны, обычно светлокожий, сейчас он мертвенно-бледный, а скулы впали. Рядом поронял он броню, видно, раздражала, а хаппури валялся у кончиков пальцев левой руки. Зрачки его даже не встрепенулись от вторжения — так и остался без движений, безразличный ко всему — и глаза казались выцветшими, безжизненными, стеклянными, совсем как у… Хаширама заметил, что он он даже не дышал. В голове старшего брата завелась воистину тревожная мысль:не умер ли его младший брат? — Тобирама, ты жи… — Мы все изменились. — Хриплый голос звучал извне, не из тела, будто из могилы, — Ты, Мадара, я… Вечерело, вместе с этим в комнате застыла мгла, словно над могильником, а Тобирама восстал оттуда ни живой, ни мёртвый. — Ты винишь себя, Тобирама? Хаширама сделал шаг вперед, сжал кулаки и застыл, так как не хотел давить на брата присутствием:одно лишнее движение воздуха — Тобирама рассыпется, как прах, что после зарастет густой травой. — Ты бы никогда не засомневался в Мадаре, он бы никогда не выполнил мою просьбу, даже слушать бы не стал, — прошептал Тобирама треснувшими губами, — а я бы никогда не отправил его на переговоры…эти перемены повлекли к…я виноват, это я виноват. В мрачной тишине комнаты его голос отдавал тревогой и безысходностью. — Ты не виноват, — сказал непослушным языком Хаширама, — просто… — Ты ждёшь ребёнка, тебя можно понять. Хаширама позволил себе сомнение в сторону друга, то было истиной, ведь на тот момент он мыслил как будущий родитель, а не как друг и не как правитель. Сомнение ослепило всего на долю собрания, чуть немного после, а к вечеру, видя своего брата, проводившего в путь Мадару, зацелованным им же до дрожи в губах и ногах, Тобирама был взволнованный прямо как влюблённый мальчишка, и старший брат понял, что между ними связь особенная и доверие у них не просто на словах. Думая об этом, заметил Хаширама кровь:чужая, тёмная как грязь, она запеклась на светлом лике брата, на котором не было ни единой эмоции. Холодное, равнодушное, безразличное. Пустое. — Я сдал на суд Тсучикаге, а ты… — В первый раз он обманул меня, говоря, что Мадара сорвал переговоры, — говорил он медленно, тихо, со вкусом, вытягивая гласные, — после встречи с Хикаку я отправился к нему снова, вот тогда-то он всё рассказал…я заставил. — Ты убил его? — Вопрос надолго завис в потёмках и остался без ответа. — Тело Мадары…нашли? — Мадара жив. — Уверенно отрезал он. — Ты нашёл следы? — Я искал не только на земле, но и под ней, его нигде не было… — говорил он безжизненно, едва дыша, — но я уверен — он жив. Я так чувствую. — Единственное, о чем я желаю, чтобы Мадара был жив! — Крайне эмоционально и безудержно сорвался Хаширама, хлопнув себя по груди, — но, Тобирама, та техника... — Знаешь, против кого я её изначально создал? — Вкрадчиво задался Тобирама. — Против врагов, очевидно…я не знал про это, — вздохнул Хаширама; он точно сейчас не хотел осуждать брата, хоть тот и занимался опасными вещами без его ведома. — Против Мадары, — вперемёшку с невероятной тоской по грустному отозвался он, — но она бесполезна против тебя, Мадары, любого Учихи, самого рядового порядка, потому что… — …она бессильна против улучшенного генома. — Догадался Хаширама. — Да, против кеккей генкай от неё толку нет, она блокирует чакру на время, а вот мою — навсегда. — Усмехнулся он тоскливо, — раз уж она бесполезна против Мадары, и несла угрозу лично для меня, то я её забраковал. — Значит, — слёзно обрадовался Хаширама, — он мог выжить? — Да, тот ублюдок не знал об этом, — Тобирама не шевельнулся ни разу за это время, разве что, зрачки дрогнули будто от гнева, которому он не до конца дал выход, — я отыскал то место где его настигли, он снёс там всё, валялись трупы да деревья, одни руины… — По словам, он был серьёзно ранен… — Хаширама прокусил себе язык, не желая допускать худшей мысли. Хотя бы при Тобираме. — Мы найдём его. Тобираме многие говорили, что он стал бы достойным Хокаге, тогда эта мысль отозвалась теплом. Однажды, его похвалил старший брат, сказав то же самое, и, сердце его затрепетало от гордости, но… Разве человек, претендующий на пост хокаге, должен испытывать такую сильную ненависть? — Я испытываю такую ненависть…едва потеряв Мадару, кажется… — Тобирама медленно повернул голову к брату:интонация всхлипнула, в глазах — пусто, — я теряю себя, брат? В этот момент, без того измученное горькой вестью сердце Хаширамы сжалось — ему было больно видеть брата столь разбитым — и он тут же обронил с лязгом панцирь брони. Подошёл он к нему короткими шагами, бережно обхватил, как хрустальную вазу, прижал что было сил к своей груди. Нужно было сказать младшему брату, который доверился ему, предстал перед ним впервые в жизни уязвимым и сломленным, сейчас что-то очень важное, то, что положено старшему брату. От этих слов зависело дальнейшее развитие событий и, скажи он что-то не то… — Ты… — Голос задрожал, в голове опустело, а мысли запутались, — я люблю тебя, Тобирама. Прохладное тело Тобирамы жадно поглотило тепло брата, его грудь вздёрнулась от частого дыхания, а носом он уткнулся в не совсем атласные волосы — они запутались от пыли и попутного ветра — но хранили запах любимого брата. Хаширама мягко отстранил его от себя, желая взглянуть на брата, он сдвинул со лба тёплой ладонью ниспадающие волосы, что позволило рассмотреть, наконец, всё его лицо — глаза запали, совсем тусклые, гладкая кожа вся в изломах от заботы — и он улыбнулся ему по-тёплому. — Ты всегда будешь моим братом, единственным, будь уверен, я всегда за тебя. — Совсем плавно, почти не касаясь, он припал губами к его холодному лбу. — Что бы ты ни сделал. Младший брат пропустил удар сердца вместе с едва различимым всхлипом, вот оно, именно это ему было нужно. В объятиях старшего брата и под его поддержкой к нему наконец, возвратилась часть себя, которую он потерял когда услышал, что Мадара больше к нему не вернётся. Он ощутил оберегающую защиту, которая будет у него всегда, где его примут любым:разбитым, немощным, злобным или даже, возможно, убившим кого-то и мстительным. А самое главное — глупым, он тоже человек, и тоже иногда совершает ошибки. Солнечное тепло брата рассеяло тревожный мрак, в котором он страдал все эти дни. — Хаширама, наша связь больная и ненормальная, — сорвав молчание, Тобирама уложил подбородок ему на плечо, говоря тихо, продолжил, — дело только в низменных потребностях, ничего высокого в наших отношениях не было, скорее всего, Мадара чувствовал, что я воспринимаю их именно так. Хаширама понял, о чём брат говорил, потому он ободряюще погладил его по спине. — Я считал наши отношения экспериментом, хотел извлечь выгоду, думая, что сексом можно управлять даже самим Учихой Мадарой... — Он замолчал, но обнял брата в ответ, — я полностью подчинил его себе. Тобирама старался уверять себя именно в этом с тех пор, как впервые сам проявил к нему внимание, в том самом отеле, но то было лишь отговоркой, чтобы…не привязаться к нему и не принимать своих чувств. Они посидели в тишине какое-то время. Хаширама терпеливо ждал продолжения. — Но почему если это так, ту неделю с ним было слишком хорошо? Так тихо и мирно, мы не ругались, никто не стремился показать свой характер…мне так плевать, сорвал он эти переговоры или нет, не развязал войну или да, когда я думаю о тех, кто причинил Мадаре боль… — Его окоченевшие пальцы вцепились в плечи брата, сам он напрягся, а голос напитался горькими нотами ненависти, — я хочу убить их…всех. — Ты любишь его, Тобирама, — Хаширама оторвавшись от брата, подобрал бесхозный хаппури рядом с ним, — он тебя тоже. — Я не теряю себя? — Ты приходишь к себе, прими себя, — покрутил он шлем в руках, затем, плавно опустил его на голову брата:туда, где ему место, — и будь собой.

***

Он очнулся, сжимая в руке чужую руку безжалостной, мёртвой хваткой. — Кто ты такая и где я? — Его ли это голос? Казался чужим:ослабленный и упавший, — ответь, или сломаю тебе руку. Он лежал на не очень удобном настиле, на футоне твёрдом и тонком; он увидел над собой склоненное испуганное лицо женщины. Молодая девушка, имевшая добрые помыслы обработать раны, посмотрела с ужасом, затрепыхалась, и, едва отвоевав свою руку, завизжала истошно и выбежала из комнаты. — Ха, женщины…никогда я им не нравился… Комнату в полумраке не разглядеть, да и зрение мутноватое, но он точно не умер, но и не дома. Странно… Сначала он подумал, что немного заспался после долгого и очень неприятного кошмара; ему сейчас было не по себе и болело всё. Ему совсем не хотелось вставать, спокойно лёжа на футоне, хоть и на жёстком, разглядывал он внутреннее убранство и прислушивался к шуму отдалённой возни. На стуле у кровати лежала его одежда — её, видно, привели в порядок и заштопали, пока он валялся без сознания — он приподнял одеяло и…он был обнажённый полностью:весь его корпус обмотан бинтами. Дверь противно заскрипела, за ней образовалась старческая, придерживающая свечу рука, а за ней явился сам человек, оказавшийся стариком, судя по мимике и улыбке — добренький и безобидный. — О, ты очнулся, — повеселел он тут же, — не вставай, лежи, не двигайся, мне надо проверить кое-что… Старик аккуратно приземлил свечу на столик рядом, пламя заволновалось, от чего лицо старика разрисовалось тенями:морщины смягчились от улыбки, черты его были уставшими, видимо, от тяжёлой жизни. — Где я… — Видать, судьба у тебя особенная, — без злобы усмехнулся он, — или участь, ты выжил, но рана едва тебя не доконала, найди я тебя позже, истёк бы…но ты невероятно стойкий, хоть и был на волосок от гибели…я заштопал твою рану, также крови влил, благо, твоя группа совпала с группой моей дочери…а вырос ты сильным, всё же, юноши из клана Учиха поражают. В старике, с виду едва державшему даже подсвечник, Мадара никакой чакры не почувствовал. В мире очень мало целителей, кто управляясь лишь одними руками, физически и механически лечили людей, тем более на таком уровне.  Старик точно не простой, но почему он торчит в захудалой местности? Ему бы идти служить в более достойных местах, реализуя свой потенциал на максимум. Хотя, может он тот отшельник, живущий в лесу, о которых говорят, что им достаточно жить простой жизнью, будучи не от мира сего. — Откуда тебе известно, кто я? Ему даже не пришлось прибегать к грозному голосу — севший и упавший — он итак звучал угрожающе. — Так, — указал старик на вещи, — твоя одежда и эмблема, ты же Учиха? Такой молодой, а такую рану получил, судя по шрамам на твоём теле не в первой… — Знаешь мой клан? — Я был весьма способным целителем, и рану зашью, и кровь перелью, это сейчас я дряхлый старик, а тогда служил у самых высокопоставленных людей, однажды, принимал два последних рода у жены главы клана Учиха, она уже не могла родить естественным путём, — задумался он, потом продолжил, — вдруг, одним из этих детей был ты? Ты меня не помнишь? — Почём мне знать, правду ты говоришь или нет. — Закатил глаза Мадара. — Твоя мама была очень доброй и мягкой женщиной, а ты Изуна, да? Или… — Мадара. — О, ты так вырос! Ты родился таким крепким, а как поживает твой… — Его больше нет. — Желая закрыть тему, он процедил это очень резко. — Дурной ты старик, как я по-твоему должен тебя помнить, если был новорождённым… Мадара вспомнил ненароком свою маму, чей образ давно притупился в его сознании. Она была очень мягкой, ласковой, любящей, а как же сильно отец любил её, и, сам Мадара любил её не меньше, очень был к ней привязан. Ласка матери — единственная женская ласка, которую он за всю свою жизнь вообще получил от женщины. — Прости, сглупил я… — Замявшись, опустил взгляд старик, — теперь я живу свободно, хоть и был в бегах долгое время, думается, обо мне забыли. — Что же ты натворил? — Сухо поинтересовался Мадара. — В молодости я был на службе у влиятельного человека, но он был жесток, запытал пленного воина до смерти, а я такой, что хочу лечить и спасать всех без исключения, потому не дал погибнуть и спас его, но… — спустя паузу он нашёл в себе силы на рассказ, — он раскрыл истину, парня, которого я спас, он убил на моих же глазах…а меня велел следом казнить и запер до утра, но его сын освободил меня и уговорил сбежать, вот он был добрым мальчиком. — Жизнь тебя помотала, старик, мир не ценит доброту, к тому же, ты спас врага, — намереваясь встать, сжал кулаки Мадара. — Спасибо, я вознагражу тебя как следует, но мне надо вернуться домой, и, ты ли раздел меня? Ну ты, старик, даёшь, штаны мог не стягивать… Тело Мадары наливалось невыносимой болью, но жаловаться не годилось; он помалкивал и, стиснув челюсти, терпел что было сил. — Раздевал не я, моя дочь, — уточнил он, — а вот уходить тебе рано, следует отлежаться. Дочь? Ха. Лучше бы старик, конечно, сам — не то что бы его это смущало — как-то оно неловко, всё равно. А он ей чуть руку не вырвал, с корнями, что та, скорее всего больше не захочет его не то что трогать — видеть. Ладно, по-честному, его это мало волновало, что какая-то там чужая девка, пусть и спасшая его, напугалась его до смерти. Так было всегда. С женщинами он только спал, а те, в свою очередь, не донимали его просьбами жениться на них, лишь наслаждались его телом и тем, как он был хорош в постели. Вряд ли они в нём вообще видели мужчину, достойного заботы или внимания, а тем более, нуждающегося в эмоциональной близости больше, в разы больше, чем в сексуальной. Так и думал всегда, что дальше секса ему нечего предложить. На этом всё. Очень уместно он вспомнил, как Хаширама говорил «к тебе, друг мой, женщин вообще не стоит подпускать, у тебя ни манер, ни мягких рук». Единственный, с кем он хотел быть обходительным — младший Сенджу. Вообще, Мадара хотел бы подарить Тобираме весь мир, где не было бы войн, абсолютно безвозмездно. Даже если он ему в ноги бросит весь мир, Тобирама не будет должен ему ровно ничего. Повезло ему с Сенджу, кто его принимал таким, какой он есть, может, терпел? Его паршивый характер, несдержанность и грубость, даря в ответ ласку и поддержку. Тобирама точно к нему неравнодушен…такой чуткий и заботливый:рядом с Тобирамой, Мадара возвращался к самому себе. Мадара скучал по нему безумно. Как он там? В порядке ли он? Он прикрыл глаза, соглашаясь, что сейчас он и правда не в состоянии даже присесть, а долгий путь и подавно не осилит. Только он прикрыл веки, как на обратной стороне образовался знакомый стройный силуэт, казалось, даже запах ударил в нос — ласковый аромат его тела, особенно ярко выраженный у основании шеи — а именно молочный, медовый, приторный… — Нашёл меня где? — На опушке леса, совсем близко от дома, бледный и холодный, лежал ты ничком. Мадаре полегчало. Слава богу, старик не наткнулся на него среди могильника, который он устроил как только чакра закрутилась — не зря дожидался, чувствовал, что вот-вот, силы возвратятся — впрочем, будто запасённая про чёрный день сила хлынула из него:то ли так разгневался, то ли просто утратил контроль, но измял он там всех, кроме пяти-шести человек, которым таки удалось сбежать. Гнусные мудаки, на него ещё орали, мол, трус ты, Учиха. От воспоминаний аж заскребло внутри, пришлось сжать зубы, чтобы не выругаться по-грязному. Поверят ли, что он сорвал переговоры, возможно, развязал войну? Думать о политике физически не моглось, а вспоминать Каге тем более — тошнило, что он готов это сделать на себя и спать дальше. — В мире тихо, старик? — Не понятно, живу тут я, да несколько домов, человек тут двадцать от силы, мы все изгнанники да беженцы, живём бок о бок выручая друг друга, а вот в соседней деревушке беспокойно, там орудуют шиноби вот уж сколько дней, ищут что-то, или кого-то… — Не знаешь, откуда они? — Этого не знаю. Мадара надеялся, очень надеялся, что это была Коноха, но одной надежды мало, вдруг враги, что рыскали весь лес, намеренные отыскать и добить… Чакра у него функционировала как прежде, но на всякий, стоило бы своё присутствие приглушить:ему всё равно на себя — очень не хотелось подставлять старика. — Ты так молод, хоть и вырос, совсем ещё мальчишка, — ха, смешно, принял бы за оскорбление, но Мадара точно моложе старика, — женился ли ты, детей завёл? Мальчишка? Мадара примерил на себе это определение — был ли он обычным мальчишкой? Думалось ему, что нет. В родительском доме, с ответственностью на плечах за младшего брата, перед отцом, надежды которого нужно было оправдать, с оружием на поле боя, безжалостно расправляясь с врагами — мальчишкой он не был никогда. Возможно, только с Хаширамой, которого он предал ещё тогда, будучи ребёнком, отказавшись от их бескорыстной дружбы и общей мечты. Если бы он тогда не повёл себя как мальчишка, может, мир сейчас был бы другой, а Изуна жив…эти мысли ранят сильнее любого клинка. Вообще-то, любил он подурачиться в детстве, потом он вёл себя всю жизнь не как мальчишка, а больше как мудак — высокомерный и эгоистичный — служащий не делу, а собственному имени. Тогда-то он начал терять себя… Едва ли он станет таким же добрым стариком, как этот, скорее всего, будет сварливый и вредный? Но надо дожить до этого. — Не в этом мире, старик, — усмехнулся Мадара сквозь боль, — я не собираюсь заводить детей, где одни войны да смерти. — Ох, Мадара, ты мыслишь совсем по-иному…выпей, — подвёл он пиалу к пересохшим губам, — и поесть бы тебе, моя дочь тебя накормит… — Нет уж, — отпил он горечь, сморщившись, немного подавился в знак протеста, — никто меня с руки кормить не будет, я сам. Старик расхохотался; смеркалось, а Мадара быстрее хотел быть на ногах и добраться до Тобирамы.